На Окраине

Я приближался к школе. На дворе стояло темное зимнее утро. Снег медленно падал с неба, словно светлячки — легкий, почти невесомый, он ловил свет от старых, тусклых фонарей. Посмотришь вперед — увидишь разваленные тротуары, ямы и выбоины, едва прикрытые свежим снегом.
Я шагал по улице, холодной и пустой, словно ворон, затесавшийся среди чужих стай. Под ногами хрустел снег, будто подчеркивая: ты здесь, и выхода нет. Это был незаметный, крошечный городок, где даже в час пик улицы оставались безлюдными. Черные, мрачные фасады домов сливались с тенью. Деревья под фонарями превращались в зловещие арматуры — изогнутые, рваные, будто исковерканные ударами судьбы. Лишь еле заметные сосенки с елями сохраняли в себе признаки жизни.
Но стоило подняться ветру, как снег начинал кружиться в маленьких вихрях у самой земли. И тогда становилось понятно: ничто не спасет ни меня, ни этих молчаливых обитателей. Я поднял взгляд к небу — оно, как всегда, скрывалось за тучами. Ветер ударил в лицо, вызывая раздражение кожи, а снежинки липли к ресницам, будто не желая впустить взгляд в этот безрадостный пейзаж.
Половина пути была пройдена. Осталось совсем немного. В таких городах время теряет очертания — кажется, будто оно остановилось, и ты находишься в пространстве между сном и реальностью. Но как только приближаешься к зданию школы — всё исчезает. Возвращаются звуки: крики, смех, разговоры школьников. Я снова здесь. В том самом месте, что подарило мне и хорошие, и плохие воспоминания. Но главное — заставило чувствовать себя живым.
Руки в перчатках вспотели, пытаясь сохранить тепло, но холодный ветер всё равно пробивался сквозь вязаную ткань, оставляя на коже ощущение противного смешения холода и тепла. Я не чувствовал ни тревоги, ни страха — вообще ничего.
Подойдя к старому, почти развалившемуся зданию, я взглянул на него. Желтое, облупившееся, с осыпающейся штукатуркой, в трещинах и пятнах времени. Краска вместе с гипсом отлетала кусками, обнажая кирпичи. Школа стояла, словно человек, узнавший о смертельной болезни — не борющийся, не ждущий чуда. Только конца.
Вокруг — всё то же. Школьный двор, лавочки, клумбы, кривой фонарь. Я вошёл в этот «полумертвый дом», сдал одежду в гардероб и направился в свой класс. Идя по коридору, не заметил ничего нового. Только ощущение — будто на меня смотрят. Презрительно, с насмешкой. Я знал, что это не так, но чувство не отпускало.
Вошёл в класс и сел на привычное место — вторая парта второго ряда. Почему именно она? Привычка. Всю школу я просидел именно там. Одноклассники, как обычно, вышли из кабинета за пару минут до звонка, чтобы с пафосом опоздать. А я остался ждать друга.
Прозвенел звонок. Мой друг так и не появился.
На уроке я всё же спросил у учительницы, по совместительству — нашего классного руководителя:
— Извините, а где Влад? — тихо спросил я.
— Не знаю, — ответила она. — Он должен был прийти сегодня. Мама ничего не сообщала.
Куда же он пропал? — подумал я, и внутри что-то ёкнуло. Так просто это оставлять я не мог. Я не собирался учиться без достойного соперника. Но размышления прервал шум — в класс вошли опоздавшие. Учительница поворчала на них — всё как всегда. Все привыкли.
— Так, сегодня у нас трудная тема — план сорокового параграфа, — начала она.
— А это на оценку? — лениво спросил один из одноклассников, вбросив очередную несмешную шутку.
— Хватит разговоров! У вас всего по одной оценке, а до каникул — неделя. Так что работаем, — сказала она уже с раздражением.
Я сидел, глядя в учебник истории. Когда-то это был мой любимый предмет, но теперь он казался пустым. Всё теряло смысл. Делать что-либо не хотелось. Разве что помочь одноклассникам, которые всё равно весь урок проведут, уткнувшись в телефоны. Благо я свой не ношу — ничто меня не отвлекает. Спустя двадцать семь минут я закончил. Протянул свою тетрадь с характерным, трудноразборчивым почерком ребятам с последних парт. Хорошо, что они уже умеют читать мои каракули.
До конца урока оставалось минут двенадцать. Я огляделся. Потолок — старый, потрескавшийся, лампы держатся на честном слове. Портреты правителей, висевшие вдоль стен, смотрели так живо, будто следили за каждым моим движением. Это немного пугало. Окинув взглядом класс, я отметил, как по-разному были одеты одноклассники: спортивки, будничная одежда, кто-то даже в зимней куртке. Но мне было всё равно. Нужно было написать Владу, как только доберусь домой.
Прозвенел звонок — теперь математика. После пандемии алгебру и геометрию объединили в один предмет. Просто «математику». Зачем? Кто знает. Наверное, так проще. Пандемия ушла, а странности остались. Я не знал, чем себя занять. Вокруг было суетливо, будто шторм: двое друзей пытались флиртовать с девчонками из третьего ряда, другая компания ушла на лестницу, чтобы курить и сидеть в телефонах. Девушки с первого ряда болтали и смеялись. Всё как всегда.
Каждый день одно и то же. Всё до боли знакомо, всё наскучило. И вдруг — неожиданно для всех и особенно для меня — в класс вошла незнакомая девушка. Спокойно, будто так и надо, села рядом со мной: больше мест не было. За ней вошла классная руководительница и объявила, что у нас новенькая. Никто особенно не отреагировал. Кроме меня. Мне, как обычно, захотелось сказать какую-нибудь глупость. И я сказал:
— Вы что, а как же Владислав? Когда он придёт — ему ведь некуда будет сесть!
— Когда вернётся — тогда и будем решать. А пока сиди с ней, — ответила учительница без особого энтузиазма.
— Тебе совсем без друга не живётся? — спросила новенькая.
— Без него тут особо нечего делать, — пожал я плечами. — Мы с ним постоянно спорили, соперничали. А без этого... скучно.
— Значит, любишь соперничать? — с интересом произнесла она. — Думаю, я смогу поддержать тебя в твоих «развлечениях».
Мы посмотрели друг на друга — спокойно, будто давно знакомы. Её взгляд был скептичным, но не злым. Просто внимательным.
— А зовут-то тебя как? — спросил я, немного недоверчиво.
— Ева.
— Я Глеб.
Я присмотрелся: её глаза были преимущественно серыми, но в них блестели отблески голубого и зелёного. Почти как у меня. Только мои — скорее бледно-зелёные. Волосы — русые, длинные, собранные в хвост. Чёрные джинсы, белая рубашка и... кроссовки. К образу не подходили совсем. Позже я спросил об этом. Оказалось — другой сменной обуви просто не было.
Учебный день подошёл к концу. Я так и не произнёс с Евой ни слова. Только к выходу из школы она догнала меня.
— Ты забыл учебник, — сказала она с лёгкой улыбкой и протянула литературу. — Какой же ты рассеянный.
— Да уж, память у меня не из лучших, — смущённо ответил я, принимая книгу.
— Ладно, пока тогда, — попрощалась она.
— Прощай.
Мы пошли в одном направлении. Судя по всему, живём поблизости. Странно, но приятно идти с кем-то рядом. Мы молчали, но молчание не было тяжёлым. Снег хрустел под ногами, воздух был холодным, но чистым. Всё казалось... правильным.
Вскоре я подошёл к дому Влада. Остановился. Внутри что-то оборвалось. Дом выглядел иначе. Я не узнал его. Нет, адрес тот же. Место — верное. Но дом... Дом был другим.
Там, где вчера стояло старое, деревянное, ветхое здание, сегодня красовался аккуратный кирпичный дом. Двухэтажный, новый, будто вырос за ночь. Я замер. Может, ошибся? Нет, я знал это место. И друга своего знал.
— Проводил? Тогда теперь можно и по-настоящему попрощаться, — сказала Ева, подходя ближе.
Я протянул ей руку. Она ответила тем же. Мы пожали руки, коротко попрощались. Я обернулся — она открывала калитку и входила в тот самый, чужой мне, кирпичный дом.
Что происходит?..
Я свернул к своему дому, к старой панельке. В голове пульсировала тревога. Я ведь помню, как всё выглядело. Адрес, обстановка, даже запах в подъезде. И друг. Он был. А теперь — исчез. Завтра я должен в этом убедиться. Если всё правда — нужно что-то делать. Что? Пока не знаю. Кошмар какой-то...
Я шёл знакомыми улицами, через дворы, по разбитым тротуарам. Переходя дорогу, вспомнил лето. Тут всегда лужа — точнее, целое море. Сейчас всё укутано снегом. Хорошо, что зима.
Вот и мой дом. Точнее — родительский. Сегодня их нет. У обоих дежурство. Врачи. Эта профессия всегда непроста.
Через пару минут я уже был дома. Переоделся, прошёл в комнату. Впереди не было ничего. Просто еда. И безделье. Полдня безделья. Так я пробездельничал весь оставшийся день.
На следующее утро сидел за столом и думал. Чем заняться? Пойти на улицу? А зачем? Там делать нечего. Но и дома сидеть надоело. Душно от собственных мыслей. Пожалуй, лучше выйти, чтобы просто посмотреть на наш старый, разваливающийся город.
Я отдернул шторы. За окном — серый двор, занесённый снегом. В нём бегали дети. Кто-то лепил снеговиков, кто-то устраивал настоящую снежную войну. В их фантазии это превращалось в великое сражение, настоящее веселье. Им было весело. Мне — нет. Я вышел в прихожую, оделся. Погода по зимним меркам тёплая. Оделся легко. Было ещё темно. Раннее утро. Солнце только собиралось появиться. Я шагал по улицам родного поселка. Он так и называется — Окраина. Да, звучит не случайно. Здесь всегда много снега и осадков. И всё это — в месте, где, по идее, не должно быть слишком холодно. Но климат у нас особый. Камчатка. Мне здесь комфортно. А вот другим — нет. Кому ни скажи, все хотят уехать. Говорят: "Здесь нет будущего, нет смысла". Но ведь смысл внутри. В человеке. Если не найдёшь его здесь, то не найдёшь и в столице.
Сюда часто приезжают вахтовики, чтобы порыбачить в море, которое всего в двадцати минутах езды. Дорога туда хорошая, одна из немногих таковых. Рыба и даёт хоть какой-то приток денег. А если закроют и это... что тогда? Посёлок вымрет. Сгинет, как Воркута. И мне страшно представить, что в этом забвении я останусь.
Но всё же, Камчатка уникальна. Здесь всё другое. Даже еда. Мой рацион в основном состоит из морепродуктов: их можно купить за копейки или выловить самому. Просто и вкусно. Разве не прекрасно?
Я встал на бетонный блок, раскинул руки и поймал ветер. Он дул с моря, пронизывающий, ледяной. Для кого-то он был бы враждебным, нестерпимым. Но мне было хорошо. Потому что этот ветер дует только здесь. И больше нигде. Я стоял, абсолютно спокоен, и вдруг... мысль. Мысль о нём. О Владе.
— Стоп... — произнёс я вслух. — Я ведь не сумасшедший. Он не мог просто исчезнуть. Вертолёты отсюда летают по расписанию, а он пропал не в день, когда есть рейсы. А дом? Что с домом? Как так вышло? Почему я не подумал об этом раньше? Слишком странно. Я что настолько забывчив? Или мне просто всё равно? Нет... нет. Я не такой. Или всё-таки такой? Нельзя ждать, пока что-то снова произойдёт. Но что делать? Я ведь не знаю, с чего начать. И почему, когда я думаю о нём, я не могу вспомнить его лицо? Я ведь знал его! Хорошо знал! Лицо друга невозможно забыть...
Я говорил сам с собой, будто пытаясь удержаться в реальности. Что тогда произошло? Позади меня послышались шаги. Хруст снега. Сердце сжалось. Мне стало жутко. Убежать? Обычно я так и поступаю. Но сейчас — не смог. Будто бетонные гири к ногам привязали, чтобы потом с ними утопить в нашем бесконечном море. Я чувствовал чьё-то присутствие. Оно было рядом. Но объяснить его невозможно. Просто... оно было. Сердце бешено колотилось. Удары эхом отдавались в горле. Небо над головой потемнело, будто кто-то выключил свет. Галлюцинация? Возможно. Но она была ужасающе реальна. Ветер вдруг стал ледяным, как будто иглы вонзаются под кожу. И тут... На моё плечо легла рука. Не человеческая. Сухая, костлявая, вытянутая. Будто её собрали из ржавого железа и старого, гниющего дерева. Я застыл. Не мог дышать. Даже не мог подумать. Только одно: это не сон. Это не сон... мне по-настоящему страшно. Если бы это был обычный кошмар, то я бы смотрел на него отстранённо, спокойно. Я так часто вижу сны. Но сейчас... это не то. Это другое. Всё по-настоящему. Кто прикоснулся ко мне?.. Сзади вдруг потянуло резким запахом: гнилью, мокрым деревом, тем самым, что веками лежит на дне моря. Рука на плече усилила давление. Я начал оседать. Словно сама тяжесть мрака придавила меня к земле. Я рухнул — прямо на копчик, на твёрдый, намерзший лёд, который никто не убирал уже долгое время. Боль пронзила позвоночник. Мне показалось, что я сейчас умру. Но страшна была не смерть. Страшно было то, что может её принести. Мысли крутились в голове быстрее, чем успевало идти время. Перед глазами пронеслась жизнь — не в образах, а вспышками, обрывками чувств. И вдруг... голос. Такой, будто его издаёт нечто гигантское, древнее, не принадлежащее миру живых. Он не говорил, а он вибрировал, будто сам воздух зазвенел от низких, гулких звуков. От него уши заболели, и волосы встали дыбом.
— Докажи мне, что ты хочешь жить... и я отпущу тебя, — произнёс он.
Услышав это, я вспомнил всё. Всё, что пережил. Всё, что чувствовал. И понял: жить дороже, чем бояться. И если терять нечего, то можно рискнуть. Я собрал остатки воли в кулак и заставил себя двигаться. Казалось, сама реальность сопротивляется. Как будто я двигаюсь сквозь вязкую, незримую силу, потустороннюю, безликую. Но я шёл. Вернее, пытался бежать. Медленно. Неуклюже. Словно через трясину. Но с каждой секундой — всё быстрее. Пять метров. Я не успел пройти и пяти метров. Та самая рука, сухая, мёртвая, метнулась вперёд и схватила меня за ногу. Сжала икру. Щелчок. Я услышал, как кости ломаются. Боль была такой, что мир поблек. Наступил болевой шок, тело ещё двигалось, но мозг пытался сбежать. Я знал: боль вернётся. И она будет сильнее. Так и случилось. Я начал ползти. Руками, одной уцелевшей ногой я еле-еле хватался за землю и полз, как зверь. Оставляя за собой кровавый след на снегу. И вот боль хлынула обратно, как волна. Захлестнула с головой. Я закричал. Крик был нечеловеческим, сильным, истеричным. Я бился в судорогах, как раненное животное. Слёзы лились, смешиваясь со слюной. И никто... никто не услышал. Казалось, сам звук моего крика сжигает мне уши. Я будто оглох от себя самого. От собственного страха. От той боли, что вылезла наружу и не собиралась уходить. Боль была такой сильной, что мысли просто вытекали из головы. Всё исчезло: и время, и память, и даже страх. Осталась только невыносимая пульсация, рвущая изнутри. Я забыл обо всём. Но стоило мне открыть глаза, и я увидел его. Монстра. Он возвышался над землёй, как живая башня, по росту он был с пятиэтажный дом, у которого стоял. Его силуэт был неясен, как будто создан из тени и тумана, но всё равно отчётливо ужасающим. Я опустил взгляд и увидел недалеко от себя люк, ведущий под землю. И в ту же секунду понял: придётся пробраться туда, чтобы сбежать. Я упёрся руками в обледеневшую землю, оттолкнулся уцелевшей ногой и рывком полетел вперёд. Почти кувырком добрался до люка. Сердце билось в горле, каждая секунда тянулась вечностью. Монстр... не двигался. Он просто стоял, опираясь на стену дома. Он наблюдал. Почему он не добивает меня? Зачем дал убежать? Ответов не было. Я принял решение спрыгнуть в люк. Схватился за крышку, отодвинул её и упал внутрь. И я полетел вниз. Прямо на деревянные колья. Всё было слишком быстро. Слишком реально. Я не успел ни схватиться, ни замедлиться. Просто падение. И вот — колья. Они вошли в тело, будто оно мягкая ткань. Спина, ноги, рука... даже череп. Кровь сразу пошла ручьём. Она стекала по дереву, по стенам, по самому мне. А боли... уже не было. Только ощущение, что всё закончилось. Я начал угасать. Мир темнел. Всё стало лёгким: тело, мысли, даже дыхание. Оно... прекратилось. Вот и всё, думал я. Конец. Никаких продолжений. Темнота. Пустота. Не было ни света, ни ощущений. Ни времени, ни меня самого. Я не существовал. И вдруг... Толчок.
Лёгкая боль в затылке, будто кто-то резко стукнул по голове. Потом — холод вдоль шеи. Он пробежал, как разряд. Я вдохнул. Судорожно, резко — будто впервые. Открыл глаза. Я лежал на том же месте, откуда начал. На снегу. Ветер был прежним. Двор — прежним. Но что-то изменилось. Я. Я изменился.
— Что? — вырвалось первым. — Что это вообще было? — Вопрос не имел адресата. Он просто вылетел, как крик изнутри. Остальные мысли остались в подсознании, глухо стучали где-то там, в глубине, как несвязные голоса. Я всё ещё лежал. Не двигался. Не понимал, что делать. Тело замерло, а разум был словно под обстрелом, мысли бегали, мешались.
Глаза были широко раскрыты. Я просто смотрел в серое небо, пока холод медленно не начал забираться под одежду. Холодно. Внутри и снаружи. Надо было подниматься. Я попытался встать. С трудом. Ноги тряслись, будто в лихорадке, руки — тоже. Всё тело дрожало, как после лютого испуга или переохлаждения. Пару раз я почти рухнул — лёд под ногами был предательски скользким. Каждый шаг напоминал попытку удержаться на наклонной крыше во время урагана. Но я всё же встал. На ноги. Дышал тяжело, как будто пробежал километров десять без передышки. Окинув взглядом небо, я понял: прошло совсем немного времени. Минуты... а может — секунды. А казалось, что вечность.
— Что это только что было? — снова мелькнуло в голове. Я не мог выкинуть этот вопрос. Он засел, застрял и не выходил. Я сошёл с ума? Возможно. Но вероятность мала. Слишком мала. Всё ведь было... реальным. Слишком реальным, чтобы быть просто игрой воображения. Мысли метались, как птицы в клетке. Бестолку. Ни одна не становилась ясной. Я не мог их упорядочить.
— Ладно. Сейчас главное — дойти домой, — сказал я себе. — Думать будем потом. — Я с трудом сделал первый шаг. То, что я был в шоке — это ничего не сказать. От шока всё тело дрожало. И дело было не в холоде, его я вообще не чувствовал. Будто тело отключилось от внешнего мира. Лишь мысли... они не давали покоя. Всё происходившее не отпускало. Прошло какое-то время. Я уже подходил к дому. Открыв подъездную дверь, я буквально взлетел по лестнице. Широкими, быстрыми шагами, будто спасаясь от чего-то невидимого. Половина пути позади. Потом ещё немного, и вот я уже стою у своей двери. Родители, к счастью, ушли после моего выхода на прогулку. А значит, у меня есть немного тишины. Время на раздумья. На разговор с самим собой. Я прошёл в зал. Сердце всё ещё колотилось. — Значит так! — выкрикнул я, будто отдавая себе приказ. — Если... если об этом никто не говорит, значит, никто не должен знать, потому что, если кто-то заговорит, его примут за сумасшедшего. Отправят в психушку. Да! — Я заходил туда-сюда по комнате. — А если... если те, кто это переживал до меня, все умерли? Или... исчезли? Растворились? — я остановился. — Растворились... — Пауза. Внутри что-то щёлкнуло. Я вдруг понял. — Точно! — закричал я. — Мой друг... его дом... он исчез! Просто исчез! — И тут меня осенило. Я не закричал. Не бросился биться о стены. Нет. Я просто открыл рот. И застыл. Лицо окаменело, взгляд был пустой. Рука сама поднялась к губам. Я сел на старый диван в зале. — Что мне делать? Что мне делать? Что мне делать? — шептал я себе под нос. Тихо, но надрывно. Всё чаще и чаще, пока не встал. Начал ходить кругами. — А когда следующий трип? — спросил я у воздуха. — Что со мной будет?.. — Тишина. Нет ответа. — Не ответить! — пробормотал я, покусывая губы и глядя в пустоту. Я ничего не понимал. Ничего не знал. Нервничал. Боялся. Я был растерян до предела. Что делать дальше не было ни малейшего представления. Не придумав ничего лучше, я просто лёг на диван. Он стоял в зале рядом с прихожей. Стоило только опустить голову на подушку, как меня накрыли его мягкие, родные объятия. На короткое мгновение я забыл обо всём. Будто вынырнул из кошмара и вдохнул глоток воздуха. Но стоило вернуться мысли о случившемся, как и разум снова проснулся. На этот раз тело оставалось спокойным. Мозг всё ещё крутил события, разбирал их по кусочкам, обдумывал. Но я не заметил, как сон всё-таки взял верх. Я заснул.
Проснулся к вечеру. Мама уже была дома. В квартире пахло чем-то тёплым, домашним, кусным настолько, что желудок отреагировал раньше сознания. Я встал с дивана и по запаху пошёл на кухню. Мама действительно готовила. Это были котлеты (мои любимые).
— Проснулся наконец, — сказала она с лёгким удивлением. — Что тебя так разморило посреди дня?
— Да просто... Лёг и вырубился, — пожал плечами я, отвечая в своём обычном стиле. — Она посмотрела внимательнее, прищурилась:
— Ты не заболел? Бледный какой-то.
— Ну, может, просто...
— Просто? — я чуть помедлил, и, не найдя лучшего, ляпнул:
— Просто бабка дрищит с моста, — сказал я и сам не удержался от смеха. Мама хмыкнула, сдерживая улыбку. Я видел, что это её рассмешило, хоть и совсем немного, но она нарочно не подала виду.
— Как некультурно, — произнесла она с той своей знакомой, слегка гнусавой интонацией и при этом всё-таки улыбнулась.
Я сел за стол. Мама поставила передо мной тарелку с едой. Я ел молча. Аппетит вернулся, но внутри всё ещё горело. Как только доел, сразу ушёл к себе в комнату. Захлопнул за собой дверь. Лёг на кровать. И снова — вспышка. Как снежная глыба обрушилась в голову: пережитое, страх, жар. Всё разом. Кожа покалывала, на лбу выступили капли пота. Дышать стало труднее. Моё тело всегда реагировало на эмоции неравномерно, всплесками. Сначала буря, потом штиль. Я к этому привык и научился с этим жить. Иногда это мешало, но иногда спасало, однако сейчас мешало.
— А если я схожу с ума? — подумал я. — Шизофреники ведь не понимают, что они шизофреники... — и тут, — К врачу! — пронеслось в голове. Но если диагноз подтвердится? Что тогда? В этот момент пришло уведомление на телефон. Я машинально взял его и залип. Пять часов пролетели незаметно. Потом я просто уснул. Проснулся уже утром. Из приоткрытого окна тянуло прохладой. Воздух был чистый, в нём смешались запахи зимнего моря, снега и дыма: кто-то из частников топил печь. Я подошёл к окну, отодвинул шторы. Во дворе было живо. Дети бегали, смеялись. Родители зорко наблюдали, чтобы их не понесло в кровавую снежную бойню.
— Странные у меня мысли с утра... — пробормотал я. На часах было 08:09. Пока у нас встречают рассвет, где-то в Калининграде только ложатся спать. Я выглядел так, будто не спал вовсе, хотя и выспался. В телефоне делать было нечего, ведь всё приелось. В голове ворочалась идея, — Выйти? Погулять? К врачу! В поликлинику! Очередь! — прошептал я самому себе. Мама уже уехала. Я был один. И я был решителен, как никогда. Да, мне страшно, но идти нужно. Я вышел из комнаты и пошёл на кухню. Там были остатки яичницы и сваренный кофе. Немного, но достаточно. Поел и в ванную, чтобы почистить зубы, умыться — привести себя в порядок. Рутины хватило, чтобы успокоиться. Прошло около получаса. Я был готов. Уже одетый, я сидел в прихожей и не мог решиться выйти: сомнения душили, мысли рвали на части. И только одна из них зазвучала отчётливо: "Кто, если не я?". Я встал. Подошёл к двери. Открыл её, спустился. Открыл подъездную дверь и ослеп. Снег и утренний свет били по глазам. Я вышел, щурясь, потом огляделся. Ничего не изменилось. Те же панельки. Те же тротуары. Та же пустота. Пора идти. Я пошёл. Снег хрустел под ногами. Ветер ударил в лицо, он был холодный, злой, будто пытался остановить меня. Свернул налево — сразу же вышел на гололёд. Пришлось обходить. Под елями с ветки сдуло снег — часть за шиворот, часть на лицо, будто сама судьба пыталась меня развернуть и вернуть домой.
— Что может случиться? — подумал я. — Всё, — ответил сам себе. Так, в этих мыслях, я и не заметил, как дошёл до поликлиники. — Ну вот и всё, — прошептал я. — Но расслабляться рано. — Я вошёл. В прихожей меня встретил коврик, мокрый от снега и грязи. Оттряхнул ботинки. Сдал вещи в гардероб, взял номерок. Всё по отработанной схеме. Бумажки я подготовил заранее, положил их в папку, когда собирался. Передал их женщине в регистратуре. Всё как положено. Меня направили на второй этаж. Очередь была короткая, что меня порадовало. Я сел на новенький диван, обитый дешёвым дерматином, и уставился в потолок. Он был старый, потрескавшийся, облезлый. — Сейчас решится судьба, — подумал я. Очередь подошла. Я вошёл. Кабинет был похож на старую серую коробку. Стены — облезлая, а воздух — больничный.
— Садитесь, — сказал врач, не отрываясь от бумажек. Я сел. Молча. — Рассказывайте, — произнёс он, всё так же безэмоционально. Я открыл рот. И... не смог говорить. Вообще. Ни звука. Ни слова. Со стороны я, наверное, выглядел просто замкнутым. Спокойным. Как будто всё в порядке. — Говорить собираемся, или нет? — врач даже не посмотрел. Я понял: я не могу рассказать. Не могу вымолвить то самое. Надо срочно что-то сказать. Любую чушь.
— А что делать, если я мою руки... ну, типа... семьдесят раз в день? — натянуто улыбнулся я, чувствуя прилив стыда. Врач чуть приподнял бровь.
— В вашем возрасте это не редкость. Попей ромашки, успокойся. Повзрослеешь, если не пройдёт, приходи, — сказал он с тем же спокойствием и отмахнулся. Он побеседовал со мной пару минут, выдал вердикт: нервный. И отпустил. Я вышел. И только тогда меня накрыла волна мыслей:
— Что это только что было!? Я не смог рассказать! Даже не начал! Может, я и вправду просто... нервный?.. Слишком нервный... — Руки тряслись. Ноги с трудом держали меня. Я не знал, как жить дальше, но жить надо. Забрав вещи из гардероба, я вышел на улицу. Прошёл по зимнему посёлку, прислушиваясь к дыханию ветра. — Может, просто подышать... успокоиться... — пробормотал я. — Может, это был просто срыв? Просто трип? — Я свернул к бульвару. Он был старый, почти разрушенный, заброшенный. Туда никто не ходит. Только те, кто хочет спрятаться от людей. Или от себя. Он начинался рядом с кладбищем и тянулся метров двести. Заброшенная часть посёлка. Хотя, скажем честно — какой посёлок? Мы давно должны называться городом. И вот я иду туда, где никто не должен быть. Туда, где, может быть, я наконец всё пойму. — А вот и он... — пробормотал я, подойдя к началу бульвара. — Что ж... пройдем-с. — Почти весело. Почти. — Может, на кладбище зайти? — мысль мелькнула и тут же испарилась. — Да ну. Не пойду. Страшно. Тогда уж лучше пойду по бульвару. Да. По бульвару. Я шёл медленно, не торопясь. Времени целый вагон. Деревья стояли голые, как скелеты, облепленные снегом. Тонкие ветви дрожали от ветра. Всё это было похоже на заснеженную декорацию к фильму ужасов. Разбитые бетонные лавки, ограждения клумб из того же материала: грубого, серого. Цветы, которые когда-то здесь росли, теперь были лишь воспоминанием. Из подтаявшего снега торчали засохшие стебли, как ржавые проволоки.
Советское время... Я его не застал. Но оно всё ещё здесь: в бетоне, в кладбищах, в молчаливых улицах. Старики говорят, что тогда было хорошо. Я не знаю. Меня тогда не было. Я могу только догадываться.
— Присяду, пожалуй, — пробормотал я устало. Заприметив более-менее целую лавку, я подошел к ней, смахнул с неё снег и сел. Ветер слабо, но стабильно касался спины, пробирался под воротник. Было прохладно, но не невыносимо. Я поднял голову вверх. Вдохнул. Глубоко. Воздух на высоте был чище, чем тот, что ближе к земле. И тогда я заметил её. Белую птицу. Голубя. Просто голубя... Но белого. Он был такой белый, что казался нарисованным на фоне серого неба. Я не видел таких давно. Может, никогда. Он летел уверенно и растворился вдалеке, в конце бульвара. Мой взгляд скользнул обратно вниз — на землю. И тогда я увидел человека. Он шёл мне навстречу, не торопясь. Высокий, одет с головы до ног в чёрное: пальто, брюки, ботинки. Всё было чёрное, но не шарф, который был тёмно-синий. Почти чёрный. Человек не выделялся на фоне простых людей, не бросался в глаза, но как только ты его замечал, то забыть уже было невозможно. Фигура медленно приближалась, и с каждым шагом я чувствовал, как моё сердце бьётся всё громче. Когда незнакомец проходил мимо, наши взгляды встретились. Я не мог объяснить, почему, но мне показалось, будто мы знали друг друга много лет. Не буквально, конечно, а на каком-то странном, подсознательном уровне. Он смотрел спокойно, внимательно. Словно через меня. После пары секунд зрительного контакта он остановился.
— У вас напуганный и растерянный взгляд... — сказал он негромко. — Такой я видел не у многих. Разрешите присяду? — Я молча кивнул, всё ещё пытаясь осмыслить его интонацию, странную, ровную, без насмешки. Он действительно сел рядом. — У вас почти пустой взгляд, — повторил он. — Такой бывает у людей, которые видели... больше, чем должны были. Но неужели в таком тихом, провинциальном посёлке может быть что-то, из-за чего человек теряет надежду?
— Такие вещи... есть везде, — ответил я. — А вам правда так интересна эта информация? Вы, часом, не врач?
— С чего вы взяли? — губы его чуть дрогнули. Кажется, он усмехнулся.
— Ну, обычный человек не станет так внимательно разглядывать чужие глаза. Разве что врач или экстрасенс.
— А почему сразу исключили экстрасенса? — с явным интересом отозвался он. — Нужно ведь учитывать все варианты, не так ли? — Голос у него был ровный, но в нём звучало что-то большее, чем просто человеческий голос. Скрытое давление. Как будто он пытался не просто поспорить, а вытянуть из меня что-то.
— У нас таких не принимают, — пожал я плечами. — Здесь они никому не нужны.
— То есть здесь в них просто не верят, — уточнил он, и, сделав паузу, спросил, — А вы?
— Не знаю, — признался я. — Некоторые вещи выглядят... подозрительно правдоподобными. Другие — откровенно фальшивыми. Если бы я был экстрасенсом, то точно знал бы, что существую. А пока что всё недоказуемо. А то, что непостижимо, того нельзя ни подтвердить, ни опровергнуть. Разве не так?
— Умно, — кивнул он. — Но ведь есть люди, которые верят в то, что нельзя доказать. Есть те, которые не верят. Что же теперь сомневаться во всём?
— А я и не знаю, — ответил я устало. Он кивнул.
— Ну, как говорил старина Сократ: "Я знаю, что ничего не знаю".
— Почему вы говорите о Сократе так, будто он вам знаком? — прищурился я.
— Ну, — задумчиво произнёс незнакомец, — доводилось как-то беседовать с ним. Интересный был человек. — я уставился на него.
— Вы хотите сказать, что лично знаете Сократа? — Он повернулся ко мне, и в его взгляде сверкнуло нечто тёплое, спокойное и вневременное.
— Можно сказать и так.
— Полезная информация... — кивнул я. — Но, увы, мне пора. Не смогу продолжить наши философствования.
— Хорошо, идите, — ответил он спокойно. — А я останусь тут. Под соснами и елями, здесь хорошо. — я ничего не сказал в ответ. Просто развернулся и пошёл прочь. В голове крутились вопросы: Псих ли он? Или как-то связан с тем существом?
Шаг ускорился сам собой. Я шёл всё быстрее и быстрее, словно пытался убежать от его взгляда, от его слов и от собственных мыслей. И пока я пытался понять, что происходит, уже стоял перед своим домом. Старым, грязным, серым. Всё так же, как и всегда.
— Хэ? — произнёс я, останавливаясь. — Я уже у дома? — посмотрел по сторонам. — Неужели я прошёл через полпосёлка и даже не заметил? Странный день сегодня. Нет, не просто странный, а страннейший. — сказал я это вслух. Да и что такого, вокруг никого. Можно и крикнуть, если захочется. Хотя... лучше соблюдать нормы приличия, даже если ты разговариваешь только с самим собой. Нормы нормами, а шиза по расписанию — такой философией он жил с того самого дня, как впервые «сорвало крышу». Ирония была его бронёй. Даже в самых тяжёлых, самых абсурдных ситуациях, особенно в них, он цеплялся за неё, как за спасательный круг. Главное, чтобы вся жизнь не превратилась в шутку. Он это понимал. И именно это пугало сильнее всего — превращение жизни в комедию. Это как будто неведомое, безликое существо протягивает к твоему мозгу ледяную руку, медленно, почти ласково, а потом, со смехом, с дыханием могильного сквозняка, забирает тебя в никуда. И ты продолжаешь жить: ходишь, ешь, говоришь, но уже не понимаешь ничего. Так и начинается комедия, которая, как правило, заканчивается трагичным концом. Тем временем парень приближался к дому. Всё ближе. Всё тише внутри. Мозг будто выключался, отдавая управление телу. Он коснулся двери подъезда, потянул за ручку. И тут услышал голос. Знакомый до дрожи.
— Ээээй. — он обернулся и впал в ступор. Перед ним стоял Владислав. Его старый друг. Тот самый, с которым они воровали еду у первоклашек, шутили, бродили без дела. Настоящий Влад. Как живой. — Хэээй, — сказал Влад, подходя ближе. — На тебе лица нет. Что, призрака увидел?
— Да ты... — начал Глеб, но не успел закончить. Сбоку раздался другой голос. Женский.
— Что со мной? Что, стрелки криво сделала? — сказала девушка и, достав зеркальце, принялась изучать своё отражение. — Молчание. Он замер. Она продолжила.
— Блин... реально криво. Как я в таком уродстве вообще вышла?
— Полностью согласен. Как так можно? Можешь не благодарить за информацию, — протараторил парень, почти на автомате, с истеричным оттенком в голосе. — А ты что хотела?
— Да так... — девушка посмотрела на него. — Уже ничего. Увидела тебя, хотела погулять позвать. Но с такими стрелками... пойду домой переделывать. Мне ещё идти. Ну и ладно. Сегодня, видимо, не судьба. Пока.
— Пока. — Она ушла, а юноша рванул в подъезд. Он вытирал со лба пот, липкий, холодный. Сердце билось с такой силой, что его стук отдавался эхом по лестнице. Мысли рвались наружу. Словами. Осколками. Он бормотал. — Что... это... было? У меня опять галюны? Я ничего не понимаю. Неужели я и правда... шизик? Или я просто... слишком чувствительный? Да какой там! Только что передо мной стоял мужик... а потом... женщина... — Он остановился и замер на ступеньке, начав смеяться. Не громко. Не тихо. Не по-настоящему. Это был смех, который вырывается из трещины его сознания, которая связывала его выдуманный мирок и реальностью. Это был смех, в котором уже не осталось контроля. Смех истеричный, дрожащий, как расстроенные струны. Среди смеха можно было различить обрывки слов.
— Жила-была женщина... и она... была мужик! Ха... ха!.. — и ступеньки, и стены, и собственное тело стали казаться ему разными частями одного бесформенного сна. После истеричного смеха, который длился не более десяти секунд, юноша, наконец, выдохнул. Вытер слёзы рукавом и, стараясь привести себя в порядок, двинулся домой. Шёл он молча, словно в полусне. Через какое-то время стоял у своей двери. Потянулся в карман за ключами, но там было пусто. Сердце дрогнуло. Он проверил другой карман. Там копейки, но не ключи. Началась лихорадочная проверка: один карман, второй, третий, куртка, джинсы, внутренний — ничего. — Чёрт!.. — пробормотал он. — Неужели посеял? Где? Когда? — Он уже начал паниковать, когда краем глаза заметил что-то блестящее у дверного порога. Ключи. — Ох... — облегчённо выдохнул он. — Так-то лучше. Он наклонился, чтобы поднять связку, но в тот же момент дверь квартиры распахнулась. Из неё вышел мужчина лет сорока, с папкой под мышкой и рассеянным видом.
— О, вы нашли мои ключи! Как хорошо. Можете отдать, пожалуйста? — спокойно сказал незнакомец. — Парень замер. Внутри — шок. Но снаружи — ни одного лишнего движения. Он умело не показал растерянности. Взглянул за плечо мужчины и всё понял. Квартира была чужой. Абсолютно чужой. Ремонт не тот. Дверь не та. Обои, пол, запах — всё не его. Он молча протянул связку ключей. И тут заметил, что это вообще не его ключи. Мужчина с благодарным кивком взял связку и скрылся за дверью. Щёлкнул замок. Всё.
Юноша остался один. На том же месте. У своей, но уже не своей двери. Он стоял, не двигаясь. Телефон с собой, как всегда, не брал, поэтому позвонить не мог. Проверил ещё раз номер квартиры. Всё верно. Этаж — его. Адрес — его. Но... не дом. Как такое возможно? Он сорвался с места и побежал вниз по лестнице. Тяжёлые шаги гремели по подъезду, отдаваясь гулким эхом. Сердце колотилось, будто хотело вырваться из груди. На последнем пролёте раздался короткий гудок домофона, это кто-то входил. Или выходил, это не важно. Парень вылетел на улицу и сразу понял, что-то не так. Нет, не так. Всё не так. Дорога перед ним была слишком широкой. Гораздо шире, чем в его дворе. Такой была только одна дорога во всём посёлке: та, что вела к выезду. На самой окраине. Там, где встречают и провожают. Откуда уезжают, и куда приезжают. Там, где стоит памятник отцу-основателю этого посёлка. Юноша застыл. Он не понимал, как оказался здесь, не чувствовал, как шёл. Он просто вышел и оказался совсем не там. Он оглянулся, чтобы примерно понять, куда идти, но внезапно его накрыла волна беспокойства. И, как оказалось, не зря. Сзади шорох и скрежет. Он не успел даже обернуться. В грудь ударила резкая боль, как будто в него воткнули огромный нож. Воздух вышибло, крик застрял в горле. Через мгновение лезвие выдернули обратно. Кто-то пнул его в спину с такой силой, что парень улетел в сторону, врезался в заледеневший сугроб и погрузился в него наполовину. Тьма. Отключка. Девять вечера. Небо без облаков. Яркая, огромная луна смотрела прямо в окно, заливая комнату бело-синим светом. Штор не было, поэтому лунный свет лился внутрь комнаты. От его холодного прикосновения юноша и проснулся. Глаза не хотели открываться. Он с трудом протёр их, приподнялся, зевнул и пошёл к окну, чтобы задернуть несуществующие шторы. Но в этот момент всё вспомнилось. Окраина. Боль. Удар. Снег. Он резко приложил руку к груди. К месту, где его ранили. Ни крови. Ни боли. Ничего. Ни следа. Ни шрама. Даже покраснения.
— Что за... — пробормотал он. Боль была реальной. Снег был реальным. Удар. Шок. Всё это было по-настоящему, а теперь — ничего, как будто тело отказалось признавать, что с ним это произошло. Мысли метались, логика рассыпалась. — Что это всё значит? Кто это был? Почему? — Ответов не было. Только вопросы. Всё больше, всё больше их становилось. Он взглянул на телефон — 21:00. — Утро вечера мудренее... — сказал Глеб вслух, пытаясь себя успокоить. — Думать об этом сейчас бесполезно. Голова не на месте. — Он лёг обратно. Но сон не приходил. Мысли, как рой. Образы, как вспышки: улица, снег, чужие двери, нож, луна, смех. И тут... сон. Темнота. Покой. А потом — голос. Ясный, спокойный, как из глубины: — Приди ко мне... на кладбище. Завтра утром. Сон исчез. Парень вскочил. На улице — рассвет. Синица стучала по стеклу. Солнце пробивалось сквозь окна, отбрасывая длинные полосы света по полу. Юноша тяжело дышал, с трудом соображая, что он только что проснулся. Но голос... Голос остался в памяти. "Приди ко мне. На кладбище. Утром", — это был знак. Или, по крайней мере, он хотел, чтобы это был знак. Он должен был получить хоть какой-то ответ. Без завтрака, не раздумывая, он направился в прихожую. Руки дрожали. Всё тело — в напряжении. Он уже знал, что пойдёт туда. На кладбище. Быстрым взглядом проверил одежду: шарф висел на вешалке, шапка была там же куртка висела на крючке рядом, ботинки стояли внизу. Водолазка и зимние джинсы уже на нём. Остались перчатки и носки. Всё как в боевой сборке. Только это не поход в школу. Это поход в неведомое. После недолгих сборов юноша вылетел в подъезд, хлопнул дверью и понёсся вниз по лестнице. Бег снимал напряжение — хотя бы на время. Пока ноги работали быстрее мыслей, страх отступал. Он бежал без остановки, без сомнений и без мысли повернуть назад. Минут через двадцать он уже был на месте. Старые, ржавые, почти развалившиеся зелёные ворота встречали его у самого входа. Они не просто скрипели, они, казалось, вздыхали. Это было то самое кладбище: забытое, запущенное, отгороженное от мира. Здесь уже давно никого не хоронили. И всё же место жило своей странной, тихой, оторванной ото всех жизнью. Здесь собирались непонятные люди. Слишком молчаливые. Слишком знакомые с тенью. Несмотря на общий упадок, среди заброшенных могил всё ещё встречались ухоженные, о которых кто-то помнил. Кто-то приходил, кто-то ещё считал, что умершие нуждаются в живых. Парень остановился. Он не знал, что делать. Не знал, куда идти. Он знал только одно: ему надо быть здесь. Может, это всё бред. Может, опасность уже рядом. Но сколько раз уже казалось, что вот он — конец, и всё же он оставался цел. После всего, что с ним случилось, что ещё могло удивить? Монстр на пустой улице. Мгновенные перемещения. Пропавшие дома. Искажённые лица. Нет, ничего не делать будет наихудшим решением. И тут раздался голос. Тот самый голос из сна. Он раздался чётко, как будто прорезал воздух. Парень резко обернулся и... застыл. На дорожке между покосившимися крестами стоял Владислав. Живой. Реальный. Тот самый. Влад первым начал разговор.
— Ну что, испугался?
— Ты... куда пропал? Я... я весь... я... на ноги... то есть, на уши... точнее, ты меня... ой! Я... — начал Глеб, сбивчиво, путая слова и задыхаясь от эмоций.
— Ой, ой, ой, — усмехнулся Влад. — Шиза Глеба прогрессирует!
— Сначала ты пропадаешь, а потом меня шизиком называешь?! Тьфу! — воскликнул Глеб, всё ещё не до конца веря происходящему.
— Ладно, — Влад серьёзно кивнул. — Я не просто так пришёл. Не ради болтовни.
— А зачем? — спросил Глеб. Влад на мгновение замолчал. Затем спокойно, будто говорил о погоде, произнёс.
— Я... как бы это сказать... умер. — Некоторое время оба молчали. Потом Глеб, пожав плечами, сказал.
— Эм... ну ладно, — он сказал это настолько равнодушным тоном, что сам этому удивился. — Меня это уже не удивляет. После всего, что было.
— И правильно. Потому что всему, что с тобой происходило есть объяснение, — сказал Влад.
— Значит, ты пришёл, чтобы... объяснить?
— И не только. Будет ещё. Поверь, будет. Скажи, ты много таких историй слышал о нормальных людях? — Глеб вздохнул. Снег поскрипывал под ногами. А воздух вокруг вдруг стал тихим.
— Что значит — что-то подобное?! — взорвался Глеб. — Поясняй! Я не дам тебе уйти без ответов, Влад!
— Глеб, ну не тупи. — Влад закатил глаза. — Что-то подобное — это то, о чём я тебе только что сказал.
— И?! — Глеб шагнул ближе. — Ты думаешь, это хоть что-то прояснило?!
— Я ничего не думаю. — Влад посмотрел прямо в глаза. — Я просто говорю как есть. Если ты не изменишься, если не пересмотришь то, как живёшь сейчас, то всё это будет повторяться. Опять и опять. И всё закончится, мягко говоря, плохо. — Увидев, как лицо Глеба превращается в сплошную гримасу непонимания, Влад раздражённо провёл ладонью по лицу. — Ладно. Объясню проще. — Он вдохнул. — Хватит жить так, как ты живёшь. Я понял это слишком поздно. Вот почему я и исчез. Ты почти пошёл по моим стопам. Почти. Поэтому у тебя есть шанс. У тебя! Пока не поздно. Если ты не изменишься, Глеб... ты умрёшь. И не так, как я, а намного хуже. — Он сделал шаг назад. Тень от дерева проглотила его. — Всё. Я уже сказал больше, чем должен. Разжевал по полочкам. Не обижайся, но дальше ты только сам. Ариведерчи. — Владислав отвернулся и исчез. Просто растворился в воздухе, как будто его никогда и не было. Глеб остался стоять один. В полном непонимании. Он стоял с выпученными глазами, не двигаясь. Ни звука. Ни мысли. Только... пустота. И вдруг подул ветер. Лёгкий, но холодный. Юноша зашатался, попытался сохранить равновесие. Сделал шаг. Потом ещё. Пошёл, медленно, к выходу из кладбища. Шёл и думал, если это вообще можно назвать мыслями.
— Может повториться... Умру... Жизнь поменять... Что это всё значит? — Он пытался прокрутить в голове слова Влада, но всё звучало, как помехи. С одной стороны, всё было логично. С другой, полная чушь. Слишком... размыто. Слишком по-загадочному. А разум Глеба был перегружен, растерян, почти сломлен, и в этом состоянии, похожем на лёгкое похмелье, он вышел из кладбища, не зная, что теперь делать и что всё только начинается. Вот и кладбище осталось позади. Вот и улица снова безлюдная. Такая же пустая, как и мысли юноши. Озабоченный словами исчезнувшего друга, Глеб брёл по дороге один, совсем один. Внутри было странное чувство, которое невозможно было описать. Не боль. Не страх. Не отчаяние. Всё сразу. Или ничего из этого. Разум отказывался работать, потому что был выжат досуха тем шквалом мыслей, который не прекращался с момента встречи с чудовищем. Момента, когда всё стало рушиться.
— Почему я? — спрашивал он себя. — Почему именно со мной? За что? Я же просто жил, как все... — Он не понимал. И даже не знал, сможет ли понять хоть что-то. Слова Влада звучали ясно: не изменишься — умрёшь. Но настоящее осознание, как это часто бывает, придёт к Глебу только тогда, когда будет уже слишком поздно. Он не хотел умирать. Он вообще не хотел думать о смерти. Он ещё не пожил по-настоящему. И тут ему вспомнилась фраза монстра: "Докажи мне, что хочешь жить". Это натолкнуло его на мысль. — А ведь верно... — пробормотал он. Потом резко вскинул голову. — Да ничего не верно! Я столько ещё не сделал!.. Я даже спокойно пожить не успел! Не хочу! Что вы все меня на смерть записали?! — почти вслух, с подступающими слезами, думал Глеб. — Никогда... — выдохнул он. — Никогда бы не подумал, что всё вот так может закончиться... Никогда... Чтоб меня! Влад! За что? Зачем? — Голос его дрожал. И тут он резко закричал, — ЗА ЧТО МНЕ ВСЁ ЭТО НА ДУШУ СВАЛИЛОСЬ?! — Он закричал во всё горло. На пустую улицу. На пустой мир. Ответа не было. Только ветер и снежная пыль, поднимающаяся от земли. После ещё пары бессвязных слов, Глеб, шатаясь, подошёл к одинокому дереву у обочины и обессиленно оперся на него. Он чувствовал, как снова впадает в ту самую пустоту, где нет ничего: ни вопросов, ни ответов. Только усталость. — Ничего не понимаю... — тихо промямлил он, и медленно опустился на землю. Вот он — Глеб. Сидит у дерева. Одна нога вытянута вперёд, другая согнута — на неё опирается локоть. Тело тяжёлое, как будто не своё. Ни встать, ни пошевелиться. Страх, неизвестность, апатия пронизывали его от кончиков пальцев до самой макушки. Эмоции овладели им сильнее, чем когда-либо прежде. Но Глеб не кричал. Не рвал на себе волосы. Не бегал кругами. Он просто сидел. Молча. Глядя в пустоту. Мозг чист. Ни одной мысли.
Пошёл снег. Вокруг стояла мертвая тишина. Глеб больше не чувствовал ни холода, ни тепла. Не было ни страха, ни гнева, ни радости, ни печали. На душе пусто, как будто весь мир умер, а Глеб остался один без смысла, без эмоций, без тела. Но ничто не вечно, и это закончилось. Глаза начали закрываться, руки расслабились, тело склонилось в сторону дерева. Казалось бы — всё. Пальцы замерзли, губы посинели. И всё же, он проснулся в том же положении спустя какое-то время. Те же глаза, только теперь они были какие-то другие.. Глеб моргнул, поднял взгляд и обомлел. Его взор пал на необъятные поля, горы, леса, реки. Краски вокруг были невероятными. Воздух свежий, прозрачный. Пчела тихо улетала от оранжевого тюльпана, что рос рядом. Над головой расположилась цветущая сакура, нежно шелестящая лепестками. Один лепесток упал юноше на лоб. Он взял его в ладонь. Смотрел. Молчал. И вдруг — голос:
— Эх... Всё-таки не вывез ты эту игру, Глеб, — сказал Влад. Голос был немного грустный, но живой, бодрый.
— Не вывез?.. Что ты хочешь сказать?.. — Глеб отвечал тихо, устало, почти шёпотом.
— А то, что как обычно — всё понял, но ничего не понял. Ты, конечно, умеешь думать, но именно это тебя и погубило.
— Да... Это я уже понял. Моя жизнь — сплошные сомнения. Потому я и здесь, а не где-нибудь чаёк попиваю.
— Именно, Глеб. Именно.
— Всё, что я видел — галлюцинации. Вспоминаю всё это, и будто горы с плеч спадают.
— И почему?
— Сейчас я уже не подвержен этим страхам.
— О! Прогресс. Обычно ты бы добавил: "или нет". А теперь — простое "нет". Молодец.
— Спасибо... Но я понял всё слишком поздно. Хотя это уже не так важно. Остался только один вопрос: почему я здесь?
— А, ты про Испытание Смерти? Это я его так называю. Я тоже не прошёл. Испытание — это фильтр. Оно забирает тех, кто несёт слишком много негатива в мир. Но они не умирают, они исчезают, на их место приходит другой человек. Похожий. Только чище. Без этой тьмы внутри. Поэтому никто не замечает замену. Ты заметил, потому что тебя уже готовили.
— Тогда почему учитель помнила? Её тоже готовили?
— Нет. Просто память стирается не сразу, а постепенно, чтобы не было парадоксов. Если стереть всё одномоментно, то родители, друзья, учителя не узнают "нового" человека. А так меняется всё, но незаметно.
— Ясно... Значит, нам уже нечего делать там, да?
— Да.
— После твоих объяснений у меня появились ещё вопросы.
— Слушаю.
— Если я нёс в мир негатив сомнений... то ты?
— Я был тем, кто вечно вставлял свои три копейки. Во всех смыслах. Мешал людям проявляться. Гасил их. Даже не специально.
— Значит, ты давил людей без прямой злобы?
— Да. Таких, как я, много. Ты удивишься, но знакомых по хараетеру здесь найти проще простого.
— Ну что ж... тогда я помедитирую. Тут так красиво. Под сакурой. С тюльпаном в руке.
— Сиди, сиди, а я пойду прогуляюсь. Засиделся, пока тебя ждал. До встречи, Глеб.
— Пока, Влад. — Влад ушёл, а Глеб, вдохнув чистый воздух, сел в позу лотоса. Руки сложил в мудру. Глаза закрыл. Теперь ему не нужны были ни еда, ни сон. Он ушёл внутрь себя. Глубоко. Медленно. Навсегда. Он задавал себе вопросы. Тысячи. И искал на них ответы — в самых укромных уголках души. И он нашёл. Остальным это недоступно. Никто не знает, какие именно тайны открыл Глеб. Известно только одно: он добрался до истины, что была в нём всегда Он обуздал внутреннюю тьму. И стал собой. Те, кто справлялись с испытанием обретали покой, а те, кто нет — оставались в муках. Внутренних. Бесконечных. Глеб выбрал свет.

Конец