Offertorium. Книга 2

Libera me de sanguinibus,

Deus, Deus salutis meae,

et exsultabit lingua mea justitiam tuam.

Domine, labia mea aperies,

et os meum annuntiabit laudem tuam.

Quoniam si voluisses sacrificium, dedissem utique;

holocaustis non delectaberis<1>.

Psalmus 51

***

Неаполь, 26 ноября 2010 года, 23:25

На виа Сан-Карло было все еще людно. Мирко, не проронивший ни слова, вывел машину с обочины, протиснулся с почти сверхъестественной легкостью через столпотворение у садов Палаццо Реале и прибавил скорость. Шульц сидел на заднем сиденье рядом со мной, не открывая рта, с совершенно непроницаемым лицом.

Слева в голубоватой подсветке промелькнули башни Кастель-Нуово. Машина свернула к морю. Сжав руки между колен, чтобы они не тряслись, я не сводила глаз с дороги. До Вилла Комунале отсюда минут пять: если Мирко не остановится и поедет по набережной дальше, в сторону Позиллипо, я не знаю, что с ними со всеми сделаю.

Сожгу к чертовой матери.

К счастью, проскочив через туннель, Мирко сбросил скорость, и через пару минут впереди показалась парковая ограда с каменными тумбами, белеющими в темноте. Подкатив к воротам, машина остановилась.

Шульц выбрался наружу и распахнул дверцу с моей стороны.

- Вылезайте!

У ворот стоял припаркованный «опель» Жана-Луи. Сразу вслед за нами подъехал серый «ниссан», на котором обычно ездил Джорджо с остальной частью команды. Все в сборе, как же иначе.

Жан-Луи с озабоченным видом подошел к нам.

- Лоренца, я прошу вас еще раз хорошо подумать. – Голос у него был вежливый, но, судя по интонации, запасы этой вежливости уже находились на пределе. – Вы уверены, что не хотите поехать домой?

- Бросьте, Леклер, – с ленивой насмешкой вмешался Шульц. – У нас с вами сейчас два выхода: или пристрелить ее, или дать ей то, чего она хочет. Выбирайте, что из этого вам будет легче объяснить Сомини.

Жан-Луи сжал губы и повернулся к Кристиану, стоявшему рядом. Тот кивнул:

- Все чисто, шеф, – и открыл перед нами створку решетчатых ворот.

Когда мы очутились за воротами, я, не поворачиваясь к Шульцу, негромко буркнула:

- Спасибо.

Шульц издал какой-то звук сквозь зубы – нечто среднее между смешком и шипением, но ничего не ответил. Ну и черт с ним. Я вдохнула поглубже сырой соленый воздух, с наслаждением запуская его в легкие. Внутри все еще звенело от напряжения – люди, зал, оркестр, сыгранный и несыгранный звук. Проклятый запах лилий. Слишком много всего. Как хорошо, что здесь тихо.

В парке действительно было тихо и холодно. Ветер, дувший с моря, шуршал листьями, забирался под полы пальто, но застегиваться сейчас не хотелось. Нужно остыть – может быть, тогда внутри меня тоже станет тише. Любопытно, как все меняется в темноте. Я помню, как выглядит Вилла Комунале днем – длинная, довольно узкая аллея, втиснутая между городом и набережной, шумная и по-южному неухоженная, обсаженная по бокам негустыми деревьями. Сейчас она казалась темной громадиной, бескрайней и безлюдной – если не считать силуэты Джорджо и Адзурры, расплывающиеся впереди в тусклом свете фонарей. Впрочем, шли они достаточно далеко, и при желании можно было вычеркнуть их из общей картины. Не замечать то, чего замечать не хочется, – в этом я мастер.

Шульц, соблюдая уговор, держался в нескольких шагах от меня, делая вид, что его здесь нет. Какое-то время я с тревогой поглядывала на него, затем расслабилась. Отдать ему должное, все-таки он раздражает куда меньше, чем все прочие.

Напряжение внутри начало стихать. Под ногами шуршала мокрая гранитная крошка – единственный звук в этой тишине кроме шелеста листьев да приглушенного шума машин, проезжавших по набережной. В воздухе стояла взвесь мельчайших капель – не дождь, а материализованная сырость, клубящаяся в полосах света от фонарей. Сырость пахла эвкалиптовыми листьями пополам с хвоей и еще немного морем. Запах успокаивал: как будто к воспаленному мозгу приложили холодный компресс. Если отстраниться от всего ненужного, можно представить, что я гуляю по ночному Пратеру или дома, в Трастевере.

Или в Медлинге.

Ну еще бы. Медлинг. Медлинг и Ференберге, сосны в темно-синем небе. То, чего не могло быть, но все же было. Весь день я пыталась вытеснить эту мысль из сознания, как незваного гостя, которому хочешь и боишься открыть дверь. Спрятать за «Милосердием», за партитурой, яростно отрицая сама перед собой, что это тоже партитура – и даже если ее писал кто-то другой, то пометки на ней расставляла я.

Жозеф мне не лгал: тогда, два года назад, он действительно не собирался вводить меня в транс. Это должна была быть просто прогулка – я это помню, пускай не все, но помню. Обычная прогулка, такая же, как те, на которые мы столько раз за этот месяц выбирались в Пратер или на Донауинзель. Обычная – и все же не совсем...

Я зажмуриваюсь.

Вечер в Вене. Мы идем по Ботаническому саду: Жозеф – по дорожке, а я по каменной насыпи сбоку. Это забавно: насыпь высокая, и сейчас его голова на уровне моего плеча – обычно все наоборот. Жозеф временами протягивает мне руку, когда насыпь становится слишком уж неровной, и в конце концов со смехом говорит:

- Если тебе так нравится лазить по камням, могу свозить тебя в субботу в Медлинг.

- Медлинг – это что? – с любопытством спрашиваю я.

- Городок недалеко от Вены. И замок с тем же названием – точнее, руины замка. Довольно живописные. Камни, холмы, сосны и мало людей. Тебе должно понравиться.

Я спрыгиваю на дорожку: насыпь закончилась, а пробираться дальше по кустарникам мне не хочется.

- Что ж, почему бы и нет... Поехали!

Идея и вправду неплоха: в субботу ни репетиций, ни спектаклей. Он вообще умеет подавать хорошие идеи, этот странный, красивый, высокий человек, которого я знаю всего месяц, но отчего-то кажется, будто мы знакомы всю жизнь. Не знаю, зачем он тратит на меня столько времени – я же не смыслю ни в чем, кроме музыки – поэтому иногда дразню его, спрашивая, уж не собирает ли доктор Жозеф Сомини материал для монографии о сумасшедших дирижерах. На самом деле я просто боюсь, что он исчезнет из моей жизни так же неожиданно, как появился. Но вслух я не признаюсь в этом даже под страхом смертной казни. Как и в том, что мне нравятся его глаза, нравится, когда на его серьезном, непроницаемом лице появляется улыбка – жаль, это бывает реже, чем хотелось бы.

Но сегодня, видимо, какой-то особенный день: Жозеф в приподнятом настроении, а после того как мы договорились съездить в Медлинг, вдруг и вовсе начинает выглядеть совершенно счастливым. Он смеется, шутит – куда только подевалась вся его вечная сдержанность? Мне это нравится, но все-таки я решаю его поддеть:

- Что-то ты сегодня очень легкомыслен, dottore Сомини, прямо на себя не похож!

- Откуда тебе знать, маэстро, может быть, я влюблен? – весело отвечает он.

Это звучит настолько неожиданно, что я, нахмурившись, замираю прямо посреди дорожки. Это что, шутка? Или...

Надо понимать, выгляжу я сейчас совершенно по-дурацки, потому что Жозеф тут же останавливается и со смехом выставляет руки ладонями вперед, словно защищаясь:

- Лоренца, Лоренца, не делай такое лицо! Я ведь не сказал, что влюблен в тебя – я же не сумасшедший.

Ну вот и все. К счастью, я хотя бы умею держать удар.

- Даже не думала сомневаться в твоем здравом уме, – автоматически выпаливаю я и отворачиваюсь. Справа от меня дерево с табличкой, привязанной к толстому стволу: самое время прочитать, что там написано. Тебя ведь очень интересуют деревья, правда, Лоренца?

- Разумеется, – соглашается Жозеф все тем же беззаботным тоном. – Если бы я был настолько безумен, чтобы в тебя влюбиться, ты бы отправила меня туда же, куда и всю мужскую половину человечества, кроме своих братьев...

Буквы на табличке расплываются перед глазами. Больно. Очень больно. На что я рассчитывала? Он прав: влюбиться в меня может только чокнутый. Во всяком случае, уж точно не Жозеф Сомини с его точеным профилем и взглядом, способным читать человека как открытую книгу. Спасибо за честность, dottore.

- Лоренца?..

Сейчас я проморгаю эти идиотские слезы, повернусь и скажу что-нибудь остроумное. А потом очень кстати вспомню, что завтра ранняя репетиция, и помчусь домой. Прочь отсюда.

Но выполнить этот великолепный план я не успеваю.

- Лоренца... – Жозеф встревоженно делает шаг ко мне. Он близко, совсем близко: если я сейчас повернусь, я уткнусь ему прямо в плечо. – Господи... Я все испортил?

Голос у него тихий, совсем непохожий на тот, что был до этого. Нужно придумать какой-то ответ, но тут Жозеф внезапно берет меня за плечи, прижимает к себе, и я замираю, на какое-то время забыв, что умею дышать.

- Прости, mon enfant chéri... – сбивчиво шепчет он мне в волосы. – Прости меня... Я действительно не сумасшедший, я просто идиот. Перепуганный влюбленный идиот. Я уже месяц бьюсь головой о стену, пытаясь понять, чувствуешь ли ты ко мне хоть что-нибудь, но, кажется, сделал все еще хуже... Если тебе все равно, просто скажи это!

Если он меня сейчас отпустит, наверное, я упаду. Я прижимаюсь лицом к его груди, ощущая тепло через тонкую ткань рубашки: не люблю, когда ко мне прикасаются, но почему-то сейчас это чувствуется как самое естественное, что только есть на свете. Как будто все это уже было: не здесь и не так, но было, и я всегда это знала. На секунду к голове подступает темнота – одно из тех дурацких головокружений, которыми я страдаю с детства и после которых иногда не могу вспомнить, где я была и что делала, – но Жозеф обнимает меня крепче, и темнота уходит. Чуть отстранившись, чтобы набрать воздуха, я наконец разлепляю пересохшие губы и бормочу, словно заново учусь говорить:

- Нет. Мне не все равно.

Это правда. Мне не все равно даже сейчас, хотя это ничего не меняет – ни для него, ни для меня. Я не прощу Жозефу Ле-Локль. Но теперь я могу вспомнить, хотя бы частично, что произошло в Медлинге – сама, не опираясь ни на чьи слова. Моя темнота меня догнала: от волнения или от избытка новых ощущений – ты же помнишь эти поцелуи под соснами Ференберге, помнишь, правда? – или же просто потому что лабиринт меня снова позвал, у меня начался приступ, и я зашла, возможно, дальше, чем заходила когда-либо. Жозеф помог мне выбраться оттуда, но не стал усыплять меня-другую – ту, которую он и Изабель называют моей субличностью, а Шульц, не питающий излишней склонности к терминологии, попросту «Лоренцей-два». Ту, которая не пряталась от кошмаров, а принимала на себя удар, чтобы я-обычная могла потом снова затолкать ее в глубины сознания и притвориться, будто ничего не было.

Но на этот раз я-другая не захотела исчезать со сцены. А Жозеф, понимая или, во всяком случае, догадываясь, с чем имеет дело, позволил ей – мне – остаться.

Мне слишком многое нужно было тебе сказать, пока ты могла меня услышать. И тебе мне – тоже.

Я так боялась, что больше никогда тебя не увижу...

Я не помню, о чем мы говорили. В моей памяти только обрывки – слов, звуков, прикосновений, – но даже из этих обрывков можно сделать выводы. Моя субличность узнала Жозефа – впрочем, ничего удивительного, она всегда была со мной, мой невидимый наблюдатель, живший со мной одной жизнью, но никогда не имевший права голоса. И вот в тот вечер она – я – это право получила. Через два года во время нашего разговора по скайпу Жозеф скажет, что это была его вина: он не вывел меня из транса вовремя. Это тоже правда, но не вся. Правда в том, что я – она – сама не хотела уходить и только потом поняла, что мосты уже сожжены: прошло слишком много времени, чтобы я-обычная могла принять это за обычный обморок или что-нибудь в этом роде. И тогда Лоренца-два приняла решение, может быть, безумное, но по-своему логичное:

Не позволяй мне возвращаться – хотя бы до утра. Нам уже нечего терять. Утром все закончится, и начнется кошмар, но пусть он начнется как можно позже...

Мое предсказание сбылось. Утром я-обычная, проснувшись в незнакомом гостиничном номере, испытала шок – настолько сильный, что не захотела слушать никаких объяснений. У меня не было оснований обвинять Жозефа в насилии, но я смутно понимала: что-то произошло, меня предали, и это пугало настолько, что разбираться было страшнее, чем ничего не знать. Я выгнала Жозефа и позвонила Ролану. Ролан примчался и забрал меня из Медлинга, но из деликатности не стал задавать лишних вопросов – а жаль. Возможно, поступи он иначе, сейчас я бы знала гораздо больше.

Впрочем, я и так могу восстановить то, что происходило потом. Жозеф пытался со мной увидеться, я-обычная в страхе отталкивала его, а я-другая рвалась к нему навстречу. То, о чем говорил Ролан: «То ты шарахалась от него как от огня, то вас заставали вместе, мило воркующих». Самое безумное в том, что мы обе были правы. Каждая из нас действовала исходя из того, что знала: для Лоренцы-один Жозеф был человеком, который обманул ее и каким-то образом заставил потерять себя, а для Лоренцы-два – тем, кто любил ее, искал и нашел.

Nun mi lassari cchiù, amuri miu, t'haiu circatu pi 'n'eternità<2>.

Но все же остается еще кое-что – то, что никак не дает мне покоя и чего я не могу объяснить. Тогда, в Медлинге моя субличность не просто узнала Жозефа – она его знала. Пускай я не помню весь наш разговор, но наши голоса до сих пор звучат у меня в голове – так не разговаривают люди, познакомившиеся четыре недели назад. Так разговаривают те, кто был в разлуке очень долго и почти потерял надежду увидеться снова. Почему?

Ты знала меня не месяц, а гораздо дольше... Вспомни, Лоренца! Это больше, чем ты думаешь!

Да в том-то и дело, что я не могу ничего вспомнить! Я прекрасно помню всю свою жизнь – спасибо доброму боженьке за фотографическую память! – за исключением последних двух лет до Антерсельвы. Я размышляла об этом уже тысячу раз: до встречи с Жозефом в моей жизни просто не было такого периода, когда мы уже могли быть знакомы, да еще и хоть сколько-нибудь долгое время. Даже если бы я вычеркнула его из памяти, в моих воспоминаниях остались бы слишком большие пробелы – но сколько я ни ищу их, я не могу найти ни одного...

Сцепив зубы, я втянула в себя холодный воздух. Ладно, хватит, Лоренца. Мало тебе того, что ты вывернула себе мозг «Милосердием» – зачем теперь еще и лезть в дебри, от которых ум за разум заходит? Просто иди себе по парковой дорожке, наслаждайся свободой – времени у тебя не так уж много.

В парке по-прежнему было тихо. Пахло сыростью и прелой листвой. Справа сквозь деревья и железный частокол решетки тускло просвечивали окна домов на соседней улице. Впереди шагах в тридцати все так же маячили Джорджо и Адзурра – не знаю, где остальные, и знать не хочу: хватит с меня этих двоих и Шульца в придачу, который следует за мной, словно тень – спасибо, хотя бы молчит.

Какое-то время я просто шагала вперед, заставляя себя ни о чем не думать. Пустая голова – что может быть лучше? Раз, два, вдох, выдох, скрип каменной крошки под ногами. Просто идти, не сбиваясь с ритма, ни быстро, ни медленно, дыша полной грудью, потому что внутри до сих пор все горит. Вот так, правильно.

Нет. Неправильно.

Я не успела сообразить, что именно стало не так – лишний шорох, тень там, где ее не могло было быть, или, может быть, движение Шульца за спиной, которого он не должен был делать. Просто время вдруг остановилось как вкопанное – и тут же снова ринулось вперед.

- Ложись!!!

От резкого толчка в плечо я полетела в сторону и рухнула лицом вниз. В тот же момент откуда-то справа ударил оглушительный звук.

Выстрел.

От ужаса внутри все обмерло. В следующую секунду сверху на меня обрушилась тяжесть чьего-то тела, и прямо над ухом грохнул еще один выстрел. Почти в унисон с ним прогрохотали еще несколько – где-то на расстоянии, спереди и сзади.

- Лежите! – выдохнул мне сверху в затылок Шульц.

Мама мама страшно мама жарко

Жар внутри превратился в раскаленную волну.

Господи, нет. Только не это.

Еще выстрел. И еще.

Самый страшный звук в мире.

Я сжалась, пытаясь осадить обжигающий комок, стремительно поднимающийся изнутри. Нет, поздно, слишком поздно, сейчас он вырвется из меня, нужно понять, где кто сейчас стоит, нужно поднять голову...

- Да лежи ты, идиотка чертова!

Шульц грубо придавил меня лицом к земле. Ничего не видя, я судорожно попыталась сориентироваться по памяти: впереди Джорджо и Адзурра, кто-то справа вдалеке и еще двое сзади, метрах в десяти на дорожке и чуть в стороне, у деревьев... Снова выстрел – на этот раз только один. Голос Жана-Луи, выкрикивающий какую-то команду, – господи, как все путается в темноте, мне казалось, он стоит правее... Решай быстрее, Лоренца!

Выворачивая затылок из-под ладони Шульца, я дернула головой, инстинктивно сдвигаясь в нужном направлении. Вот: пустая зона, справа от меня и немного вперед. Еще немного, еще чуть-чуть...

Мама жарко жарко ЖАРКО

ЖАРКО

Готово! Не в силах больше сдерживаться, я уткнулась лицом в гравий, ощущая, как раскаленный поток вырывается из тела – прочь. Где-то рядом – или в тысяче километрах от меня – хрипло ахнул Шульц. Все в порядке, хотелось сказать мне ему, все уже закончилось.

И тут тишину прорезал пронзительный женский крик.

Адзурра?

- Сбивайте огонь!!! – заорал Шульц, приподнимаясь на локтях. – Сбивайте огонь с рукава, быстро!

Подняв голову, я в ужасе уставилась на пылающее пятно впереди: горящий куст и перед ним – корчащийся черный силуэт Адзурры. Это невозможно, там не должно было никого быть!

- Ну что, маэстро, вечер удался? – Шульц резко перевернул меня лицом вверх.

- Адзурра...

Не слушая, он рывком поднял меня и потащил по дорожке к выходу. Я начала вырываться, но Шульц надавил мне свободной рукой на затылок, заставив согнуться, как вопросительный знак.

- Без глупостей! Уходим отсюда!

Перед глазами замелькали расплывающиеся круги. Почти рефлекторно я дернулась снова – бесполезно, он держал меня мертвой хваткой, обхватив за пояс и не давая повернуть голову. Ноги заскользили по мокрому гравию. Бросив сопротивление, я обмякла и позволила Шульцу тащить меня туда, куда он хочет. В конце концов, это уже не имеет никакого значения.

- Лоренца, вы в порядке?

Нагнавший нас Жан-Луи наклонился ко мне, но Шульц энергично оттолкнул его свободным плечом.

- Не трогайте, Леклер! Вам жить надоело?

Он прав, ко мне нельзя прикасаться: я опасна, я сожгла Адзурру. Кто будет следующим? Никто. Я знаю, как этому помешать. Сразу же, как мне только дадут остаться одной... Задыхаясь, я старалась побыстрее переставлять ноги, чтобы не повиснуть на руке Шульца окончательно. До сознания доносились обрывки французских фраз, которыми Шульц и Жан-Луи обменивались на ходу, но смысл их оставался непонятен – как шуршание камней под ногами.

- ...стрелок-одиночка? Свяжитесь с Мандзини: пусть пробьет этого покойничка...

- Легко отделалась... Искра от пули?

- Сойдет. И разлитый бензин – дорога рядом.

- Пусть так...

- Садитесь!

Кто-то распахнул дверцу машины. Шульц втолкнул меня внутрь и быстро запрыгнул на соседнее сиденье. Машина рванула с места.

Примечания

<1>. Избавь меня от кровей, Боже, Боже спасения моего, и язык мой восхвалит правду Твою. Господи! отверзи уста мои, и уста мои возвестят хвалу Твою: ибо жертвы Ты не желаешь, — я дал бы ее; к всесожжению не благоволишь (псалом 51).

<2>. Не покидай меня больше, любовь моя, я искал тебя целую вечность...