Offertorium. Книга 2

***

Поздно вечером, добравшись до Каподикино, я позвонил Лоренце.

- Ты в Неаполе? – В голосе у нее слышалось радостное удивление, тут же, впрочем, сменившееся настороженностью: – Как тебя сюда занесло?

Подавив все, что я чувствовал в этот момент, я сплел какую-то байку – о том, что мне понадобилось слетать в Рим по делам, что у меня остался свободный день до новых съемок, и еще какой-то бред, откровенно говоря, не особо-то складный. На мое счастье, кажется, она не обратила на это внимания. Ее вообще редко интересуют подробности.

- У меня репетиции с полудня, но все утро я свободна. Встретимся где-нибудь возле Сан-Карло?

- Конечно. Где?

- Дай подумать... – Она на несколько секунд замялась. – Я скажу тебе позже, хорошо?

Разумеется, ей ведь нужно посоветоваться с этим чертовым фликом. Сжав зубы, я подумал про себя, что капитан Ковиньяк добился небывалых успехов: не припомню, когда в последний раз Лоренце приходило в голову с кем-то советоваться.

Я проговорил с ней еще несколько минут – ни о чем, просто ради того, чтобы послушать ее голос, – затем нажал на отбой. От мыслей о завтрашнем дне к горлу подкатывала злость, смешанная с жалостью. Ей придется лгать мне в лицо, а мне придется это слушать. Но уехать, не повидав ее, я не могу. Физически не могу.

Чтобы выбросить это все из головы, я вытащил из сумки ноутбук. Займись-ка делом, рыцарь Роланд, иначе совсем рехнешься. Итак, доктор Кристоф Бенезе – через «s» или через «z»? Да и вообще, существует ли такой человек на самом деле? Надо же, существует: офтальмологический кабинет Кристофа Бенезе (через «z»), Эперне, улица Сен-Реми, 12.

Я открыл карту, чтобы посмотреть, что такое этот Эперне. Маленький городок, и вправду совсем недалеко от Реймса. Значит, Ковиньяк не соврал – если, конечно, не предположить, что он просто-напросто назвал первого вспомнившегося врача, чтобы от меня отделаться. Но в любом случае это шанс, и я не собираюсь его упускать.

Написав сообщение Морелю, я зашел на Face.com. За последний месяц это стало моей манией. Если кто-нибудь залезет в мой ноутбук, то решит, что я чокнутый сталкер: у меня накопилась целая коллекция двойников Сомини (ради собственного спокойствия я пока что предпочитал называть их двойниками). Я собрал все фотографии, которые удалось найти Морелю, и вдобавок нашел еще несколько новых. Откровенно говоря, за четыре недели поисков я так и не смог понять, по какому же принципу эта штука ищет сходство: обычно девять из десяти результатов не имели ничего общего с тем, что я загружал. В итоге, скормив поисковику очередную фотографию этого ублюдка, я часами листал страницы, заполненные брюнетами самых разных возрастов и самой разнообразной наружности. Время от времени в результаты влезало охвостье других моих запросов: как-то раз среди бесконечных недо-Сомини Face.com подсунул мне портрет двойника Мореля из Конвента, который я развлечения ради пытался найти за неделю до того. На портрете худощавый черноглазый тип – признаю, действительно до оторопи напоминающий нашего умницу-адвоката, – иронически улыбался, положив одну руку на раскрытую книгу, а другой придерживая шейный платок, завязанный едва ли не до самых ушей. Как гласила подпись под портретом, тип звался Луи-Адриен Бескон и был депутатом от департамента Иль и Вилен, но больше ничего интересного я о нем не нашел.

По сути, я и сам толком не знал, чего я добиваюсь, зависая здесь каждый вечер. Это превратилось в какую-то болезненную привычку. В действительности же проку от моих поисков было немного: как выяснили мы с Морелем, те снимки, что я нашел, оказались фотографиями Маджистро и (или?) Пеллегрини, но следов самих Маджистро и Пеллегрини Морелю найти не удалось, сколько ни копался он в своих хваленых архивах.

С другой стороны, мне нужно было любой ценой убить время. Лоренца прислала сообщение: «Улица Верди, «У Нино», в десять. Согласен?» Мне было все равно: с тем же успехом она могла бы назначить встречу на кладбище Поджореале. Но если я буду об этом думать, я либо свихнусь, либо помчусь на эту проклятую улицу Верди прямо сейчас.

Часам к десяти перезвонил Морель. Судя по голосу, он был сильно не в духе.

- Кристоф Бенезе? Ладно, я посмотрю. Выясним для начала, действительно ли он работал в Киншасе. Кстати, этого твоего Ковиньяка тоже стоит проверить. Не нравится мне эта история, Ролан.

- Мне тоже. Никак не поймешь, что у него за душой. Ты бы его видел: этот тип прямо оборотень какой-то.

- Только не впадай в мистику, ради бога.

- Даже и не думал. Что у тебя с Хассельманом? – Хассельманом звали хирурга, который работал с Сомини в Маканзе.

- Да ни черта! – выпалил Морель таким тоном, что не оставалось сомнений: душевное равновесие нашего адвоката нынче раздрызгано в хлам. – Прихожу к нему, показываю фотографию Сомини – нашего Сомини. Хассельман хватается за голову и начинает причитать, что не понимает, как мог так ошибиться! Дескать, он очень рад, что этот молодой человек выжил, и сожалеет, что ввел меня в заблуждение: экстремальные обстоятельства, аберрация памяти и все такое прочее. В общем, то, что я тебе и говорил: лжет как очевидец.

- И что, он считает, что на твоей фотографии прежний Жозеф Сомини?

- Ну да! Та же песня, что у всех остальных: возраст всех меняет, встретишь на улице – не узнаешь, но, конечно, это он, кому же еще быть. В сущности, вполне предсказуемо. Людям не свойственно подозревать в своих ближних самозванцев, особенно если в последний раз они видели этого ближнего одиннадцать лет назад и уже не очень-то помнят, как он выглядит.

- Одиннадцать лет – не такой уж большой срок, – задумчиво сказал я.

- Кому как. Некоторые и за год-другой меняются до неузнаваемости. Черт, Ролан, мне уже кажется, мы напрасно теряем время. Ты чокнутый на всю голову, да и я не лучше.

- Думаешь, Ковиньяк тоже чокнутый? Похоже, он пришел к тому же выводу, что и мы.

- Не знаю, не знаю, – буркнул Морель. – Ладно, давай пощупаем этого доктора Бенезе. Вдруг что-нибудь да выйдет. Но если что, поедешь к нему сам – я не могу снова врать Алин про срочные дела черт знает где!

Согласившись с Морелем, я закончил разговор и вернулся к Face.com. В этом бесконечном перелистывании страниц есть что-то гипнотическое: ты никак не можешь остановиться, надеясь, что уж на этот-то раз тебе точно повезет. Хуже рулетки, честное слово. Время от времени, как и положено хорошему игроку, я менял ставки, перетаскивая мышью в окошко «Образец» то одну фотографию Сомини, то другую. Иногда это помогало, иногда нет. Морель говорил, что эта штука самообучается – не знаю, что именно он имел в виду, но логики в ее действиях ни на грош. Можно сунуть ей два разных файла и получить одинаковый результат, а можно загружать один и тот же, и каждый раз она будет выдавать что-нибудь новое.

Довольно скоро я убедился, что сегодня опять не мой день. Я скормил чертовой программе три снимка Пеллегрини, которые придерживал вот уже дней пять – в расчете на то, что она забудет о старых алгоритмах и выдаст что-то новое. Но программа плевала на мои расчеты, с маниакальным упорством демонстрируя то осточертевшие фотографии из Интерпола, то вообще каких-то совершенно случайных черноволосых субъектов.

После третьей страницы в ее электронных мозгах в очередной раз что-то сломалось, и вместо брюнетов косяком пошли блондины. Это мы уже проходили: с тех пор как я однажды поддался искушению и загрузил туда собственную физиономию, среди поискового мусора регулярно появлялись морды каких-то личностей, имевших со мной, по мнению Face.com, несомненное сходство. На самом деле из общего у нас был разве что более или менее светлый оттенок волос, и это, признаться, радовало. Не хотел бы я оказаться на кого-то похожим. Хватит с меня и того сходства, что есть.

Пролистав десятка три белобрысых рож, из которых я с уверенностью мог опознать разве что молодого Роджера Тейлора, я с надеждой щелкнул на следующую страницу. Но к этому времени поисковик окончательно сбрендил и начал выдавать что попало: какие-то статуи, кадры из старых фильмов с Орсоном Уэллсом, картинки с Всевидящим Оком, театр Ла Фениче – и еще почему-то фотографии разных моделей циркулей крупным планом. Впрочем, мне уже было все равно. Одурев от поисков, я механически скроллил страницу за страницей, не особо задумываясь над содержимым. Какая разница, чем занимать время – почему бы и не циркули, черт возьми!

После циркулей программу так же внезапно перемкнуло на картинные галереи. Это уже было веселее: не то чтобы я разбирался в живописи, но две картины мне даже понравились. На одной был нарисован горный пейзаж с полуразрушенной башней – вроде той, что я видел сегодня в парке, но совершенно фантастического вида. Обойди ее три раза против солнца, как тот парень из сказки, и попадешь черт знает куда, но хуже, чем здесь, точно не будет. Вторая – даже не картина, а черно-белый рисунок – изображала женщину в длинном платье и шляпе с пером, скачущую на лошади по лесу. Женщина чем-то напоминала Лоренцу, и я сохранил рисунок себе на жесткий диск: покажу ей как-нибудь при случае. Забавно, а я ведь столько раз пытался найти хоть кого-нибудь похожего на нее – и вот вдруг пожалуйста. Странная все-таки штука этот Face.com.

Утром я, конечно же, не утерпел и выдвинулся из Каподикино ни свет ни заря. Лучше так, чем ворочаться без сна в неуютной гостиничной постели. Я знал, что мне сегодня предстоит: удар под дых, очередная пощечина от реальности. Когда мы долго не видимся, я теряю осторожность, привыкаю мечтать о том, чего мне никогда не получить. А потом при встрече любовь моя разносит мои мечты вдребезги – первым же словом, первым же жестом, сама того не подозревая.

День выдался паршивый, пасмурный. Дождь, два дня назад заливавший Барселону, добрался до Неаполя и теперь молотил по лобовому стеклу «пежо», будто пытался пробить его насквозь. Обогнув аэропорт, я поехал кружным путем: от Каподикино до улицы Верди двадцать минут езды – только неаполитанцы способны всунуть аэропорт прямо посреди города, – а на часах всего лишь начало девятого. Так что имело смысл выбрать дорогу подлиннее.

Я нашел радиостанцию, передающую старый рок, и врубил погромче. Салон заполнили скрипучие вопли Эксла Роуза: «November Rain», у диджея, несомненно, есть чувство юмора. Кучерявый говорит, что с моими музыкальными вкусами меня впору выставлять в музее древностей, и я даже не спорю. Если бы мне дали выбирать, в какое время жить, я бы вообще выбрал семидесятые, когда Guns'n'Roses еще пешком под стол ходили.

Don't ya think that you need somebody? Don't ya think that you need someone? Everybody needs somebody...

Протискиваясь сквозь утренние пробки, я уговаривал себя, что до десяти мне в этом «У Нино» делать нечего. А если быть реалистом, то, пожалуй, и до половины одиннадцатого – Лоренца физически не способна прийти куда-нибудь вовремя. Впрочем, кого я обманываю: я буду там уже в девять. Засяду в этом паршивом баре и буду караулить ее, как какой-нибудь Гайяр, сгнои господи его душу.

Так и вышло. Несмотря на все свои ухищрения, в начале десятого я уже сидел за столиком – «У Нино» оказался не баром, а, скорее, кофейней, приютившейся между «Банко ди Рома» и каким-то бутиком, – цедил свой маккьято и пялился в окно. Дождь продолжал лупить нещадно. Народу на улице было немного, да и в кофейне, собственно, тоже. Время от времени кто-нибудь забегал, складывая зонтик на ходу, глотал у стойки эспрессо и храбро нырял назад под ливень.

- Простите, вы не хотели бы пересесть?

Я недоуменно повернул голову: парень лет двадцати пяти в темно-синем бомбере. Высокий, чуть полноватый, с ухоженной русой бородой.

Парень показал рукой на столик у противоположной стены.

- Если вы кого-нибудь ждете, там вам будет удобнее. Не нужно сидеть у окна.

Смахивает на миланского хипстера, но выговор местный. Я скользнул взглядом вниз: узкие, старательно состаренные джинсы с прорехами. Ну да, конечно.

Он чуть заметно кивнул, и я кивнул в ответ. Затем, ни говоря ни слова, перебрался за предложенный столик.

- Благодарю! – прозвучало мне в спину.

Покуда я пересаживался, бородач уже куда-то делся. Интересно, куда. И, кстати, где его напарник-алжирец? Я завертел головой, пытаясь найти среди немногочисленных посетителей кого-нибудь, подходящего под описание, любезно выданное мне Ковиньяком – но нет, никого похожего. Ладно, подождем, посмотрим. Ага, вот куда пропал бородатый: стоит у барной стойки, посасывает через трубочку фруктовую дрянь из стакана, развернувшись бородой к двери. Ни дать ни взять стиляга-бездельник. Но взгляд цепкий, бдительный. Заметив, что я на него смотрю, скользит глазами по моему столику и снова поворачивается к двери.

Я представил, как Лоренца изо дня в день проводит время рядом с такими типами – вежливыми, внимательными, с цепким взглядом, указывающими ей, где садиться, куда идти и как жить, – и едва не задохнулся от бешенства. Если Сомини когда-нибудь снова попадется мне на глаза, я его убью. Мне даже плевать, кого они там ищут: это не наше дело, не дело Лоренцы, ее это вообще не должно было касаться! Если бы этот ублюдок держал свою грязную работу подальше от моей сестры, ничего бы не случилось. Что бы она там ни видела, я знаю, что это его вина, и он мне за это заплатит.

На часах уже было десять. Я сидел с третьей чашкой маккьято и пытался рассмотреть через зал прохожих, пробегающих по улице за окном. В четверть одиннадцатого мелькнула серая машина – «ниссан», такой же, как тот, что ехал вчера вместе со мной за машиной Ковиньяка. Я внутренне подобрался, и не зря. Дверь открылась – зашел невысокий черноволосый мужик в спортивной ветровке. А вот, стало быть, и алжирец, подумал я. И точно: вот он находит взглядом бородача, подходит к стойке, и они начинают трепаться, как закадычные приятели.

Наблюдая за ними, я, к стыду своему, даже не сразу заметил, как снова отворилась дверь. Здравствуй, счастье мое, моя единственная радость, я так боялся, что ты никогда не придешь! Вчерашний серебристый шарф на шее, мокрые волосы прилипли ко лбу, с наполовину сложенного зонтика ручьем течет вода – зачем тебе зонтик, Лоренца, если ты держишь его, кажется, где угодно, только не у себя над головой?

- Я опоздала? Давно ты меня ждешь?

Всю жизнь, милая, и буду ждать еще столько же. Но тебе об этом знать не нужно. Я забрал у нее зонтик, помог стащить пальто, поцеловал во влажную макушку.

- Ты вся вымокла.

- Навес, – туманно сказала она и, увидев, что я ничего не понял, пояснила, кивая в сторону двери: – Ветер дернул навес, и вся вода с него рухнула прямо на меня. Тут никакой зонтик не спасет. Паршивая погодка.

Ну вот, в кои-то веки мы разговариваем о погоде, как все порядочные люди.

- Пойду-ка раздобуду бумажных полотенец. И причешусь. Я, наверное, черт знает на кого похожа?

На Жанну Д'Арк под Орлеаном, если бы Бессон сделал свою Жанну брюнеткой. Никак не могу привыкнуть, что у нее теперь короткая стрижка. Когда ты прожил с кем-то полжизни, а теперь видишь его только время от времени, его образ расслаивается у тебя в голове, распадается на временные пласты. Времена путаются: пожалуй, появись Лоренца сейчас передо мной, как раньше, с гривой почти до пояса, я бы воспринял это как должное. Но и с короткими волосами тоже неплохо: они забавно вьются – не мелкими кудряшками, как у Кучерявого, а крупными кольцами, как у меня в детстве.

Лоренца вышла, прихватив с собой сумочку. Спасибо тебе, Господи, за эту маленькую передышку – что-то я сегодня совсем не в себе. Пора брать себя в руки.

Когда она вернулась, я уже был совершенно спокоен – насколько может быть спокойным человек, который пять минут назад прикоснулся губами к чужим влажным волосам и едва не съехал от этого крышей.

- Как твои дела, милая?

- Неплохо, – хмуро сказала она, усевшись напротив меня и подперев кулаком щеку: жест Кучерявого, в таких вещах они иногда до одури похожи друг на друга. – Слушай, братец, не тяни кота за хвост. Скажи уж честно: прилетел расспрашивать про мою личную жизнь?

- Нет. Прилетел, потому что скучал. – И вправду, вылитый Кучерявый. Тот тоже предпочитает сразу хватать быка за рога, даже если бык мирно пасется на своем лугу и в мыслях не держал на кого-то нападать. – Но раз уж ты об этом заговорила, то почему бы и не спросить?

- Только не вздумай вмешиваться!

- Не буду. Ты взрослая женщина и имеешь право делать что хочешь.

Она фыркнула, скорчив гримаску:

- Вот уж неожиданное признание! – Но взгляд просветлел, стал менее настороженным. – Ладно, в самом деле, беспокоиться тут не о чем. Я просто решила завести роман со старым приятелем. Никогда еще так не делала, так почему бы не попробовать?

- Ну и как тебе? – спросил я, подстраиваясь под ее нарочито равнодушный тон.

- Знаешь, это... это довольно забавно.

А вот это, похоже, сказано от души. «Ее это здорово развлекает», – снова вспомнил я слова Ковиньяка. Ей-богу, моя сестра неисправима: ее хотят убить, а она пытается найти в этом что-то забавное. Кажется, она никогда не повзрослеет.

- Тебе и вправду незачем волноваться, – продолжила она. – Шульц – славный малый. С ним легко иметь дело.

Очень правдоподобно, милая. Было бы еще правдоподобнее, если бы ты потрудилась приучиться называть этого типа Юргеном (спасибо хоть не Роланом, невольно подумал я), но с твоими способностями к вранью и это уже неплохо. Интересно, как вообще окружающие могут верить в этот их идиотский спектакль? Но ведь верят же – видимо, чтобы усомниться, нужно знать Лоренцу так же хорошо, как знаю я.

- Вот и прекрасно, – сказал я самым что ни на есть благодушным тоном. – А как там твое «Милосердие»? Как поживает фрик в оранжевой простыне?

На ее лице снова появилось недоверчивое выражение: видимо, с ее точки зрения, я подозрительно рано сдался. Но все-таки она начала рассказывать. В этом смысле с ней всегда легко: она отвечает на тот вопрос, который был задан, а если вы спрашивали из вежливости или имели в виду что-нибудь другое – тем хуже для вас. Помню, в детстве ее ужасно бесило, когда ее заставляли спрашивать у чужих «Как дела?» или «Как поживаете?» и отвечать на такие же вопросы. «Какое им дело до моих дел? Не буду я им ничего рассказывать!» Но я не чужой, я ее брат.

Брат. В том-то и вся беда. Какой выверт сознания, какой сбой в моем больном мозгу заставляет меня хотеть ее как женщину? Я читал, что люди, которые провели детство вместе, не испытывают сексуального влечения друг к другу, даже если они не кровные родственники. Природный предохранитель, защита от инцеста и внутриплеменных браков. На мне эта защита не сработала, зато на Лоренце – более чем. Для нее нет разницы между мной и Кучерявым, и большую часть времени я рад этому до безумия. За исключением тех моментов, когда готов биться головой о стену.

Как сегодня, например.

Она рассказывала, а я рассматривал ее, время от времени кивая и вставляя более или менее уместные реплики. За тот месяц, что мы не виделись, Лоренца, кажется, еще больше похудела, тонкие черты заострились, под глазами залегли тени. Но держалась она бодро, с оживлением засыпая меня подробностями репетиций и какой-то штуки, которую они с оранжевым фриком задумали в конце первого акта. Как будто когда она поняла, что я не собираюсь больше ее допрашивать, у нее гора свалилась с плеч. Слушая все это, впору было подумать, что Ковиньяк мне все налгал: нет никакой программы защиты свидетелей, нет никаких угроз, моя сестра просто нашла себе очередного парня, как все нормальные женщины. Но время от времени я замечал, как ее взгляд упорно останавливается на бородаче и алжирце, по-прежнему торчащих у стойки. Впрочем, ни страха, ни враждебности в этом взгляде не было – скорее, какой-то привычный, будничный жест: так человек, идущий в толпе, проверяет время от времени телефон в кармане.

Это несколько успокаивало. Однако мне не нравились эти тени под глазами, эта почти прозрачная бледность. Не нравилось странное, невидящее выражение глаз, то и дело появлявшееся посреди разговора: как будто перед ней вдруг возникало что-то невидимое для всех остальных. Такие глаза у нее были в детстве. «Я снова вижу всякие штуки в темноте».

Улучив момент, я спросил, хорошо ли она себя чувствует.

- Голова болит, – неохотно ответила Лоренца. – Все этот проклятый дождь. Да и легла поздно... – Она вдруг задумчиво улыбнулась: – Представляешь, мне сегодня снился Бобби.

Бобби? Я машинально начал перебирать в уме, кого из наших знакомых могут звать Бобби, затем сообразил, о ком она говорит. О собаке, которая была у нас когда-то давным-давно. Странно, что она его помнит: мне казалось, Бобби умер, когда ей было от силы года два. Но, видимо, я ошибаюсь.

- Это был хороший сон? – спросил я.

- Да, пожалуй. Больше я ничего не запомнила. Я вообще плохо помню сны. – Она вздохнула. – Знаешь, мне бы хотелось побывать дома. И в Монтальто-Марине тоже. Кажется, я уже триста лет там не была.

- Нет проблем. Могу отвезти тебя хоть сегодня.

Лоренца усмехнулась.

- Кажется, кто-то вчера говорил, что у него всего один свободный день и он страшно спешит? – Она махнула рукой. – Ладно, опустим. У меня неделя до премьеры – какой уж там дом. Мне и вздохнуть лишний раз некогда. Кстати, что там твои крестоносцы?

Я пустился рассказывать о Варзазате, о клячах Биби, застрявших на границе, о Боэмунде Тарентском и книжке, скачанной с «Амазона».

- Я тоже кое-что почитала про твоего Боэмунда, – заметила Лоренца. – Если правда то, как его описывают, то внешне он здорово смахивал на тебя. И еще пишут, что он был страшный лжец.

- Камень в мой огород? – спросил я, улыбаясь.

- Нет, конечно. – Она посерьезнела. – Ты просто дурак. Но я все равно люблю тебя больше всех. Тебя и Джулиано.

Что ж, и на том спасибо. Я вдруг вспомнил о рисунке, который собирался перебросить на телефон, чтобы показать ей, но так и не собрался, отвлеченный своими безумными ночными фантазиями. Разумеется, по законам ассоциации мои мысли тут же вернулись к фотографиям Сомини. Может ли Лоренца что-нибудь об этом знать? Надеюсь, что нет, но проверить придется.

- Послушай, – осторожно начал я, – у тебя никогда не бывало, что ты видишь какой-нибудь старый портрет и понимаешь, что он ужасно похож на кого-то из твоих знакомых?

Ответом мне был такой недоуменный взгляд, что я невольно выдохнул от облегчения. Нет, ничего она не знает. И слава богу, потому что если мы с Морелем правы, то этот секрет Сомини мог бы обойтись ей куда дороже, чем та неведомая дрянь, которую она видела в Вене.

Но тут Лоренца неожиданно кивнула:

- А знаешь, пожалуй, что бывало.

Я напрягся.

- И кого он тебе напомнил?

- Одну женщину. Ты ее не знаешь.

Женщину? Теперь пришел мой черед удивленно пялиться на нее. Лжет она мне сейчас или нет? Кажется, нет. Лицо у Лоренцы совершенно спокойное – разве что почему-то немного печальное.

- Ладно, братец, – сказала она, вставая со стула, – прости, но мне уже пора. Если я сейчас не явлюсь на репетицию, Сервилия не расскажет Титу правду, и ей придется выходить за него замуж. Приедешь ко мне на премьеру?

Краем глаза я заметил, что алжирец у барной стойки отставил свой стакан и неторопливо направился к выходу.

- Пока не знаю, милая, – ответил я, наблюдая, как он исчезает за дверью. Почти сразу же за окном мелькнул серый «ниссан»: похоже, эти ребята знают свое дело. Немного успокоившись, я повернулся к Лоренце, надеясь, что она не заметила, куда я только что смотрел: – Если я не вернусь в этот паршивый Варзазат, мой Боэмунд не попадет в плен к сарацинам, и... и... и, честно говоря, я даже не знаю, каким образом это повлияет на этот дурацкий сюжет! Возможно, это его только улучшит.

Она рассмеялась, и я с удовольствием рассмеялся вместе с ней. Затем поднялся и осторожно тронул ее за плечо:

– Ты же знаешь, даже если меня нет рядом, я все равно всегда с тобой.

Лоренца запрокинула голову и посмотрела мне в глаза.

- «Если ты меня не покинешь, то и я тебя не оставлю?»

- Именно так. Только пообещай мне кое-что.

- Что еще? – с подозрением спросила она.

Я снял с вешалки ее пальто, аккуратно отряхнул с него ворсинки и помог ей вдеть руки в рукава.

- Ты у нас умница и знаешь, что делаешь, – сказал я, глядя сверху вниз на тонкую линию пробора, бегущую от макушки ко лбу, на кончик маленького уха, проглядывающий среди темных прядей. – Но если что-нибудь пойдет не так, как ты хочешь, дай мне знать, хорошо? Я приеду и выручу тебя. Чего бы это ни стоило, слышишь?

Снова подняв на меня глаза, Лоренца скорчила хмурую гримаску.

- Ты сегодня очень странный, Ролан. – Затем вдруг вздохнула, приподнялась на носках и обняла меня за шею. – Успокойся. Все будет хорошо!

Чмокнув меня в щеку, она тут же отступила на шаг и помахала мне рукой.

- Пока! Позвони мне на неделе!

- Позвоню, – пробормотал я, глядя, как она чуть ли не вприпрыжку бежит к двери.

Какое-то время я еще просидел за столиком, тупо глазея в бесполезное окно, за которым уже нечего было рассматривать, и не чувствуя ничего, кроме ноющей, болезненной пустоты внутри. Ливень за окном утих. Что там пел Эксл Роуз – ничто не длится вечно, даже холодный ноябрьский дождь? Как бы не так. Есть вещи, которые не меняются.

Бородатый флик-хипстер тоже исчез. Свою работу он выполнил: проверил помещение, прикрыл отход, больше ему здесь делать нечего.

А я? Выполнил ли свою работу я? Ей-богу, не знаю. Худшая и лучшая черта Лоренцы – она не дает обещаний, которые не собирается сдержать. Отчего-то вспомнился прошлогодний вечер – тот самый, когда она приехала ко мне после своего «Роланда», – и пустоту внутри заполнило странное недоброе предчувствие. Странное – потому что на этот раз оно не имело отношение ни к Сомини, ни к Ковиньяку и его копам-телохранителям, даже ни к тому, что видела или чего не видела Лоренца в своем проклятом венском театре. Ничего внешнего: как будто угроза, нависшая над ней, теперь исходила откуда-то изнутри нее самой.

Я не понимал, в чем дело, но это ощущение уже возникало несколько раз сегодня – не знаю даже, когда. Может быть, когда она говорила об этой моцартовской опере, а я смотрел на ее бледное оживленное лицо, на тонкую напряженную шею, выглядывавшую из широкого воротника свитера. Или еще раньше, когда я наклонился поцеловать ее в макушку...

Нет, Монтревель, это уже какой-то бред! Ты просто ищешь себе оправдание, потому что пялился на нее сегодня, раздевая глазами, как последний подонок, и теперь придумываешь какие-то предчувствия! Какую угрозу Лоренца может представлять для самой себя? Иногда она может быть ребячливой, иногда совершенно возмутительно беспечной, но она не сумасшедшая и не самоубийца. Она не станет причинять себе вред.

Внезапно все вокруг снова отдалилось. Черт бы его побрал, та же штука, что и в аэропорту в Барселоне. Я изо всех сил зажмурился и затряс головой: нет, нет, это уже слишком, хватит с меня на сегодня! Затем открыл глаза: слава богу, кажется, все нормально. Никакого стекла и мира за тысячу километров. Просто я опять не спал толком ночью, этак не то что до дереализации – до припадка можно достукаться. Нужно расслабиться, немного, совсем чуть-чуть. Чем-нибудь легким. Собственно говоря, теперь уже ничего не мешает мне это сделать.

Выскочив из осточертевшей кофейни, я отыскал свой «пежо», припаркованный на соседней улице, и двинул в сторону вокзала. В последний раз я был в Неаполе бог знает когда, но некоторые вещи действительно не меняются. Впрочем, думаю, даже если меня занесет в Антарктиду, я найду, где закинуться. В этом смысле я такой же, как и все прочие торчки.

В отель я вернулся уже поздним вечером и сразу рухнул спать. Мне снилось, что я стою на балконе какого-то концертного зала – может быть, в Вене или в Риме, а может быть, здесь, в Неаполе, в этом самом Сан-Карло, в котором я ни разу в жизни не бывал. Я стоял и смотрел сверху вниз, как Лоренца идет на сцену – почему-то идет через зал, по проходу между рядами кресел. Ей снова пятнадцать лет, у нее опять короткие волосы – я помню, после того как она потеряла голос, она сама их остригла, обрезала ножницами под корень. Зал был полон народу. Мне казалось, что я различаю издали знакомые лица: Лерака, девушку Джулиано – Диану Монтефьоре, Гайяра, прижавшегося к барьеру оркестровой ямы.

Откройте дверь, откройте дверь, позвольте мне войти

Откуда-то я знал, что Лоренце нельзя туда идти. Нужно помешать ей любой ценой. Но я не мог сдвинуться с места, я просто стоял и смотрел, как она идет к своей цели – медленно проходит мимо людей, которые не знают, что они уже мертвы.

Я обернулся и увидел рядом с собой Сомини.

«Остановите ее! – закричал я ему. – Вы что, не понимаете, что происходит?»

Он повернул ко мне голову, и я увидел, что он бледен до того, что губы сливаются с лицом.

«Поздно. Она не осознает, что делает».

На этом месте я проснулся, весь в липкой, холодной испарине. На часах была половина четвертого. С раскалывающей головой, пытаясь выбросить из сознания этот бредовый сон, я принялся собирать вещи – пора было ехать в аэропорт.

***