17.3. Libera me (окончание)
***
Париж, 13 февраля, год неизвестен
«...Любовь моя, тебя снова нет со мной, и я не нахожу себе места. Мир пуст, остались только тени, которые обступают нас: если ты меня любишь, не оставляй меня с ними надолго.
Когда ты привез меня сюда, ты обещал, что в этом доме до нас никто не доберется, никто нам не помешает – но я чувствую себя спокойно, только когда ты рядом. Ты уехал сеять ветер, чтобы пожать бурю, и думаешь, что все предусмотрел, но поверь мне, это не так! Я не знаю, кому из нас сейчас грозит беда, я знаю только, что зло уже здесь – возможно, там, где мы меньше всего его ожидаем. И это пугает больше всего.
Каждую ночь, засыпая, я надеюсь, что утром открою глаза и увижу тебя, услышу твой голос: «Sugnu tornatu, sugnu cu tia»<1> – и каждый раз боюсь, что этого уже никогда не случится. Возвращайся скорее, прошу тебя! Обними меня, посмейся вместе со мной над моими страхами, если окажется, что ошиблась я, а не ты, но только не покидай меня больше. У тебя есть целая вечность, чтобы добиться того, что ты задумал, но я боюсь, что для нас с тобой время уже на исходе...»
***
Неаполь, 27 ноября 2010 года
В ту ночь, кажется, что-то сдвинулось в моем воспаленном мозгу. Мне снились сны – бессчетное множество снов, как будто где-то в подсознании прорвало плотину, и я захлебывалась в них, как пловец в водовороте, не в состоянии отличить сон от яви.
Мне снилось, что я бегу по саду возле дома в Монтальто-Марина: где-то здесь играют в мяч мои братья, но я почему-то никак не могу их найти. Я точно знаю, что они совсем близко, за поворотом, но дорожка, посыпанная белым песком, никак не желает сворачивать, и я бегу по ней все дальше и дальше. Рядом со мной бежит Бобби, бабушкина овчарка. Время от времени он делает прыжок вперед и останавливается, вопросительно поворачивая ко мне острую морду. Нужно сказать ему, что на самом деле его здесь нет – он ведь умер, я просто все придумываю, мне это объяснили еще в детстве, – но тут я понимаю, что Бобби почти с меня ростом. Мне снова четыре года, и смерть ничего не значит.
Песок под ногами превращается в пожухлую листву. Я уже не ребенок, я взрослая, я еду верхом на лошади по аллее, обсаженной высокими деревьями. Вокруг какие-то люди – много людей, но я не смотрю на них, они меня не интересуют. Важен только тот, кто едет сейчас за мной, чуть позади, словно оберегая меня. Мне хочется, чтобы эти люди исчезли, оставили наконец-то нас одних – и вдруг, как бывает только во сне, мое желание сбывается. Аллея исчезает, и вместо серого осеннего неба над головой я вижу солнце, бьющее в лицо. Умопомрачительно пахнут сосны. Я со смехом карабкаюсь по камням – это развалины крепостной стены, говорит Жозеф, осторожно, не оступись – и, забравшись на самый высокий валун, оглядываюсь в восторге. Солнце золотит кроны сосен, размывает синеватые края холмов далеко внизу под нами. Как ты собираешься слезать оттуда, спрашивает Жозеф – вот так, весело отвечаю я и прыгаю со стены прямо в его объятья. Он подхватывает меня и кружит, я смеюсь от счастья, я хочу, чтобы это никогда не заканчивалось.
Но тут мир снова рвется в клочья. Все смешивается – сосны Ференберге и сад в Монтальто-Марина, аллея под серым небом и темная Вилла Комунале, лабиринт и оркестровая яма Сан-Карло. Кто я? Я – девочка, игравшая с мертвой собакой, я – женщина, едущая по осенней аллее, я – дирижер, дирижирующий всем, кроме собственной жизни. Я лечу сквозь искрящуюся темноту: помоги мне, у меня почти не осталось времени до того, как все звуки исчезнут, я не хочу больше ни убивать, ни умирать... Но кто-то уже взводит курок.
«Решайся!»
«Я уже решился!»
«Придешь?..»
Ловя ртом воздух, я попыталась выкрикнуть ответ и вдруг почувствовала, как кто-то трясет меня за плечо. На самом краю сознания мелькнула мысль: наверное, это Шульц, я слишком громко кричу во сне, и он пришел узнать, что случилось... Господи, а ведь это и вправду сон! Значит, чтобы все закончилось, достаточно просто открыть глаза – вспомнить бы только, как это делается...
- Лоренца! Проснись, пожалуйста!
Я инстинктивно рванулась вперед, выдергивая себя из темноты, и тут же уткнулась лицом в чью-то грудь, обтянутую рубашкой. От знакомого тепла закружилась голова. Где мы? В Ле-Локле? В Медлинге?
- Успокойся. Все хорошо.
Хорошо? Отдернувшись, я высвободилась из чужих рук и попыталась сфокусировать взгляд. Гостиную заливал серый утренний свет. Значит, я проспала всю ночь – после коньяка, который влил в меня Шульц. Я повернула голову: в кресле, придвинутом к изголовью дивана, сидел Жозеф.
Он совсем не изменился с тех пор, как мы виделись месяц назад по скайпу: такое же усталое лицо, только волосы уже не в беспорядке, и безупречно сидящий костюм отглажен, словно его владелец не провел всю ночь в самолете.
Dottore Сомини.
Какое-то время мы молча смотрели друг на друга.
- Прости, – наконец негромко сказал он. – Я не хотел тебя будить. Но ты стонала во сне.
Я продолжала смотреть на него, не говоря ни слова. Затем встряхнула головой, словно это могло помочь вытрясти из нее остатки ночного бреда. То же лицо, которое я видела перед собой всю ночь... Нет, не нужно об этом думать, я не имею на это права.
Уже не имею.
Внезапно меня захлестнуло отвращение к себе – как будто я вдруг увидела себя его глазами: растрепанное, помятое существо с опухшим спросонья лицом, сжавшееся в комок на диване. Неудавшаяся убийца, которую выволокли с места преступления, как мешок с дерьмом, и усыпили, чтобы она больше не смогла никому навредить.
Собравшись с духом, я заставила себя поднять голову и снова повернуться к Жозефу.
- Значит, ты здесь.
Идиотская фраза, но нужно же с чего-то начинать. Вот твое наказание, Лоренца: ешь его полной ложкой.
- Если тебе неприятно меня видеть, я уйду, – все так же негромко проговорил Жозеф, и я раздраженно дернулась. К чему это лицемерие?
- Да нет уж, оставайся, – медленно сказала я, пристально глядя на него. – Это ведь все равно ненадолго, я правильно понимаю?
Он покачал головой.
- Я просто хотел убедиться, что ты в порядке.
Это было уже свыше моих сил.
- Слушай, – процедила я, собрав остатки выдержки, – хватит притворяться. Мы оба знаем, зачем ты приехал. Так что делай, что должен, и покончим со всем этим быстрее!
- Лоренца, о чем ты?
- Ты знаешь, о чем. – Слова не желали выходить наружу, но сказать это все равно придется. – Ты был прав: такие, как я, должны сидеть под замком. Считай, что я подписываю капитуляцию. – В голове вдруг всплыл разговор трехнедельной давности, и, сгорая внутри от стыда, я выдавила из себя: – И не беспокойся: ничего я с собой не сделаю. И с тобой тоже.
- Ради бога, что ты несешь? – Он встревоженно поднялся с кресла. – Mon enfant chéri, о чем ты вообще сейчас говоришь?
- О том, что если ты собрался забрать меня отсюда и где-нибудь изолировать – просто сделай это! – Вот так, Лоренца, молодец, назови сама вещи своими именами, пока этого не сделал кто-то другой. – Только не нужно снова лгать: в Руане ты уже обещал, что я никого не сожгу.
- Но ты действительно никого не сожгла, – с неожиданным спокойствием сказал Жозеф, внимательно глядя на меня. – Никто не погиб и даже не пострадал по-настоящему. Я видел Адзурру – ожог неглубокий, завтра можно будет снять повязку.
От бешенства у меня все поплыло перед глазами.
- И что, по-твоему, это не считается?! Думаешь, этого мало? Я чуть не сожгла ее живьем, и если этого не произошло, то только по чистой случайности! Я не могу это остановить, ты понимаешь это или нет? Твоя чертова психотерапия не работает: когда этот тип в меня стрелял, я даже не вспомнила, чему меня учили!
- При таких обстоятельствах – ничего удивительного. Ты испугалась за свою жизнь...
- За мою жизнь? Да к дьяволу такую жизнь! Покойная Рене была права: добрый боженька отстреливает таких, как мы, и правильно делает. Если мы можем делать такое... такие вещи, значит, мы – ошибка, которой не должно было быть!
- Не смей так о себе думать! – Он резко сделал шаг ко мне. – Не смей, слышишь?
И, прежде чем я успела отшатнуться, взял меня за плечи и наклонился к моему лицу.
- Ты не ошибка, Лоренца, – тихо произнес он, разделяя каждое слово, – ты не ошибка, не чудовище и не монстр. Запомни это раз и навсегда и даже не вздумай в этом сомневаться. Потому что если я еще хоть раз услышу, что ты называешь себя ошибкой, клянусь, я действительно увезу тебя и где-нибудь запру. А ты ведь на самом деле этого не хочешь, верно?
Я сглотнула комок в горле, стараясь держать голову прямо.
- По-моему, то, чего я хочу, уже ничего не значит. Я опасна, и ты это знаешь.
- Возможно, и опасна. Но не настолько, чтобы держать тебя под замком.
Отпустив мои плечи, Жозеф сел рядом на диван и повернулся ко мне:
– Давай-ка внесем ясность: если ты действительно решила, что я приехал, чтобы забрать тебя, – то нет, это не так. Хотя бы потому, что в этом нет никакой нужды, и если ты хоть немного успокоишься, ты сама это поймешь. Наверное, мне стоило сказать это с самого начала, но я даже не думал, что тебе взбредет в голову такой бред... – Он покачал головой и вдруг негромко рассмеялся: – Знаешь, на самом деле это чертовски иронично: я был бы рад вернуть тебя, но не таким способом. Только не таким!
Я с недоверием уставилась на него. Лжет он сейчас или нет?
- Тогда зачем ты здесь?
- Вариант, что я чуть не сошел с ума, когда узнал, что в тебя стреляли, ты не рассматриваешь? – Жозеф устало вздохнул. – Хорошо, будем считать, что я просто приехал, чтобы понять, что случилось. Ты можешь рассказать мне, как это произошло?
Ну, конечно. Он снова хочет влезть мне в голову, знать, что я чувствую и о чем я думаю. Впрочем, не строй из себя идиотку, Лоренца. Способы Изабель не сработали, а Шульц тебя даже не выслушал: в итоге, кажется, единственный человек, способный тебя понять и хоть что-то с этим сделать, сидит сейчас прямо перед тобой.
Отведя глаза, я начала рассказывать – все, что происходило с той секунды, когда раздались первые выстрелы. Наверное, это тоже трусость, но смотреть при этом ему в лицо у меня просто не было сил.
Когда я дошла до момента со вспышкой, Жозеф переспросил:
- Значит, ты нарочно направила огонь в сторону?
- Ну да, – буркнула я. – Только не говори, что Шульц об этом тебе не рассказал.
- Да, рассказал. Как тебе это удалось?
- Да какое это имеет значение?! Это... эта чертовщина вообще не должна была вырваться наружу, понимаешь? Изабель учила меня всем этим штукам – «дышите глубже», «пересчитайте предметы вокруг себя», но все без толку. Когда это в самом деле понадобилось, я о них даже не задумалась!
- А о чем ты думала в этот момент?
Я с подозрением повернулась к Жозефу, пытаясь разобрать, что написано у него на лице. Но нет: ни издевки, ни осуждения. Просто интерес. На душе вдруг стало легче, и от этого я разозлилась на себя еще больше: какое мне, собственно, дело, осуждает он меня или нет? Впрочем, ответить все-таки придется.
- Я пыталась понять, кто где находится, – угрюмо сказала я, снова отворачиваясь. – Шульц не давал мне поднять голову, поэтому я ничего не видела. Но мне все равно казалось, что я правильно рассчитала – я же помнила, кто где стоял, и слышала, откуда стреляли. Вот только в темноте все словно... словно... – Я запнулась, пытаясь найти подходящее описание, и в конце концов нащупала что-то похожее: – Знаешь, это как при игре в жмурки: ты помнишь, где в этой комнате дверь, но с завязанными глазами все равно врежешься в косяк. Потому что дверь всегда окажется не там. Я понятно объясняю?
- Да, вполне.
- Поэтому я ошиблась. Я думала, что там никого нет, но попала в Адзурру. Я хотела... – От собственных плаксивых интонаций передернуло: господи, еще немного, и меня стошнит от себя самой. – А, черт, какая разница, чего я хотела! Ты сам видел, что из этого получилось!
- Я видел Адзурру с легким ожогом и фотографии куста в парке, который явно пострадал куда больше, чем Адзурра, – все так же невозмутимо сказал Жозеф. – Она говорит, что стояла в трех метрах оттуда, и отлетевшая ветка подожгла ей рукав. Так что можешь успокоиться: ты не слишком-то и ошиблась. Собственно, меня больше удивляет, что в такой ситуации ты вообще смогла что-то предпринять.
- Предпринять? Ради бога, ты что, меня не слышал? Я же сказала: я вообще не должна была выпустить это... эту штуку наружу! Но я ее выпустила, потому что впала в панику, как последняя идиотка. Хотя Изабель мне тысячу раз рассказывала, что с этим делать!
- То есть когда дело дошло до практики, у тебя ничего не получилось. – Он посмотрел на меня с легкой усмешкой. – Mon enfant chéri, а тебе не кажется, что для первого раза это... скажем так, в порядке вещей?
- Ты в своем уме? Если я кого-нибудь сожгу, второго раза уже не понадобится! И это если считать, что все эти фокусы Изабель и вправду работают – в чем я сильно сомневаюсь... – Я сцепила зубы. – Ну или просто это я ни на что не способна.
Жозеф снова вздохнул.
- Лоренца, прекрати, пожалуйста. Ты, конечно, мастер отрицать очевидное, но контролировать себя ты в состоянии. Ты сознательно направила свой огонь туда, где он мог причинить меньше всего вреда – хотя большинство людей на твоем месте просто потеряли бы голову от страха. Можешь спорить сколько угодно, но это не называется «я ни на что не способна».
- Послушай...
– Только не нужно мне снова твердить, что это ничего не значит, потому что этого вообще не должно было быть! Конечно, для маэстро Феличиани есть только победа или поражение, третьего не дано – это я давно уже знаю. Ну что ж, тогда вот тебе полноценная победа: ты научилась самостоятельно выбираться из лабиринта, я ведь не ошибаюсь? Хотя он тоже тебя пугает.
Я отрицательно покачала головой.
- Это другое. В лабиринте легче: там нужно просто не забывать лейтмотив. Если не выпускать его из головы, ничего не случится.
- Лейтмотив?
Немного поколебавшись – но, в сущности, что я теряю? – я рассказала ему об идее Шульца.
- Любопытно, – пробормотал Жозеф, дослушав мой рассказ. – Значит, «Волшебная флейта»?
- Да. Это что-нибудь означает?
- Не знаю. Возможно, просто символика: Тамино и его испытания. В любом случае это твой личный способ бороться со страхом – и способ, похоже, действенный. – На какое-то время он замолчал, словно что-то обдумывая, затем спросил: – Ты не пробовала применять его в реальности?
- Нет. – Я недоуменно нахмурилась: такая мысль мне до сих пор в голову не приходила. – Думаешь, получится?
- Кто знает. Ты дирижер: не исключено, что ухватиться за Моцарта для тебя будет естественнее, чем за дыхательную гимнастику... – Прервавшись, он рассмеялся: – Забавно, я обещал не вмешиваться в твою терапию – и сам теперь нарушаю свое обещание. Что скажешь на это, mon enfant chéri?
- Ничего не скажу, – буркнула я. – Если это поможет, я готова слушать хоть самого сатану, не то что тебя.
- Спасибо за лестную оценку. Тогда позволь дать тебе еще один совет: не зацикливайся на «Флейте». Может быть, при других обстоятельствах твое подсознание подберет для тебя другой ключ – оно у тебя хорошо улавливает суть вещей. – Он задумчиво наклонил голову. – Хотя, если уж на то пошло, то лучше бы ты вообще не оказывалась в таких обстоятельствах. Или хотя бы не напрашивалась на них.
- Если ты о Вилла Коммунале, то можешь не стесняться в выражениях. – Перед глазами снова встал силуэт Адзурры на фоне пылающего пятна, и по спине пробежал мерзкий холодок. – Лучше бы я наорала на репортера или запустила в кого-нибудь этими чертовыми лилиями...
- Зачем? Твое «Милосердие» прошло хорошо. Насколько я знаю, после финала вас с Хиддинком едва ли не на руках носили.
- Насколько ты знаешь? Ну да, конечно же, ты всегда обо всем знаешь! – Я едва ли не с радостью ухватилась за привычное раздражение. – Мог бы вообще-то и не напоминать!
На лице у Жозефа отобразилось выражение иронического терпения.
- Лоренца, я понимаю, что мое участие в твоей жизни должно сводиться к минимуму, но хотя бы поинтересоваться, как прошла твоя премьера, я могу себе позволить? И да, я даже могу понять, почему после такого напряжения тебе уже было наплевать на все, включая собственную безопасность. Единственное, чего я не понимаю – чем думал Шульц, когда пошел у тебя на поводу.
- Оставь в покое Шульца! Он сделал то, о чем я его попросила, так что это моя ответственность!
- Да, и твоя тоже. Впрочем, это не меняет дела. – Жозеф поднялся с дивана, сделал несколько шагов и остановился, задумчиво глядя на меня. – Послушай, я не собираюсь лезть в ваши отношения, но пустить тебя в парк среди ночи с минимальным сопровождением – черт возьми, я даже не знаю, как это можно назвать!
- Называй как хочешь, но это было мое решение, а не его, – нетерпеливо выпалила я. – Да, признаю: я была идиоткой. Я должна была его послушать и поехать из Сан-Карло прямо сюда. Но после «Милосердия» мне казалось, я вот-вот свихнусь, если не окажусь где-нибудь подальше от людей... Просто Шульц это понял – он ведь тоже музыкант, если ты не забыл!
- Разумеется, не забыл, – Жозеф слабо усмехнулся. – Маэстро Феличиани и ее вторая скрипка... Ладно, бог с ним, с твоим Шульцем. В конце концов, он весьма удачно среагировал, когда в тебя стреляли – уже за одно это можно простить многое. Но я очень тебя прошу: когда в следующий раз тебе взбредет в голову поменять маршрут, потерпи, пока охрана не зачистит периметр как следует. Люди, знаешь ли, не всесильны: в спешке в незнакомом месте легко упустить какого-нибудь Марторану.
Я хмуро посмотрела на него.
- Шульц говорит, это было послание тебе. Это правда?
Жозеф кивнул.
- Да, похоже на то. Амори знает, что пока ты под охраной, шансов добраться до тебя у него практически нет. Но заставить меня занервничать в надежде, что я совершу ошибку – это вполне в его духе.
- И ты ее совершил?
- Нет. Хотя, признаю, седых волос мне твоя прогулка добавила, – он дернул щекой. – Марторана – не профессиональный убийца, это обычный мелкий уголовник, которого использовали как расходный материал. Думаю, если бы не твоя вылазка на Вилла Комунале, через день-другой его просто выставили бы на твоем обычном маршруте, и твоя охрана пристрелила бы его еще до того, как он успел поднять пистолет. Для послания, как ты выражаешься, этого хватило бы. Но ты едва не дала ему шанс.
Я сжала зубы. То, что он говорит, совпадает со словами Шульца. Но это еще не значит, что ему можно верить.
- Вы с Амори действительно были союзниками?
Возможно, мне показалось, но Жозеф едва заметно вздрогнул. Затем рассмеялся:
- Что ж, рано или поздно этого следовало ожидать... Ты вспомнила сама или твой приятель тебе подсказал?
- Неважно. Я хочу знать, правда это или нет.
- Да, правда. Это было очень давно. Тогда он не был таким, как сейчас.
- Твой бывший друг?
- Можно сказать и так. – На лице Жозефа промелькнуло непонятное выражение – жесткое и печально-сосредоточенное одновременно – и тут же исчезло. – Как ты понимаешь, мы пошли разными дорогами.
- Почему?
Жозеф насмешливо посмотрел на меня.
- Потому что, mon enfant chéri, что́ бы ты обо мне ни думала, я не считаю, что цель оправдывает любые средства. – Глаза его снова стали жесткими. – Мы оба люди порядка, но свой порядок он предпочел строить на крови. Есть вещи, которых я принять не могу. А также вещи, которых я не прощаю.
- Например, то, что он подсунул тебе меня?
- Подсунул? – Он приподнял бровь. – Любопытная формулировка... Впрочем, кажется, я догадываюсь, кому она принадлежит. Ну что ж, можешь передать ее автору, что по сути он прав. Это действительно так: Амори знал, что ты – лучший способ связать мне руки. Он знал, что я тебя ищу, и сумел найти тебя первым. А затем сообщил мне об этом в своей излюбленной манере: так, чтобы я понял, что теперь я снова уязвим.
- Снова?..
У меня невольно заколотилось сердце.
- Да, снова. И всегда. Даже если ты об этом никогда не вспомнишь.
Nun mi lassari cchiù, amuri miu...
- Почему ты меня искал? – дрожащим голосом спросила я. – Я не могла знать тебя раньше – это... это же невозможно!
- Могла, Лоренца. Могла и знала. – Он с грустью усмехнулся уголком рта. – То, что мы считаем невозможным, обычно всего лишь то, чего мы не понимаем.
T'haiu circatu...
- Тогда объясни мне! Я действительно не понимаю!..
- Нет. Я уже говорил тебе: ты вспомнишь все сама или не вспомнишь ничего. Я не буду больше играть с твоей памятью – даже таким способом. – Сев рядом со мной на диван, Жозеф оперся локтями на колени и повернул ко мне голову. – Ты всегда говорила, что есть вещи, которые человек может сделать только сам. Это одна из таких вещей, любовь моя.
- Я помню Медлинг, – неожиданно для себя самой сказала я. – Очень смутно, но помню... Я помню, что ты позволил ей... нет, не ей – мне – остаться.
- Да, позволил. И сделал ошибку, за которую расплачиваюсь до сих пор. Хотя, если быть честным, не знаю, смог бы ли я не сделать ее снова, если бы мы вернулись в тот момент. Я не железный, Лоренца. К сожалению, не железный. – Он сжал руку в кулак и тут же, словно спохватившись, расслабил ее. – Что еще ты помнишь?
Я вздрогнула. Нет, я все-таки себя еще контролирую.
- Ничего.
- Что ж, пусть так.
Закусив губу, Жозеф встал и снова прошелся по комнате.
- Твоя охрана считает, что возле куста был разлит бензин, а пожар начался от искры от пули. Пусть так считает и дальше. Леклер знает правду, можешь ему довериться, если понадобится. – Он остановился и протянул руку к моей исцарапанной щеке: – Как ты собираешься появиться в Сан-Карло с этой отметиной?
Видимо, в глазах у меня отразилось много такого, что лучше было бы скрыть, потому что он тут же покачал головой:
- Все еще не веришь, что я никуда тебя не запру? Не волнуйся. Конечно, охрану придется усилить – и заодно разобраться, как они умудрились упустить «хвост» по дороге на Вилла Коммунале, – но обещаю, на твою жизнь это не повлияет. Если, конечно, не будешь нарываться на лишние риски. – Он вздохнул. – Мы уже знаем, чем это заканчивается.
- Главное, чтобы не было выстрелов, – пробормотала я, машинально потирая щеку. – Все что угодно, только не этот звук. Он... он омерзителен!
- Как и любой звук, который может тебя убить. Это вполне естественно.
- Дело не в этом. Меня не могли убить сегодня, – с откуда-то взявшейся запоздалой ясностью я вдруг поняла, что так оно и есть: не знаю, почему, но это правда. – Просто не могли. Не то место.
- Не то место?
Я зажмурилась и замотала головой.
- Черт... Я не знаю, как это объяснить... Да, место не то, но дело сейчас вообще не в нем... Дело в выстрелах. Точнее, в звуке. Я не могу это остановить – это... это как моя гематофобия, только от вида крови просто становится плохо, так что даже не успеваешь испугаться... А от выстрелов сразу накатывает паника, и я ничего не могу с собой поделать.
Жозеф нахмурился: между густыми бровями прорезалась глубокая складка.
- Этой зимой в тебя уже стреляли. Ты это помнишь?
- Нет. Мне рассказывал Леклер. Но это тоже не то... Даже если я тогда и перепугалась, я все равно еще не умела поджигать все вокруг, эта штука началась только сейчас...
- Да, верно. – Он кивнул и задумчиво повторил: – Эта штука началась только сейчас, ты совершенно права... Но триггер на выстрелы не возникает сам по себе – это какая-то более старая травма. Возможно, тогда в Дрездене ты настолько испугалась, что...
- Не в Дрездене. – На секунду я прикусила язык – не уверена, стоит ли Жозефу об этом знать, но, кажется, уже поздно. – Раньше.
- Когда?
Отступать было некуда. Вдохнув, как перед прыжком в воду, я начала сбивчиво пересказывать кошмар в театре Костанци. Честно говоря, я не очень-то понимала, зачем я это делаю: это мое и всю жизнь было только мое, какой смысл говорить о том, чего все равно никто не поймет? Но изнутри словно что-то прорвало. Я рассказала о репетиции «Дон Жуана», о маэстро Перри и о себе-взрослой на его месте – за дирижерским пультом, падающей вниз, истекая кровью.
- Я кричала так, что сорвала связки. После этого о пении уже и думать было нечего. Остальное ты знаешь.
- Я знал, что ты потеряла голос, – немного помолчав, сказал Жозеф. – Но ты никогда не рассказывала, почему.
- Даже в трансе?
- Даже в трансе.
- Ну вот, теперь ты знаешь. – Я непроизвольно поежилась. – Собственно, я даже не уверена, слышала ли я тогда выстрелы – в какой-то момент там вообще не стало звуков. Но рана была от пули. Я это видела. Наверное, поэтому я теперь их боюсь.
Жозеф задумчиво наклонил голову. Затем вдруг резко поднял ее и спросил:
- Сколько лет тебе было в твоем видении?
– Господи, да не все ли равно? Хочешь вычислить, когда я умру?
- Лоренца, ответь, прошу тебя.
Я пожала плечами.
- Не знаю. Может быть, двадцать, может быть, тридцать. Или больше. Я была подростком – подросткам все взрослые кажутся одинаково старыми.
- Ты можешь вспомнить, что еще ты видела? Предметы, людей, место – что угодно?
- Зачем?
- Пожалуйста, вспомни. Я знаю, это тяжело...
- Да, в общем-то, нет. Не тяжело. – Как ни странно, это была правда: после всего, что случилось этой ночью, даже кошмар из Костанци сейчас казался чем-то далеким – все еще пугающим, но уже не настолько важным. – Место? Оркестровая яма. Не знаю, где именно: было темно, свет был только от подсветки на пульте. А пульты везде одинаковы... – Я вспомнила массивное псевдобарочное сооружение с грифоньими головами-подставками, за которым дирижировала вчера «Милосердием». – Ну, или почти везде. Во всяком случае, это не Сан-Карло.
Жозеф кивнул, похоже, с некоторым облегчением.
- Что-нибудь еще?
- Ничего. Кроме «Дон Жуана», конечно. Финал второго акта, если тебя это интересует.
- Секстет или явление Командора?<2>
- Явление Командора. – Я поморщилась. – В Костанци тогда ставили венскую редакцию – и правильно делали, как по мне... Со вступления тромбонов и до «Сердце мое твердо». Послушай, я не думаю, что есть смысл в этом копаться! Это же как в лабиринте: вещи могут значить совсем не то, что они значат. Да, я видела свою смерть – но должна же я когда-нибудь умереть, черт возьми? В конце концов, никто не бессмертен.
- Может быть, ты и права, – пробормотал он и снова замолк, погрузившись в какие-то размышления.
Поджав под себя ноги, я хмуро наблюдала за ним, рассматривая его профиль, четко выделявшийся на фоне окна. Ненавижу, когда он так уходит в себя – как будто все вокруг для него становится неважным. Молчание длилось так долго, что мне уже начало казаться, что воздух в комнате сейчас зазвенит от тишины.
Наконец я не выдержала.
- Знаешь...
Но тут Жозеф обернулся ко мне:
- Ты должна была дирижировать «Дон Жуаном» в конце февраля. В Венской Штаатсопер. Ты ведь это помнишь?
- Разумеется, помню! - с раздражением бросила я. - Я мечтала об этом с пятнадцати лет: лучшая из моцартовских опер – да еще и в Вене! Вот только в конце февраля я уже валялась овощем в мюнхенской клинике. С головой, пробитой в Антерсельве.
- Да, верно, – согласился Жозеф каким-то странным тоном. – В Антерсельве ты чуть не погибла. Была на грани, но все же выжила. И твой «Дон Жуан» прошел без тебя.
Я озадаченно уставилась на него, пытаясь уловить его мысль.
- Ты хочешь сказать...
- То, что я хочу сказать, mon enfant chéri, я сейчас даже боюсь произнести вслух, – он усмехнулся слегка тревожной усмешкой. – Я думаю: не удалось ли нам с тобой случайно обмануть судьбу этой поездкой в Антерсельву? Ты видела, как тебя убивают во время «Дон Жуана», и это вполне могло стать правдой. К началу февраля покушения участились, и Амори не собирался останавливаться. К тому же февраль всегда был для тебя плохим месяцем...
- Почему?
- Неважно, – Жозеф потер лоб ладонью. – Уже неважно, любовь моя. Важно, что ты не вернулась в Вену – вместо этого ты поскользнулась на трассе, получила травму головы и потеряла память. По сути, угроза для твоей жизни сбылась, но чуть раньше и не в полной мере.
Это было, это все уже было, только не здесь и не так...
- Как ауфтакт раньше времени, – пробормотала я, пытаясь отделаться от внутреннего голоса.
- Что-то вроде этого. Ты показала судьбе вступление не там, где предполагалось, и судьба пошла по другому пути. Похожему, но другому. Твоя травма была тяжелой, но не летальной: падение на Кронплатце и клиническая смерть – вместо смерти реальной. Похоже, для судьбы этого оказалось достаточно.
- Ты в этом уверен?
- Во всяком случае, ты до сих пор жива. Тогда я думал, что... – он запнулся. – Ладно, это тоже неважно. Если моя версия верна, то бояться уже нечего: точка бифуркации пройдена, теперь твое видение о «Дон Жуане» – просто отголосок несбывшегося варианта. – Жозеф отрывисто рассмеялся: – Знаешь, в Антерсельве, за день до твоего падения мы спорили, можно ли изменить будущее: ты утверждала, что нет, я говорил, что возможно. И если я действительно победил в этом споре, то это лучшая из всех побед в моей жизни!
Судьба расставляет нам странные ловушки
Но мы сильнее, чем судьба
Я с сомнением посмотрела на него, боясь в это поверить.
- А если ты ошибаешься?
- Кто может знать это наверняка, любовь моя? – Он вздохнул. – Да, ты можешь оказаться права – хотя бы в том, что видения не всегда стоит воспринимать буквально. В таком случае твой «Дон Жуан» – такая же метафора, как «Флейта» в лабиринте, и мы по-прежнему ничего не знаем... Впрочем, даже если я не ошибся, это еще не значит, что он был единственной угрозой. Поэтому прошу тебя, будь осторожнее! Я знаю, тебе тяжело жить под охраной, но потерпи еще немного. Твоя жизнь того стоит.
- Моя – возможно, – медленно проговорила я, вдруг кое о чем вспомнив. – Но сам ты обходишься без охраны. Вы с Амори враги, но при этом за свою жизнь ты не боишься. Почему?
- Потому что ему не нужна моя смерть. Ему нужно доказать мне, что я не прав. Или, на худой конец, ударить меня побольнее, а благодаря тебе ему есть куда бить. Но это не будет длиться вечно. Подожди хотя бы месяц, и охрана тебе уже будет не нужна.
- Ты и вправду рассчитываешь с ним сторговаться?
- Не сторговаться. Поставить ультиматум. У Амори есть синдикат на Ближнем Востоке – нелегальные поставки оружия и кое-что еще. Либо покушения на тебя прекратятся, либо от того, что он выстраивал все эти годы, камня на камне не останется. Поверь, ему будет что терять.
- А что скажут в твоем Интерполе? – помолчав, спросила я.
На лице Жозефа что-то дрогнуло, но тут же это выражение сменилось насмешливым, почти жестким:
- Боишься, не предъявлю ли я тебе счет за свои жертвы? Не волнуйся, mon enfant chéri, не предъявлю. Ты ничем мне не обязана, да и не такие уж это жертвы... Никто ничего не узнает. А если и узнает, то предпочтет промолчать.
От безразлично-холодного тона, которым он произнес последние слова, у меня поневоле пробежали мурашки по коже. Обхватив колени руками, я подняла голову и посмотрела на него в упор:
- Кто ты такой, Жозеф? Кто ты на самом деле?
- Я? – Он присел на подлокотник кресла напротив меня и задумчиво улыбнулся. – Хороший вопрос. Наверное, самый честный ответ на него сейчас – я человек, который больше всего на свете боится, что тебя не станет. Давай исходить из этого, Лоренца. А все остальное – просто неважно.
- Опять неважно? Ты каждый раз уходишь от ответа, как будто издеваешься надо мной!
- Я не издеваюсь. Просто другого ответа у меня для тебя нет. Это тоже одна из тех вещей, которые ты должна сделать сама. А я тем временем буду заниматься тем, что в моих силах. Например, защищать тебя от Амори.
- Но ты не можешь его найти! И не хочешь помогать мне – хотя я-то как раз могу это сделать!
- Мне кажется, мы это уже обсуждали. – Он нетерпеливо дернул головой. – Если ты думаешь, что я изменил свое мнение, то нет: я не дам тебе пойти на такой риск.
- Это мое право – решать, рисковать мне или нет!
- А мое право – не потакать твоим играм в русскую рулетку! Хочешь потерять рассудок? Или превратиться в овощ, раз уж это тебе не удалось в Антерсельве?
- Это еще не доказано, – зло сказала я. – В прошлом году эта штука уже начинала слабеть: я ведь что-то вспомнила – жаль, никому не успела рассказать, что. Может быть, теперь ее вообще не существует. Но ты даже не хочешь это проверить! Знаешь, еще немного, и я начну думать: а хочешь ли ты вообще поймать этого своего бывшего приятеля?
- Что? – Жозеф стремительно поднялся с подлокотника. – Что за бред! Ты что, в самом деле думаешь, я пытаюсь оградить его от тебя, а не тебя от него?
- А что еще мне думать?
- Что твоя паранойя хватила через край! – с гневом бросил он, садясь в кресло. – Давай-ка объяснимся раз и навсегда: я с радостью покончу с Амори при первой же возможности. И «с радостью» в данном случае – это не преувеличение. Но я не собираюсь платить за это удовольствие твоей жизнью, тебе ясно? Черт возьми, почему тебе даже в голову не приходит, что тебя можно спасать ради тебя самой, а не из какого-то расчета?
- Может быть, потому что за последний год я слышала слишком много лжи и слишком мало правды, – отрезала я. – И даже теперь, когда ты, кажется, перестал лгать – во всяком случае, очень на это надеюсь, – ты в половине случаев просто молчишь. И я не знаю, союзник ты мне или снова играешь в какую-то игру.
- Я не играю, Лоренца. И да, я твой союзник – раз уж это все, что мне теперь остается. Поэтому на правах союзника позволь тебе напомнить: не всегда есть смысл рисковать головой, идя напролом, если существует менее опасный путь – пусть даже он будет длиннее. Тебе это не кажется разумным?
- Не кажется! Потому что пока ты будешь идти своим длинным путем, я успею испугаться очередных выстрелов и подожгу еще кого-нибудь!
Жозеф с иронией приподнял бровь.
- Полагаешь, если блок Амори столкнет тебя в психоз, тебе будет легче себя контролировать? Вспомни, в тот единственный раз, когда я отправил тебя его искать, ты выдала паническую атаку.
Я выругалась себе под нос. Проклятье, Жозеф прав: об этом я не подумала. С другой стороны, когда я листала в лабиринте альбом Лальманов, мне хоть и было страшно, но не настолько, чтобы с этим нельзя было справиться...
- Он способен почувствовать, когда его ищут в лабиринте?
- Не знаю. Но вполне возможно. Впрочем, можешь провести эксперимент: попробуй найти в лабиринте меня. Мы с Амори в этом смысле довольно похожи.
Я прищурилась.
- И о причинах этого сходства ты мне, конечно же, ничего не расскажешь?
- Нет, mon enfant chéri, не расскажу. – Вздохнув, он поднялся с кресла. – Прости, но мне уже пора идти, Лоренца. Мой длинный путь нельзя оставлять надолго, да и у тебя, кажется, уже нет сил меня выносить. Береги себя и будь осторожна: чем меньше потрясений для твоей психики, тем легче тебе будет собой управлять. Если я вдруг тебе понадоблюсь... Впрочем, даже если и не понадоблюсь, нам все равно придется встретиться в Невшателе.
- В Невшателе?.. – растерянно переспросила я и тут же почувствовала, как заливаюсь краской: господи, я совсем забыла о разводе!
Sugnu cu tia, amuri miu, nun ti lassu mai<3>...
Я – твоя тень и не оставлю тебя, что бы ни случилось...
Взяв себя в руки, я сглотнула некстати образовавшийся комок в горле.
- Когда?
- Двадцатого декабря, через три недели. Проверь телефон – Морель наверняка уже оставил тебе сообщение. И не беспокойся насчет своего огня: я же говорил тебе, что ты контролируешь себя гораздо лучше, чем ты думаешь. Занимайся «Милосердием», не мешай своим людям тебя охранять, и все будет хорошо. – Он взялся за ручку двери и вдруг снова обернулся: – Да, и вот еще что...
- Что?
Я с ожиданием смотрела на него.
- Если тебе когда-нибудь предложат дирижировать «Дон Жуаном» – лучше откажись.
- Но ты же говорил...
Жозеф улыбнулся своей странной улыбкой – одним уголком рта, насмешливо и серьезно одновременно.
- На всякий случай, любовь моя. Просто на всякий случай.
И вышел, закрыв за собой дверь.
***
Примечания
<1>. «Я вернулся, я с тобой».
<2>. В первоначальной редакции «Дон Жуана», поставленной в Праге в октябре 1787 года, опера заканчивалась смертью Дон Жуана и нравоучительным секстетом, который исполняли остальные персонажи. В более поздней версии, которую Моцарт создал для премьеры в Вене в мае 1788 года, секстет отсутствует.
<3>. Я с тобой, любовь моя, я тебя никогда не покину...