Глава 21
Иллеана Эванс.
Мои опасения касательно возможности моих обморожения, простуды и необходимости больничного подтвердились уже вечером. Чувствуя неприятное покалывание в горле, я влила в себя две чашки обжигающего чая и проглотила горсть разноцветных таблеток — то должно было спасти меня от превращения в недееспособный мешок вирусов.
Но не спасло. Уже лежа в кровати и вращаясь вокруг своей оси в тщетных попытках заснуть, я обливалась потом и тяжело глотала горячий воздух. Чтобы не беспокоить лежащего рядом Джеймса, я вслепую нашарила в прикроватной тумбочке баночку с тайленолом и проглотила сразу две таблетки.
Аккуратно оставив баночку на тумбе, я вновь прильнула к подушке — наволочка была неприятно влажной — и постаралась настроиться на скорое улучшение самочувствия и здоровый сон.
Как бы не так.
Мне показалось, что мой внутренний термометр, напротив, вот-вот лопнет — горячая лихорадка проглотила меня, потоотделение усилилось, а в голове расползся мутный туман. Наша комната, казалось, начала сжиматься и зловеще пульсировать. Я перестала узнавать в темных силуэтах, наполняющих утопающую в темноте спальню, знакомые и привычные мне предметы. Некоторое время понадобилось мне, чтобы понять, что сжавшееся у края комнаты кресло — это кресло, а не сгорбленная горгулья, выжидающая, пока я окончательно засну.
В принципе, долго ждать этой зловещей горгулье бы не пришлось: в один момент меня словно бы ударили тупой дубинкой по затылку, и я настолько резко отключилась, что могла бы сравнить это с неожиданным падением в черную яму.
Но и в забытье мне не было покоя. Вспыхивающие в моей голове образы были настолько болезненно-выпуклыми, настолько яркими и правдоподобными, что, просыпаясь на краткий миг посреди ночи, я не могла отличить реальность от иллюзии. Напротив, настоящий мир казался мне каким-то картонным, словно неуклюжие декорации, ненастоящим — будто бы за пределами этой комнаты нет ничего, кроме зияющей дыры небытия.
В течение ночи я несколько раз то улетала куда-то в запредельные дали, то вновь обнаруживала себя истекающей потом и тяжело дышащей на мятых, влажных простынях.
«Под той наркотой, что тут предлагают, иногда пол от потолка отличить невозможно. В черепе словно бы гребаная карусель вращается. С лязгом, скрипом...» — вспыхнула непрошенная реплика в самой глубине моего сознания.
Во время очередной отключки (или пробуждения? Возможно, иллюзией была моя спальня, а настоящим — все остальное...) я обнаружила себя в каком-то приятном месте: нежный воздух летней ночи мягко лизал мои голые ноги, а тонкий запах свежести и цветов окутывал рецепторы; но на душе у меня отчего-то было не очень хорошо. Благолепие прекрасного вечера было где-то вовне, было чуждым мне — потому что горькие мысли отравляющим ядом скользили по моим венам.
«Я поступила правильно. Я не предала. Он ведь убивает себя...»
Мгновение, и среди моих и без того не радостных чувств вспыхивает еще одно неприятное: страх. Я резко вспоминаю, что стою на балконе, что...
Что сейчас, вероятнее всего, я полечу с него прямо вниз. За миг в моей голове проносится картина: я лежу на прохладной траве, мои руки и ноги вывернуты под неестественным углом, и я — словно сломанная марионеточная кукла.
«Он ведь может. Клянусь богом, он может это сделать. Он был таким злым».
Я вся сжимаюсь, когда к тонкому аромату садовых цветов и свежего бриза с пляжа примешивается горький запах сигаретного дыма. Я готовлюсь к тому, что холодные пальцы сожмутся на моей шее сзади и сломают позвонки еще прежде чем я окажусь в полете...
Но нет.
Происходит действительно что-то резкое и неожиданное; но неожиданное совсем другого рода.
На фоне ночной синевы перед моим взором вспыхивает что-то нежно-розовое.
Цветок.
Пион.
Совсем еще свежий, только что сорванный — капли вечерней росы сверкают на его лепестках, отражая мягкий свет луны.
Что-то теплеет внутри моей груди, и я немного расслабляюсь.
Расслабляюсь и закрываю глаза.
Закрываю, чтобы открыть их уже в моей с Джеймсом спальне.
Распахнувшиеся веки тут же вновь сощурились: мягкий и ненавязчивый обычно свет ночника сейчас жестоко резал глаза.
— Выключи... — прохрипела я совсем невнятно, практически неслышно.
— Леа, ты вся горишь... — донесся до меня обеспокоенный, но какой-то приглушенный, словно бы в ушах моих вата, голос жениха. — Ты принимала тайленол? Что еще можно взять?.. — его прохладная ладонь мягко коснулась моего покрытого испариной лба.
Но я ничего не ответила, потому что единственное, чего мне сейчас хотелось — это спать. Гравитация кровати была явно больше земной; вероятно, такую гравитацию имеет Юпитер или какая там самая большая планета... Мне было невозможно лениво даже приподнимать голову, чтобы сделать глоток из поднесенного мне стакана с водой, и я, тяжело сопя, перевернула себя на бок, чтобы спрятаться от назойливого света ночника.
И именно за этим переворотом собственного тела меня поджидало путешествие в страну туманных грез номер два.
Я оказалась в какой-то залитой солнечным светом комнате. Вернее, в ее самой потаенной и затемненной части — что-то вроде дальнего от окна угла или...
Мне горячо, адски горячо и тяжело. Трудно дышать. Кажется, я просто расплавлюсь в сплошную лужицу безразличия и отчужденности и стеку на пол, если он... если он, мать его, вдавит меня в стену хоть самую малость сильнее.
— Как ты меня назвала? — горячее дыхание обжигает мое ухо, и я чувствую, как прохладный палец выводит на моей ладони кружок — и этот жест вводит меня в замешательство.
Многие ли больные маньяки так трепетно поглаживают руки своих беззащитных жертв? После того-то, как чуть не сорвали с их черепа скальп и раздробили о стену их лицо?
Не думаю.
— Повтори, — тяжело хрипит он тем временем в мое ухо, и горячая, колючая щека прижимается к моему виску.
Мое лицо кривится и наверняка уродливо краснеет: все происходящее какое-то... неправильное. Если бы он просто побил меня, то я хотя бы смогла однозначно определиться со своими чувствами. Но, черт возьми, когда он горячо хрипит в мое ухо этим своим глубоким голосом, до хруста сжимает мои ладони и, мать его, так вкусно пахнет...
— Ублюдок, — выдохнула я тяжело, еле справившись со своими слипшимися легкими; они сейчас были серьезной преградой на пути к моему желанию говорить твердым и уверенным голосом.
— У тебя какие-то проблемы с запоминанием моего имени? — спросил он спокойным тоном, что было даже страшнее, чем когда он кричит. — Мне напомнить тебе? Как меня зовут? — услышала я тихий, но требовательный вопрос — а на коже моей до сих пор продолжали цвести горячие узоры, что выводил его большой палец.
Мне было ужасно лень отвечать. Я прижалась щекой к прохладной стене, медленно, тяжело моргая своими грузными веками.
Очень зря я забыла, что мои волосы зажаты в твердом кулаке, который может устроить им много незабываемых моментов мучений.
— Скажи, как меня зовут, — услышала я уже более требовательный и твердый голос. И тут же почувствовала обжигающую боль, вспыхнувшую на коже головы. — Не заставляй меня самому выдавливать из тебя слова.
Неконтролируемые волны жара вновь накрыли меня с головой. То ли огромное тело, вдавливающее меня собой в стену, было слишком теплым, то ли мне было просто очень жарко и душно... Но в голове моей словно бы произошло какое-то замыкание: не хотелось говорить, не хотелось делать ничего. Просто хотелось застыть в этом горячем и тесном положении и заснуть.
Заснуть мне не дала каменная ладонь, что сжала мою помятую и посиневшую руку сильнее — раздался хруст.
— Марк, — выдавила я из себя, сморщившись от боли и еще какого-то странного горячего и щекочущего чувства, нарастающего из глубины моего живота.
Он легонько толкает мою тушку тазом, но толчок почему-то чувствуется очень сильным — настолько сильным, что меня выталкивает из той солнечной комнаты, где происходило все это... действие, и я выныриваю в знакомой мне спальне.
Судя по дрожащему у оконных стекол серому свету, наступило что-то вроде дня. «Что-то вроде», потому что, по сравнению с той солнечной комнатой, осенний день в Нью-Йорке — это лишь какое-то жалкое подобие настоящего светлого времени суток.
Однако контуры настоящей реальности до сих пор смазаны, словно бы кто-то хорошо прошелся по ним влажным пальцем — размыть границы и сделать картинку перед моими глазами максимально расфокусированной. В моих висках до сих пор стучал жар, кости словно бы грызли мыши, а дыхание обжигало собственную глотку. Адски хотелось пить.
Я услышала какой-то грохот совсем рядом со мной — словно бы кто-то активно игрался с содержимым моей прикроватной тумбы.
— Что такое амитриптилин, Леа? — послышался женский голос откуда-то издалека. — Зачем ты это принимала?
Я лишь помотала головой и просипела что-то о воде. Через несколько секунд чья-та мягкая ладонь помогла моему затылку приподняться, и моих губ коснулось холодное, влажное стекло стакана.
Смочив горло, я отрубилась вновь.
Небольшая комнатка, в которой оказалась секундой позже, тонула в густом, вязком мраке. Здесь пахло чем-то еле уловимо сладким: так пахнут чуть подгнивающие фрукты, так пахнет еще теплое топленое молоко... Воздух был несколько спертым, разряженным — таким, каков воздух в плохо проветренной комнате.
Но мне вовсе это не мешало.
Я скользнула взглядом по стенам: благодаря нехватке света обои на них казались грязно-синими, но я понимала, что при солнечном свете они должны быть красочными и яркими. Ведь на них изображены веселые сказочные паровозики, неспешно скользящие по проложенным вдоль живописной полянки рельсам...
Секундой позже я поняла, что сижу. Сижу на жестком кресле-качалке и слегка покачиваюсь. Вперед-назад; вперед-назад.
Я почувствовала слабое движение в своих руках.
И опустила глаза, чтобы встретиться ими с другими — с большими голубыми глазами, отражающими белый блик от оконного света. С глазами, обрамленными целыми опахалами густых черных ресниц. Глазами на маленьком младенческом лице.
— И почему тебе не спится, Тео? — спросила я ласково, проглотив собственный зевок и заставив свои сонные глаза видеть. — Мама давно уже хочет спать...
Младенец, естественно, ничего не ответил. Лишь его пухлые ручонки потянулись вверх — к кончикам моих волос. Ребенок легонько хватал их и дергал, а я же мягко поправила нежно-голубое одеяльце, в которое он был завернут.
— Спеть тебе? — поинтересовалась я скорее у самой себя, чем у ребенка. — Ты будешь спать, малыш, если мама тебе споет? — вглядываясь в его огромные блестящие глаза, словно бы в них я действительно могла прочитать ответ на мой вопрос, я слегка улыбнулась.
«Какой же все-таки красивый он вышел. Гены папы!..»
Младенец, естественно, ничего мне не ответил и продолжил играть с моими волосами. Вдохнув сладкий воздух, я начала свою негромкую, журчащую, словно ручеек, песню:
«Сверкай, сверкай, моя маленькая звезда!
Я так хочу узнать, кто ты...
Ты так высоко над всем этим миром,
Словно алмаз в небе...»
Пение убаюкивало даже меня: я подавляла свои широкие зевки и устало прикрывала глаза. На последнем куплете мой язык уже начал заплетаться, и я обратила полный надежды взгляд на мою драгоценную тяжесть в руках.
Он спал. Наконец-то он заснул!
Чтобы не потревожить чуткий детский сон, я постаралась максимально аккуратно опустить ребенка в кроватку. Умилившись тем, как очаровательно сопит маленький нос-пуговка, я все-таки не удержалась от того, чтобы легко поцеловать бархатистый лоб ребенка. Он пах молоком и чем-то очень приятно сладким, вроде белого шоколада.
Мне было так хорошо и спокойно, когда я двигалась прочь из комнатки...
«Надеюсь, он не сильно устал после этой своей дурацкой работы, и мы могли бы...»
Но узнать, что «мы» «могли бы» я не смогла: со стороны кроватки послышался какой-то суетливый шорох, какой-то писк и возня...
С замирающим сердцем и нарастающей паникой я обернулась, чтобы посмотреть, в чем же причина этих странных звуков.
Я обернулась, и рот мой болезненно раскрылся в хрипящем, отчаянном крике. Ноги мои подкосились. Весь мир закачался перед моими глазами.
Огромная стая черных жирных крыс копошились в кровати моего сына.
Их толстые хвосты энергично двигались, разрезая воздух со свистящим звуком, мерзкие усы шевелились, а мелкие бусины глаз зловеще горели красным.
И тут мои барабанные перепонки вскипели: острый, оглушительно громкий и режущий прямо по моему сердцу детский крик наполнил всю комнату. Наполнил всю мою черепную коробку.
Я бросилась к кроватке, чтобы спасти свое дитя, чтобы остановить этот чумной пир, однако... Не смогла.
Я не смогла.
Внезапный невероятно яркий оранжевый язык пламени лизнул мою оголенную руку, а в ноздри ударил резкий запах гари.
Комната начала гореть.
Огонь заплясал по всем поверхностям, обугливая и испепеляя своим диким танцем все: пушистый ковер, тонкие занавески, игрушки и деревянную кроватку. Огонь пожирал кроватку вместе со всем ее содержимым: живым в том числе. Запах подпаленной шерсти и горящей плоти тошнотворным комом застрял в моей глотке.
А детский крик тем временем до сих пор звенел в раскаленном воздухе.
Я тоже закричала так, что собственная голова, должно быть, начала лопаться. Соленые слезы потекли из моих глаз, но жар, исходивший от огня, тут же осушал их. Я вновь дернулась к кроватке, почувствовала, как тает и плавится моя кожа, как горячие поцелуи огня превращаются в уродливые узоры ожогов.
Но мне было все равно — я шагнула в огонь.
Мне было так больно. Так горячо и больно...
— Господи, Леа... — что-то мокрое и холодное скользило по моим щекам и лбу, отирая испарину. — Джеймс, она плачет! Она кричит и плачет!.. Ну, не знаю! Наверное, ей больно, раз течет кровь! — слышала я женский голос где-то над моим ухом. — Ли, успокойся... Я вызову скорую, тебе поставят укол и...
— Нет-нет-нет, — слабо запротестовала я, отталкивая от себя холодную ладонь Донны. — Не надо скорую...
В своем бредовом состоянии мне отчего-то казалось, что врачи, приехавшие только лишь, чтобы поставить жаропонижающий укол в мою попу, обязательно раскроют тайну моей болезни головы... Обязательно узнают про мои страшные галлюцинации и про то, что я скоро умру...
Это моя тайна. Никто не должен знать.
Кроме Марка.
С мыслью о том, что, черт возьми, как же досадно получается: скорее всего, прямо сейчас мой мозг все-таки решил сожрать сам себя и я умру, так и не узнав историю Иствуда, я отключилась в очередной раз.
На этот раз мой тяжелый сон был темен и пуст, не сопровождался всякими страшными сновидениями. Тем не менее, при пробуждении я вовсе не почувствовала себя отдохнувшей: все тело ломило так, будто бы на нем два слона станцевали макарену, а голова разламывалась на две половинки.
Вдали слышались какая-то легкая суета и негромкие шепотки: оказывается, скорая все-таки навестила наш с Джеймсом дом.
Мне действительно несколько полегчало спустя минут двадцать после близкого общения длинной иглы с моими мягкими частями тела. Следующее затмение сознания было очень даже приятным: без снов и внезапных пробуждений.
Очнулась я уже в следующем дне, и чувствовала себя я в нем гораздо лучше. Что странно, особых признаков простуды или прочих заболеваний, вызванных переохлаждением, я не ощущала. Лишь слабость и острое нежелание покидать кровать оставались со мной.
Джеймс заверил, что на работу мою позвонил и о недуге моем предупредил, так что весь день я с чистой совестью провела в полудреме и чтении нетрудных для осмысления книжек.
Следующим утром мое самочувствие стало еще лучше, и я твердо настроилась ехать на работу уже завтра. Жених убеждал меня еще немного посидеть дома, потому что «Донна сказала, что у тебя шла кровь носом, и это, если подумать, может быть чертовски опасно». Я лишь махала рукой в ответ на его опасения и проглатывала замечания о том, что я уже месяц так живу и никак не могу умереть себе спокойно.
На том моменте, когда Джеймс уже упорхнул на работу, а я начала строить планы на завтрашний рабочий день, раздался звонок телефона.
Стационарного телефона.
Звук его был настолько необычен, что я не поверила своим ушам: кто вообще пользуется домашними телефонами в наш век сотовой связи?
Тем не менее, я отложила ручку с блокнотом и побрела на непривычный звук.
— Алло? — с некоторым удивлением я приложила трубку к уху.
— Привет, доктор, — раздался шелестящий из-за помех и немного непривычный поэтому голос на том конце провода — и мои колени резко ослабли.
— Марк? — переспросила я и отчего-то огляделась вокруг, чтобы уж на сто процентов убедиться, что я в доме одна. — Как вы...
— Подумал: странно как-то, никто не задает мне тупых вопросов целых два дня, — теплая усмешка слышалась в его голосе, и вообще звучал он как-то иначе: мягче и... игривее? Маркус словно бы примерял на себя новые интонации — словно бы вел небольшую игру. — Как дела там у вас?
— Откуда у вас мой номер? Откуда вы звоните вообще? — мои глаза живо метались по тому, что было сейчас перед ними: по блестящему стеклу журнального столика, по вазе с искусственными цветами, по газете, забытой Джеймсом...
— Сказал какой-то медсестре, что мне нужно позвонить моему психологу, — тихий шелест дыхания молодого человека дрожал в трубке. — Звоню из психушки. Если вам вдруг уже представляется, как беглец-психопат звонит вам из грязной телефонной будки на трассе к Вегасу.
— Понятно, — буркнула я, бросив взгляд на свои ногти и признавшись самой себе, что именно что-то такое мне и представилось на секунду.
Иствуд, сбежавший из лечебницы, угоняет старый ржавый пикап и бросается в бега, проезжая несколько штатов за день, забывая про сон, еду и своевременный душ... И останавливается лишь, чтобы позвонить своему психологу...
Романтика, черт возьми.
— А я... просто приболела. Мы с вами, думаю, слишком долго пускали дымные кольца на морозе.
— Это того стоило. У вас ведь почти начало получаться, — и вот опять в тоне молодого человека слышится эта теплая улыбка.
— О, несомненно! — я обронила несколько смешков. — А что насчет вашей... прогулки? Это того стоило? Имею в виду, денег, отданных доктору Бэйкеру? — подпустив в тон едкого сарказма, полюбопытствовала я.
Марк усмехнулся — то, каким же образом им была получена толика долгожданной свободы, мы не обсуждали.
— Вполне, — кратко ответил он. — Теперь я больше спокоен за наше с вами дальнейшее взаимодействие.
— Что? — не поняла я его туманных высказываний и скривила брови. — Что вы имеете в виду?
— А вы как думаете? — нотки игривости четче зазвенели в голосе Марка. — Меня в течение года навещает только сестра, а эти ваши юбки так круто облегают задницу... Так что...
— О господи! — воскликнула я, чувствуя, как горячая краска заливает мое лицо. — В следующий раз я надену чехол от платья! — рассмеялась я.
— Да ну? — усомнился Иствуд. — В любом случае... У меня хорошее воображение, доктор Эванс. И чехол ему не преграда, — мягкая хрипотца коснулась тона Марка.
Я почувствовала, что мне не хватает воздуха, чтобывполне обеспечить разогнавшееся сердце необходимым ему кислородом.
«Twinkle, Twinkle, Little Star» — английская колыбельная.