Глава 9
— Учитель... как мы попадём домой? Мы ведь всё ещё в Старом Вер'Лаэрне, а наш дом — в другом конце города...
— Слушай, Габриэль, только не обижайся, — отозвался Лоран устало. — Путь до дома — это сейчас наименьшая из проблем. Давайте просто... молча пойдём. Я не знаю, что ждёт нас по дороге, но главное — вернуться живыми. Хотя бы живыми.
Они шли по тёмным улицам Старого Вер'Лаэрна. Осторожно. Тихо. Так, чтобы не привлечь внимания заражённых и не разбудить то, что ещё хуже.
Когд началась эпидемия , Церковь Исцеления перекрыла пути отступления — заперла Большой мост, ведущий в Центральный Вер'Лаэрн. Остальные... покинули укрытия, чтобы поджечь город.
Старый Вер'Лаэрн горел.
Густой, чернильный дым пополз ввысь — как испуганное дыхание зверя. Из глубины переулка выступили две фигуры. Камни под ногами были скользки и влажны, как будто улицы уже давно забыли, что значит принимать живых.
Габриэль шёл первым, прижимая к себе Анну — дрожащую, как птенец. Его челюсть была сжата, плечи напряжены. Он походил на зверя, крадущегося сквозь чащу в ожидании выстрела.
За ним — Лоран. Безмолвная тень. Рука — на рукояти арбалета. Взгляд — приучен к пеплу и крикам. Он знал, как выглядит город, когда тот умирает.
Впереди, в прорехе между развалинами, вдруг зажглось пламя — живое, неровное. Оно вздымалось, как дыхание чудовища. И в этом пламени корчилось нечто обугленное — исполинская туша, подвешенная над костром. Сутулая, искривлённая, с когтями и наростами, как у существа из чумных кошмаров. В этом теле когда-то жила душа.
Вокруг — люди. Или то, что от них осталось. Закутанные в чёрные плащи, с факелами в руках. Они взывали к огню — хором, с яростью, с отчаянием. Их лица плясали в отблесках, искажённые страхом, слепой верой, безумием. Кто-то выкрикивал заклинания на забытом языке. Кто-то стучал посохом в землю — будто вызывал силу, способную очистить... или добить.
— Это... — прошептал Габриэль. Слова застыли на губах. — Это... очищение?
— Нет, — откликнулся Лоран, тихо, с тяжестью в голосе. — Это страх, переодетый в обряд.
Они стояли — молча, как проклятые зрители, перед занавесом пылающего безумия.
Лоран положил руку на плечо Габриэля. Едва ощутимо, как знак. Как предупреждение.
— Ни звука, — шепнул он. — Не смотри в их сторону. Не дыши громко.
Они отступили в тень, скрылись за полуобрушенной стеной старого дома. Сквозь трещины в кирпичах пробивались дрожащие отблески пламени — багровые, как внутренности зверя. Запах жжёной плоти и мокрого пепла впивался в ноздри, как клинок — глубоко и насмерть.
Анна затаила дыхание. Она дрожала не от холода. Габриэль прижал её крепче, заслонил от ветра и взглядов. Его сердце билось так громко, что, казалось, его слышит весь мир.
— Сюда, — прошипел Лоран, указав на узкий проём. — Переулок выведет к южной стороне. Там спуск к реке.
Шаг. Камень хрустнул. Сердце оборвалось.
Один из закутанных обрядников вздрогнул, вскинул голову. Прислушался.
Пламя качнулось — словно от чьего-то вдоха.
Габриэль замер. Ладонь — к губам Анны. Лоран — позади, с арбалетом наготове. Всё решалось в одно мгновение. Смерть, или спасение.
Фигура не двинулась. Снова опустила голову, влилась в хор, продолжила выкрикивать неразборчивые слова, полные боли, ярости и веры без надежды.
— Быстрее, — шепнул Лоран.
Они проскользнули мимо. Шаг за шагом. Тенью за тенью.
Мир сузился до скрипа суставов и собственного дыхания. Даже город, казалось, затаил вдох, позволяя им пройти.
Позади остался огонь. Позади — запах смерти и шепот безумия.
Впереди — ночь и путь домой. Если в этом городе ещё осталось хоть что-то, что можно напоминать дом.
Город, как оказалось, знал, как щёлкать зубами. Узкими улочками они поднимались вверх, мимо площадей, где мёртвые псы лежали с выражением философской тоски. Фонарь качался на цепи, как пьяный старик на исповеди. Камни под ногами скользили — будто кто-то нарочно вымыл их кровью.
Главные ворота, украшенные забытыми подвигами в резьбе, они были закрыты. Лоран выругался. Грязно, с нажимом. Потом ткнул пальцем влево.
— Терраса. Лестница. Через фонтан, потом направо и наверх. Если, конечно, фонтан не ожил и не душит прохожих своими водорослями, — не к месту пошутил Лоран.
Габриэль кивнул. Отвечать не было сил. Анна уснула у него на руках. Словно ничего не происходило. То ли психика крепкая, то ли усталость победила страх.
Терраса была узкой, скользкой. Пахло сыростью, лепниной и мышами. Над головой нависали балконы соборного квартала — некогда роскошные, теперь облезлые, оплетённые плющом.
— Ещё немного — бросил Лоран. — Мы почти у моста.
Мост связывал Старый и Центральный Вер'Лаэрн. Глядел, как позвоночник древнего чудовища — горбатый, каменный, с острыми рёбрами. Ворота, конечно, были заперты. Как всё здесь.
—Заперта —тихо скала Габриэль.
— Вечно ты надеешься, — усмехнулся Лоран. — Как девственница в публичном доме. Всё ждёшь, что обойдётся.
Габриэль прижал Анну, шагнул вперёд.
И тогда услышал.
Сначала — хруст. Мокрый, сочный, как если б ломали кость с хрящами. Потом — топот. Глухой, тяжёлый, как у голодного быка. И, наконец — вопль. Ни лай, ни крик, ни стон — а всё сразу, и хуже.
С балкона обрушилось нечто.
Не спрыгнуло. Обрушилось — тяжело, с мясным глухим звуком. Камни дрогнули. Воздух задрожал.
Существо поднялось.
Огромное. Лапы — как колонны. Рога — в стороны. Глаза — два алых камня, что смотрят так, будто ты им должен душу.
— Вот дерьмо, — выдохнул Лоран. — Инквизитор. Или то, что от него осталось.
— Он охраняет мост? — спросил Габриэль. Хотя знал.
— Ага. Верный пёс церкви. Только теперь кусается сильнее.
Тварь зарычала. Сделала шаг. Камень треснул.
Габриэль поставил Анну позади себя. Лоран щёлкнул арбалетом.
— Ну, — сказал он, — теперь иди туда.
— А можно — просто остаться и сдохнуть?
— Можно, — кивнул Лоран. — Но это уж слишком просто.
Тварь прыгнула.
Габриэль втиснул Анну под балкон — за рухнувшую колонну, где пахло плесенью, старыми листьями и воском. Положил палец ей на губы.
— Не дыши.Не смотри. Не кричи. Если услышишь что-то — закрой уши. Я вернусь. Обязательно.
И почему-то — сам не зная зачем — поцеловал её в лоб.
Потом поднялся. Плавно. Как зверь, который защищает своего детеныша.
Лоран стоял впереди, с натянутым арбалетом.
— У тебя есть план?
— Есть, — отозвался Лоран. В его глазах вспыхнуло нечто. То, что появляется только в самых скверных снах. — Умереть с пользой.
Тварь прыгнула.
Не как человек. И не как зверь. Как нечто иное. Как тень, вылезшая из трещины в камне. С хрипом, с воем, с треском хрящей.
Габриэль ушёл вбок — не отшатнулся, не упал, а скользнул, как хищник или убийца. Быстро. Бесшумно. В его руке блеснуло лезвие — длинное, суженное, с древним клеймом у самой гарды.
Первый удар — в лапу.
Скрежет металла о плоть, и густая, почти чёрная кровь хлынула в сторону, будто чернила из лопнувшего сосуда.
Тварь заревела.
Второй удар — под рёбра. Не силой, а знанием. Как говорил один старый охотник: «Не бей крепко. Бей правильно».
Существо рванулось. Лоран выстрелил — арбалетная стрела вошла в плечо, отбросив его вбок. Но ненадолго. Оно взвизгнуло, заскрежетало рогами о камень — и снова бросилось вперёд.
Габриэль нырнул под удар. Почувствовал, как коготь прошелестел в сантиметре от уха. Вдох — и удар в горло, в тонкую перепонку под костяным щитом. Ещё кровь. Ещё вопль.
— Ты ему нравишься, — крикнул Лоран.
Габриэль облизал губы. Кровь коснулась языка — и внутри что-то вздрогнуло. Не страх. Жажда.
Он знал этот вкус. Знал... и ненавидел.
Но сейчас — не место. Не время.
Тварь прыгнула вновь. И Габриэль понял: или сейчас — или никогда.
Он ушёл в подкат, выбивая из-под лап чудовища камень. Существо завалилось — всего на миг. Этого хватило.
Габриэль вскочил. Два шага — и он у шеи твари. Обе руки на рукояти. И — вниз.
Хруст. Скрежет. Вой, тающий, как пение в пустом храме.
Тело дёрнулось, затряслось — и стихло.
— Ты его убил, — сказал Лоран, подходя.
— Нет, — выдохнул Габриэль, опираясь на колени. — Я его усыпил .
Из-за колонны вышла Анна. Без слов. Глаза — огромные, бездонные.
Габриэль вытер лицо — кровь и пепел.
— Пошли. Нам давно пора домой.
Они стояли перед мостом, как паломники перед вратами святилища.
Каменный, обвалившийся, с балюстрадами, покрытыми мхом и гарью. Где-то внизу плескалась вода — мутная, чёрная, как ртуть из кошмара алхимика.
А над всем этим — гул.
Город дышал. Тяжело, натужно, как старик, чьи лёгкие обратились в пепел.
Лоран сплюнул:
— Мечтал пройтись по центральному Вер'Лаэрну. Площадь, арки, башни... Девушки с лентами в волосах.
Он посмотрел на обугленные фасады. На тени, что скользили за окнами.
— Не так я это себе представлял.
Габриэль молчал. Анна была у него на руках — прижалась крепко, будто звук её голоса мог пробудить ещё одного монстра, спящего в трещине стены.
Они пошли.
И каждый шаг отзывался в тишине, как удар молота.
Площадь за мостом была пуста. Почти пуста .
Фонтан — высохший, в центре.
Статуя целительницы — без головы.
Из трещины в основании вытекала чёрная жидкость, и под ней копошились существа: белёсые, мелкие, с ножками и блестящими спинками.
— Личинки, — тихо сказал Лоран. — Значит, кто-то умер недавно. Или ещё не до конца.
Они двинулись дальше. Мимо развалин. Мимо открытых дверей, откуда тянуло злом и забвением. Ветер доносил обрывки голосов — мутные, как сон.
На вершине лестницы лежало тело. Женщина. Спутанные волосы. Платье в пятнах. Лицо — пустота. Она смотрела в небо, которого здесь больше не было.
— Не останавливайся, — бросил Лоран. — Не смотри ей в глаза.
Наверху воздух стал тяжелее. Не от дыма — от присутствия.
Здесь что-то ждало.
Древнее. Голодное. Терпеливое. Оно питалось молчанием и страхом.
Они вошли в сердце Вер'Лаэрна.
Когда-то — город знаний и исцеления. Теперь — наука выживания.
И плата за эту науку, чувствовал Габриэль, будет страшной.
Сквозь опустевшие своды и трескучие от ветра галереи они шли, как тени в царстве забытых. Ноги вязли в золах. Под каблуками хрустели осколки зеркал, окон, памяти. Пахло ладаном, гнилью... и чем-то железным. Кровь, которой не дали уйти в землю.
Анна молчала.
Лоран держал арбалет наготове.
Габриэль шёл первым. Будто знал путь не разумом — чем-то глубже. Нутром. Проклятием.
— Стой, — прошептал Лоран, поднимая арбалет.
У колонны, что вросла в фасад госпиталя, кто-то двигался. Сначала — еле заметное дрожание силуэта. Потом — дыхание.
Женщина.
Лохмотья. Спутанные волосы. В одной руке нож. В другой — кукла. Обугленная. Без головы.
На вид — лет тридцать. В глазах — безумие.
— Отпусти оружие, — хрипло выдавила она. — Или я вспорю тебе горло. И им тоже.
— Мы не заражённые, — спокойно отозвался Габриэль. — Мы ищем дорогу. Домой.
Женщина опустила нож. Слёзы в глазах — застывшие.
— Домой... — повторила. Словно пробуя его на вкус. — Здесь нет "домой". Только вверх по лестнице. И то — если повезёт.
Меня зовут Пиона. Я... была медиком. Когда лечить ещё что-то значило.
Габриэль смотрел на неё пристально, в упор.
— Что здесь случилось?
Пиона усмехнулась, будто над очень смешную шутку.
— Сначала — пытались спасти город. Потом — себя. Потом — хотя бы видимость спасения.
А потом... открыли ворота. Не тем.
Она кивнула на шпили собора.
— Там остались те, кто командовал очищением. Они молились, приказывали, жгли. Но кто-то... кто-то открыл чужую книгу. Старую. Пыльную. Не отсюда.
Думали — спасёт.
А она начала есть души.
Анна дрожала, прижавшись к Габриэлю.
Лоран слушал — голову склонив, как к далёкому звуку.
А звук был — шорох листающейся в темноте книги.
—Она сумасшедшая—тихо прошелестел Лоран
— Пройдите через аллею к восточным вратам, — тихо сказала Пиона. — Если они ещё открыты.
Если нет — дорога только через собор. Через него.
Габриэль поднял взгляд к свинцовому небу.
— Через него ? — повторил Лоран . — Мы хотим по скорее попасть домой. Мы пойдём на риск.
Пиона кивнула.
Развернулась.
Но прежде чем исчезнуть, добавила:
— Если останетесь в живых ... найдите моего сына. Тирон. На нём подвеска с символом Девье. Ему семь. Он... светился, когда смеялся. Как солнце сквозь витраж.
Она остановилась у разбитой колонны. Огонь играл на её лице — хрупком, упрямом.
— Если всё же пройдёте, ищите нас в Университете имени Себастьяна. Там теперь лагерь. Герб — змея и чаша.
Я жду Тирона. И... вас. Если вернётесь.
— А если не вернёмся? — спросил Лоран.
— Тогда я буду ждать дольше, — просто сказала она. И ушла, растворяясь в руинах, как дух, что не нашёл себе прощения.
---
Храм Внутреннего Света.
Так он именовался когда-то, в былые века. Название — благочестивое, чистое, даже напыщенно-добродетельное. Вот только свет ушёл, а храм остался. Опустевший, прогнивший, пропахший пеплом, воском и забытием.
Ирония — гнилая, как само это место.
Его шпили были остры, как шипы розы, пробившие небо. Витражи — потрескавшиеся, с изображениями исцеляющих богов и сияющих святых — давно потускнели, и теперь напоминали выцветшие глаза покойника. Огромный центральный неф, некогда принимающий сотни молящихся, был теперь черен, полная пепла и пыли.
От церковных звонов остались лишь ржавые колокола, что скрипели, когда ветер нёсся сквозь шпиль.
Неф зиял чернотой — не тьмой, а именно чернотой, как будто кто-то выкопал у мира внутренности и вывалил сюда, в каменное брюхо исполина.
На фасаде — латинская строка, выщербленная, как насмешка:
"Lumen intrinsecus sanitatis."
Внутренний свет исцеления.
Только вот света нет.
Есть лишь храм. И в нём — бездна.
Габриэль стоял у порога, прислушиваясь. Воздух здесь был густой, липкий.
— Воск, — сказал он негромко, почти ласково. — Только не тот, что с алтарей. Этот... как запах из глотки зверя, что давно решил: ты — его ужин.
Лоран вглядывался в разорённые арки, в балконы и проломы — в тени, где, возможно, уже затаились когти и сталь. Арбалет он держал как продолжение руки.
— Этот собор не любил чужаков и при жизни, — сказал он. — Сейчас же и вовсе стал злопамятным.
Анна прижалась ближе, холодными пальцами цепляясь за его ладонь.
— Мы пройдём? — спросила она.
Габриэль не ответил. Шагнул вперёд, под гулкие своды, где каждое дыхание отдавало шёпотом.
Храм услышал их.
— Потерпи ещё, девочка, — шепнул Габриэль, наклоняясь к Анне. — За храмом будет дом. Нам осталось чуть-чуть.
Она кивнула, крохотным движением — как птица, которую держат в руках: легко, чтобы не сломать... и не выпустить.
У врат Лоран уже упирался в камень плечом. Врата не хотели открываться — словно сами были плотью, не камнем. Словно храм сопротивлялся.
— Помоги, — сказал он хрипло.
Габриэль положил ладонь на створку. Каменные петли застонали — не просто скрипом, а стоном, глубоким, старческим.
Изнутри дохнуло мраком: пряным, влажным, гнилостным.
Прах. Благовония. Мясо. Смерть.
Собор Храма Внутреннего Света ждал.
Факел плясал, отбрасывая призрачные тени на колонны. Святые на стекле глядели, как пленники — немо, с тоской, будто ждали чуда, что не пришло.
По полу тянулся ряд тел.
Не захороненных.
Брошенных.
Кто-то был разорван. Кто-то — без лица.
Кто-то — подвешен под сгоревшим распятием, словно бог умер, и его крест не спас никого.
Кровь. Слои крови. Возрастами влитые в камень, как краска в икону. Храм пил кровь. Он жаждал.
В тени — тело ребёнка.
Лоран опустился первым. Мальчик. Маленький. Бледный. Грудь неподвижна, веки — сомкнуты. Спокойствие смерти...
Он снял с его шеи медальон — полумесяц и звезда. Посмотрел. Убрал в карман.
Молчание. Почти святое.
А потом...
...в тени что-то шевельнулось.
Словно стены вдохнули. Воздух — сгустился. И тогда они увидели Его.
Магнолия
Огромный. Семирукое существо. Голова — словно решётка, в которой пульсировал свет... нет, не свет — жара безумия. Разум, чужой и глухой, дышал сквозь эту клетку, как угли в затхлой печи. И десятки глаз — беспокойных, ползучих, не знающих покоя — уставились прямо на них.
В этом взгляде не было надежды. Там копошились голод, время, знание — и бездна.
— Назад, — тихо сказал Габриэль, обнажая клинок. Лоран молча вскинул арбалет. Не стрелял. Смотрел.
Он — Тот, кто проходит сквозь сны. Сквозь трещины в рассудке. Сквозь забвение. Он не приходит — Он случается. Где угодно. Когда кто-то дрогнет, оступится, обнажит душу.
Магнолия шагнул.
Камень под ногами задрожал. Древний, чересчур старый камень. Усталый. Как будто сам храм стонал.
Первая пара рук — уже в движении. Суставистые, длиннопалые. Почти человеческие. Почти — потому что хуже. Потому что напоминали о чём-то внутри нас самих. О том, что ползает по ночам по внутренним стенкам черепа.
Щели на ладонях распахнулись, и воздух задрожал от искривлённой силы. Волны без звука. Без запаха. Без смысла.
Ещё шаг. Факел вздрогнул. Пляснул. Замер.
— Не смотри ему в глаза, — рявкнул Лоран.
Габриэль знал. Кто смотрит — видит. Себя. Без прикрас. Без кожи. Без памяти. Видит то, что давно стало слишком поздно менять.
Он видел ее в отражении этих глаз .
Третья рука поднялась — и из неё вырвался свет. Уютный. Тёплый. Ласковый. Свет утробы. Свет конца.
— Готовься, — выдохнул Лоран.
Магнолия бросился.
Началось.
— Не дёргайся, — бросил Лоран, натягивая арбалет. — Он ещё не проснулся до конца. У нас пара минут. Может — одна.
Чудовище извивалось в полутьме, как мокрая статуя. Пластичная геометрия. Семь рук. Слишком много. Слишком неправильно.
— Голова, — сказал Лоран. — Только туда.— В остальное — только пощекотать. Кожа — как базальт. В брюхо — бесполезно. Только если хочешь его позлить.
Габриэль прищурился.
— Когда нагнётся — бей. До этого — выживай.
Он сказал это почти лениво, как кто-то, кто уже не ждёт хороших исходов.
И фаза началась.
Магнолия дёрнулся. Вскинулся, как жаба, решившая стать тигром. Руки полоснули воздух. Воздух застонал. Охотники отпрыгнули в стороны — Габриэль упал за колонну, губами чуть не слизнув пыль.
— Сейчас! — крикнул Лоран.
Габриэль рванул. В прыжке. Вниз. Клинок — в бок черепной клетки. В мякоть. В дрожащий огонь боли. Вонь — как из рассечённой гниющей головы.
Магнолия взвыл. Пространство вздрогнуло.
— Назад! — рявкнул Лоран. — Теперь он в ярости.
Медленнее — но тяжелее. Каждое движение — как землетрясение. Каждый жест — как кара.
Арбалет выстрелил — в ладонь, где пульсировала мерзкая искра. Попал. Свет брызнул, как кровь. Чудовище взвизгнуло.
— Красиво, — фыркнул Габриэль. — Только недолго он будет так мил.
Треск.
Мир внутри Магнолии начал ломаться. Одна из рук отвалилась. Он отбросил её. Взревел. Прыгнул.
— Под ноги! — рявкнул Лоран. — Крутись под ним!
Бой стал танцем. Мёртвым. Жестоким. Клинок с визгом скользил по плоти, толстой, как кора старого древа. Магнолия дышал болью — но не падал.
— Если не умрет , — прохрипел Габриэль — я тебя прокляну. Из могилы.
— Принимается, — ответил Лоран и выстрел. В глазницу.
Щелчок. Свет. Вой.
Тишина.
...Голова чудовища с треском осела набок. Мозговая жидкость с липким плеском разлилась по плитам алтаря. Габриэль сделал шаг назад, с трудом дыша. Воздух в соборе был густым, как вино, как кровь.
Габриэль стоял, опершись на клинок, будто на посох.
Напомни мне... — выдохнул Лоран, глядя на тушу, — зачем мы вообще сюда пошли?
—Ради него... — сказал Габриэль.
— Ради мальчишки... — начал Лоран, но махнул рукой. — Нет. Даже если бы он и не был там, мы всё равно пошли бы этим путём.
Габриэль не ответил. Только выпрямилась.
Лоран продолжил, отрывисто, почти злой :
— Толпа за воротами разрослась. Жарожёные там роятся, как мухи на падали. Через главные ворота не пройдёшь. Кишат. Жрут всё, что движется. Сука, даже камни грызут.
Он сплюнул.
— Единственный проход к улице — через собор. Это и было самое безопасное, мать его, направление.
— Безопасное... — Габриэль с горечью усмехнулся. — Как по лезвию в шторм.
Он повернулся, взглянув на неподвижное тело Тирона.
— И не такое уж пустое. Мы были должны это сделать. Хоть бы ради матери.
— Пиона говорила, что ждёт нас в университете, — напомнил Габриэль.
Он вытащил из кармана кулон и одал Габриэлю тот сунул в карман окровавленный кулон. — Пошли, пока свет ещё через витражи пробивается. Пока ещё кто-то не захотел нас сесть или убить а может ещё по хуже ...
Габриэль кивнул. Они двинулись дальше, ступая через чёрную бурю теней, что медленно, как масло, расползалась под телом убитой Магнолии.
Ночь была чернильной. В небе висела лишь тонкая, свежевыкованная новая луна — красной, кривой ноготь, впившийся в темень. Света от неё было с гулькин нос. Улицы Вер'Лаэрна лежали в молчании, как труп.
Лишь отдалённый вой и где-то сдавленный стон напоминали: город всё ещё жил — или, скорее, доживал.
Шли молча. Не из страха — из усталости. Из той бездонной, застывшей усталости, когда даже мысль становится тяжёлой.
Лоран вёл. Габриэль шёл позади, держа арбалет наготове. Девочка молчала, прижимаясь к груди Лорана, будто боялась снова открыть глаза.
Дом стоял в узком переулке, будто спрятанный от всего мира. Узкий фасад, камень с тёмными венами, маленькое окно над дверью. Кованая ручка, с которой облезла краска. Здесь, в этой клетке из камня и памяти, когда-то жил Лоран.
— Почти пришли, — буркнул он, вынимая ключ.
Лоран рывком открыл дверь. Петли застонали, будто вздохнули от облегчения.
—Мы дома ...
Квартира была небольшой: узкая прихожая, проходная комната, забитая книгами, и дальше — спальня с низким потолком и занавешенным окном. Пахло пылью, сухими травами и чем-то ещё — старыми снами, может быть.
На стене висело старое ружьё. На подоконнике — маленький медный подсвечник с остатками свечи.
Габриэль прошёл внутрь, снял ножны и сел прямо на кресло рядом с балконом...
— Всё? — спросил он.
— Всё, — сказал Лоран. — Мы дома.
Первое дыхание покоя
Никто не двинулся. Минуту, две, пять. Они просто сидели в темноте, слушая, как дом дышит — стены потрескивают, ветер гоняет пыль за ставнями, капает что-то где-то в глубине труб.
Малышка впервые расслабила руки, ослабив хватку на воротнике Лорана. Он аккуратно опустил её на диван. Та свернулась клубочком и уснула почти сразу.
Габриэль рассмеялся тихо.
— Она крепче нас.
Лоран кивнул. Потом прошёл в угол, достал из шкафа старое покрывало, накрыл девочку. Остался стоять, уткнувшись лбом в стену.
Он был дома. Но будто в могиле.
—Нам надо отдохнуть, об остальное подумаем позже... тихо сказал Лоран .
Габриэль кивнул медленно встал и подошёл в ванну комнату.