Галерея забытых снов. Глава 2
Глава II. Прислужница дьявола
Словно глашатай неумолимого рока, старинные часы в углу комнаты разорвали тишину хриплым, надрывным боем. Их звук, дрожащий и глухой, напоминал предсмертный стон века, угасающего в агонии. Семь ударов... восемь... девятый... и, наконец, десятый — низкий, тягучий, как вопль, вырвавшийся из-под могильной плиты. Эванджелина вздрогнула, и пепел, скопившийся в кадильнице, при её неосторожном движении осыпался на тёмное покрывало серым пятном, словно печать распада, предвещающая конец.
Семь тридцать. Час пробуждения. Час, когда день требует маски, а душа — покрова. Пламя свечи доживало свои последние мгновения, изгибаясь в поклоне перед неведомым алтарём. Воздух был недвижим, и даже пылинки, застывшие в луче света, казались погружёнными в безмолвную молитву. Но в этой тишине Эванджелине почудился шорох — лёгкий, едва уловимый, как будто кто-то, невидимый, скользнул за её спиной. Она обернулась, но тени в углу лишь дрогнули, словно насмехаясь над её страхом.
Тяжёлая дверь, чьи вековые петли скрипели, точно голоса мёртвых, медленно отворилась. В проёме возникла фигура. Марта. Служанка. Словно икона, вырезанная из потемневшего дерева, она несла на себе печать многих поколений Грей. Её лицо, изрытое морщинами, будто выточенными ветрами пустошей, было суровым, но в глазах тлела преданность — холодная, как угли давно угасшего очага. Она вошла, ступая так, словно пол под её ногами был усеян осколками прошлого.
— Мисс Эванджелина, пора вставать, — проговорила она, и голос её, хриплый от лет, дрожал, как стены дома, слышавшие слишком много тайн. — Солнце уже поднялось, а долг не ждёт.
Эванджелина подняла взгляд, и в её глазах мелькнула тень — не страха, но смутного узнавания. Ей показалось, что лицо Марты на миг исказилось, как отражение в треснувшем зеркале, и в глубине её зрачков проступила другая — молодая, с глазами, полными отчаяния. Но видение исчезло, и перед ней вновь была лишь старая служанка.
— Ты... видела что-то в коридоре, Марта? — тихо спросила Эванджелина, её голос дрожал, как пламя свечи. — Шаги... или шорохи?
Марта замерла, её пальцы, сжимавшие край передника, побелели. Мгновение она молчала, будто прислушиваясь к чему-то за пределами комнаты, затем ответила, не поднимая глаз:
— Этот дом стар, мисс. Он говорит на своём языке. Не стоит внимать каждому шороху, иначе... — она осеклась, но добавила тише, почти шёпотом, — иначе он начнёт отвечать.
Эванджелина сглотнула, чувствуя, как холод пробирается под кожу. Она хотела спросить ещё, но Марта уже повернулась к трюмо, доставая платье — строгое, чёрное, как покров траурного утра. Каждое её движение было отточенным, словно часть ритуала, исполняемого столетиями. Платье легло на вешалку, и ткань, казалось, шептала что-то на языке, которого Эванджелина не знала, но боялась понять.
— Ваши родители ждут в столовой, — добавила Марта, не оборачиваясь. — Не заставляйте их.
Эванджелина медленно поднялась, свесив ноги с кровати. Её босые ступни коснулись ковра, и ей почудилось, будто пол дрогнул, как живое существо, хранящее память о каждом шаге. Всё в ней сопротивлялось движению, но долг — этот вечный призрак, преследующий её род, — гнал её вперёд.
— Благодарю, Марта, — выдохнула она, едва слышно. — Иди.
Марта кивнула, словно ожидала этих слов. Её фигура растворилась за дверью, оставив за собой лишь тяжёлый след присутствия — ни прощания, ни взгляда. Но когда дверь закрылась, Эванджелине показалось, что в щели между створками мелькнула тень — тонкая, как силуэт куклы, с пустыми глазами, следящими за ней. Она моргнула, и тень исчезла, но сердце её забилось быстрее, как барабан перед казнью.
Она подошла к окну, отдёрнула шторы, и комната вновь погрузилась в полумрак — её прибежище, её истина. За стеклом, в мутном свете рассвета, сад казался застывшим в безвременье. Обнажённые деревья тянули ветви к небу, как руки утопленников, молящих о спасении. Небо, цвета старого пергамента, было испещрено знаками предвестий, и в его глубине Эванджелина уловила движение — словно облако на миг приняло форму лица, знакомого, но давно забытого. Она отвернулась, но отражение в стекле продолжало смотреть на неё, и в его глазах горел вопрос, на который она не смела ответит