Острая края любви

Виктор
Я помню, как впервые оказался в цирке. Мне было лет восемь. Я сидел на жёстком деревянном сидении, стиснув в руках липкую от сахарной ваты палочку, и смотрел вверх — туда, где под куполом летали акробаты. Они парили, падали, скользили по воздуху, словно у них не было страха. Но главное — это не их прыжки. Главное — это зал, полный глаз, устремлённых только на них. Я тогда понял: настоящая власть — это когда тысячи людей замирают ради одного твоего движения.

С того дня я хотел быть не зрителем, а тем, кто держит дыхание толпы в своих руках.

Теперь у меня получилось.

Годы тренировок, бессонные ночи в зале, растянутая кожа, сожжённые мышцы — всё ради того, чтобы моё тело стало инструментом. Я изучал каждую мышцу, каждое движение. Я ломал себя и собирал заново, шлифуя и вырезая из плоти идеал. И всё ради того, чтобы однажды она увидела меня именно таким.

Сегодня Селеста в зале. Она не знает, что я здесь ради неё. Что всё это — представление не для сотен, а для одной.

Когда я поднимаюсь под купол, я сразу нахожу её в толпе. Свет прожекторов режет глаза, но её силуэт я узнаю безошибочно. Сердце стучит в унисон с барабанами, но я спокоен. Ведь она смотрит. Только она.

Каждый мой прыжок — для неё. Каждое движение — вызов. Видишь, Селеста? Я — не Леон. Я — тот, кто умеет летать.

А когда я ловлю верёвку в последний миг и зал взрывается аплодисментами, я чувствую — её глаза прикованы ко мне. И мне этого достаточно.

Потом будет встреча у выхода. Я «случайно» окажусь рядом, протяну ей руку, будто старый друг. Мягкое прикосновение, чуть дольше, чем нужно. Она не отдёрнет руку. Она ещё не понимает, что уже попала в мои сети.

Я умею ждать.Я терпелив.И однажды она станет моей. И вдруг мне пришло идея.
А если Селеста не хочет значит сделаю так что бы она научилас меня любить. Первые что мне пришлось сделать это поймат их обоих. Вырубит что то а потом завязать Селесту. Но что бы не смогла сбежать и розговаривать а умнла при виде его плакат.
Наступает следующий день. День проходит как обычно я нанимал пару людей для похищение. И одного особенного для Леонна.
Часы в доме когда я зашёл было 15:05. Я собрал все не обходимую вещи и металические нужные инструменты как цепи, ножы, крючки, плоскогубцы, ножницы и много другие инструменты для пачинки машины и мебели вдуг что то сломается если она решится сбежать.
Выходя из города вижу машину боле знакому он сигналит мне. Чёрный фургон стоял не далеко от меня метров 20 или 50 с лишним, его простая геометрия и строгие линии говорили о практичности: не броская, не роскошная, но абсолютная в своей функции.
Ночь сглотнула дорогу, и только один чёрный силуэт делил её тишину — длинный фургон без опознавательных знаков. Стёкла были настолько тёмные, что в них нельзя было разглядеть ни рук, ни лиц — только ровные ряды кресел, как ладони, сложенные в ожидании. Дверь сдвинулась, и холодный запах резины заполнил воздух — запах, который больше не обещал возвращения.
—Мы выполнили ваше указание и отчитили все камеры. —Сказал мужчина одеяние брон жилете и черной маске с дырками глаз, рта.
—Где именно они сидят. —Я посмотрел на задние сидение проверяя жывы ли они.
—Вот здесь .—Показались Леон и Селеста.
И вдруг мысль, как искра в сухой траве — яркая, пугающая и неизбежная. Что если ждать слишком долго? Что если её сердце, пока я нет рядом, наткнётся на кого-то другого — на равнодушность Леона или на чужую руку? Тогда ждать — значит позволять её терять. А я не позволю.

Я не планировал этого вчера и не хотел сегодня признавать себе правду. Но ночь была коротка, а решимость — постоянна. Если любовь невозможна нежно, я заставлю её стать неизбежной. Если она не отдастся сама — я научу её отдаче. Но это слово, «научу», в моём понимании не про ласку; это про доминирование судьбы.

Я не буду повествовать о механике. Не потому что боюсь рассказать — а потому что это порочит смысл. В этой истории важно не то, как это сделано, а что с нами делает сам переход черты. Важно то, каким человеком становишься, когда позволяешь себе унизить чужую волю «ради любви».

Я нанял людей — тени в моем распоряжении. Они знали свой путь и своё время. Мне не нужны подробности; мне нужна их преданность и их молчание. Я дал им лишь одну цель: вывести обоих из привычного мира и положить их в тот маленький мир, где правила ставлю я.

В полдень дом был пуст. Я выехал в сторону окраины, где серый асфальт встречается с забытыми дорогами. По пути проносились мысли — не метод, не снаряжение, а образы: её лицо, когда она читает; его безразличный профиль; сцены мелочей, что сделали меня сумасшедшим от ревности. Всё это сжималось в кулаке решимости.

Я не хотел, чтобы этот поступок сделал меня героем в её глазах. Я хотел, чтобы он показал ей предел: что есть люди, для которых ждать — это не пассивность, а действие. Я хотел, чтобы она испугалась и в этом страхе увидела — как в чёрном зеркале — мою привязанность.

Когда люди сделали своё — и я увидел, как ночь скрыла их следы — я смотрел на результат не как на исполнение плана, а как на рождение новой реальности. Нет, это не то, что бывает у тех, кто просто «берёт». Это то, что остаётся у тех, кто ломает. И ломать — значит навсегда менять.

Я оделся медленно, как всегда: не спеша, как тот, кто знает, что время теперь — его инструмент. В кармане было совсем немного: ключи от дверей, бумажник, телефон — вещи, которые помогут вернуться к обыденности. Но внутри — пустота и холод. Я почувствовал на губах горьковатую радость: «Я сделал это ради неё».

Мне не хотелось смотреть камеры и подсчитывать секунды. Я хотел только одного: знать, что теперь никакой Леон, никакая случайность не смогут снова стать между мной и Селестой. И в наивной логике моего сердца это казалось совершенной заботой.
По плану похищение обоих не должно затрудняться. Ведь я выполнил этот план. Теперь связать Так что бы Селеста увидела как её красавицу насилуют мои же люди.
Коттедж стоял глубоко в сердце леса, там, где телефоны превращались в бесполезные кирпичи, а сама природа решала, кому подарить голос, а кому — тишину. Двухэтажное здание из тёмного дерева и камня поднималось над склоном, как тайная крепость, спрятавшаяся под крылом гор. Днём панорамные окна сверкали отражениями сосен, ночью — ловили серебряный свет луны, показывая только силуэты движущихся внизу диких зверей.

Вокруг дома постоянно курсировали охранники — шестёрка молчаливых фигур в чёрном, чьи рации хрипели впустую: здесь сеть не ловила, и связь держалась только на жестах и взглядах. На территории стояли два поста — один у ворот, другой под балконом второго этажа, где ветер трепал полог ночи.

Внутри коттеджа было просторно до абсурда: три кухни, где пахло кофе и свежей выпечкой; пять детских комнат, каждая спрятанная за мягкими дверями; три спальни для взрослых; шесть ванных, где свет приглушён, словно дом сам не любит громкость. Коридоры мягко стелились коврами, а стены держали множество карт горных троп, словно хозяин верил только карте, но не людям.
Открывающиеся ворота дали о себе знать. Скрипом открывшимся вороте охранник дал нам ключ дома я открыл дом а осталное грязное дела сделал они. Дом купил еще месяц назад и слуг тоже всего пять горничных и пять охранников впереди дома и зади дома там где есть бассейн с видом на лес и болшой сад с лабиринтом висатой 3 метра. А нанятые людей в машине семь.
Я поднимаю Селесту и чувству каким запохом от неё исходит как цветы пионы. Главным кто уступил Леона поднял его и пошёл самной главный спальню втором этаже.
Главная спальня находилась на втором этаже — самая широкая, с огромными окнами от пола до потолка и выходом на длинный балкон, где горы выглядели будто нарисованные. В комнате царила тишина, слишком плотная, чтобы быть спокойной.
—Его связать цепями руки и ноги в кровать. А ей займусь я. Селесту связав усадили боле жёсткой стуле рядом с кроватью. —Давайте его разденем.—Мои люди выполнили все мои указания. Время двадцать часов и десять минут, когда свет окончательно уступает ночи.
—Хорошо. —Сказали трое. Через минут робота было выполнена и на улице слышались звуки сигнала машины. Охранна открыл двер а я одетый костюме и белый рубашке, кожаной перчатках пью красное вино.
—здравствуйте, я по поводу парня.—Хрипом зашёл в комнату парень. Вид 25 летний парень вроде из боготый семи блондин, синий глаза, рость 187 см, очень накаченный и жутко странный.
—Лодна заходи в комнату остальное сделают мои люди.