Обещай...
Он присел рядом. Осторожно, словно боясь нарушить невидимый хрупкий покой, который царил в комнате. Вечерний свет уже медленно сгущался за окном, и только уличные фонари мягко, словно заботливо, озаряли их маленький уголок. Он взял плед — тёплый, уютный, любимый, тот самый, который всегда лежал на диване в гостиной, — и аккуратно накрыл меня с головой, будто закрывая от целого мира, от всех невзгод и страхов, которые сейчас словно прятались в тени.
Саша молча смотрел в окно, на мерцающие огни города, который продолжал свою бесконечную суету, не подозревая о том, как важно для него сейчас — просто быть рядом. Его глаза блестели тихой тревогой и нежностью, смешанной с какой-то почти детской неуверенностью. Он не умел говорить о своих чувствах красиво, но сейчас каждое его движение, каждое дыхание говорило без слов: он волнуется. За меня. За наших малышей, которые прятались в моём животе, словно самые дорогие сокровища. Двойняшки, которых мы так ждали, и которым он уже клялся в любви, хотя даже ещё не мог прикоснуться к ним.
— Обещай... — прошептал он наконец, не отводя взгляда от улицы, — что скажешь мне сразу, если что-то пойдёт не так. Без героизма, без «я справлюсь сама». Просто честно. Ты меня не обманываешь, ладно?
Я повернулась к нему, вглядываясь в эти глаза, полные тревоги и надежды одновременно. В этих глазах была вся его душа — открытая, искренняя, без всяких масок и страхов. Он был так уязвим рядом со мной, и это трогало меня до глубины сердца.
— Обещаю, — сказала я тихо, — и ты тоже пообещай, что не сойдёшь с ума раньше срока. Мы должны держаться вместе.
Он усмехнулся, и это был смешной, немного усталый, но такой родной взгляд, что я не могла не улыбнуться в ответ.
— Поздно, — с улыбкой проговорил он, — я сошёл с ума в тот самый день, когда узнал, что ты носишь их — наших малышей. Они — уже часть меня.
— А потом я сошёл с ума ещё сильнее, когда понял, что люблю тебя... не из привычки, не потому что надо, а потому что без тебя уже невозможно.
Он медленно наклонился ко мне, губы каснулись моего виска в нежном, трепетном поцелуе, который словно обещал защиту и вечность.
— Я люблю тебя, — прошептал он, — не за то, что ты подарила мне наследников, а за то, как ты их носишь. За твоё упрямство и капризы. За те ночные кактусы, которые ты колешь мне взглядом, и за шоколад с селёдкой — твои странные, но такие милые привычки.
Он улыбнулся и покачал головой, как будто не веря, что именно эти мелочи сделали его мир таким живым и настоящим.
— За то, как ты молчишь, когда тебе страшно, и за то, как кричишь, когда больше не можешь молчать.
Мы сидели в тишине, только дыхание и слабое постукивание дождя по окну наполняли комнату. Я положила руку на живот, и почувствовала, как малыши лёгкими толчками отвечают на наши слова и чувства.
— Они слышат, — сказала я, глядя в его глаза. — Они уже знают, что здесь, с нами, им будет хорошо.
Он взял мою руку в свою, крепко сжав её, словно передавая свою силу и обещание никогда не отпускать.
Позже, когда я осталась одна на минуту, дверь комнаты тихо приоткрылась, и внутрь заглянул врач. Его лицо было светлым и молодым, с добрыми, внимательными глазами, которые мгновенно настраивали на доверие. Он осторожно подошёл, словно боясь потревожить нашу хрупкую идиллию, и тихо спросил:
— Мия, вы в порядке?
Я кивнула, хотя в груди всё ещё теплело и стучало тревогой. Его голос звучал мягко, и в нём чувствовалась настоящая забота — не только как о пациентке, а как о человеке, который сейчас переживает важный момент своей жизни.
— Можно задать один вопрос? — Он был моложе, чем я представляла себе врача, и это немного удивило меня. — Саша... он всегда такой?
Я улыбнулась, вспомнив, как он меня бережёт, как будто я — самая драгоценная вещь на свете. В его гиперопеке была не только тревога, но и тепло, и любовь, которые не давали ни секунды сомневаться в том, что я защищена.
— Нет, — ответила я, — он — хуже. Но когда любит... он становится самым надёжным укрытием, самым крепким щитом от всех невзгод.
Врач улыбнулся, будто понимая без слов, и на мгновение в комнате повисла лёгкая, почти домашняя атмосфера. Казалось, даже стены слушали нашу тишину, согревая её своим спокойствием.
⸻
Когда я проснулась — было темно. Не ночь, не день — какая-то серая, густая тишина, в которой сердце почему-то билось слишком громко, словно испуганное и одновременно готовое к чему-то важному. Я уже знала — это не просто лёгкое неудобство или каприз. Это было то, что я ждала и боялась одновременно.
Саша спал рядом. Он был очень уставшим, но я видела, как он дышит ровно, как будто охраняя наш покой. Я не хотела его будить. Не сразу. Сначала я попыталась успокоиться сама, сосредоточиться на дыхании, почувствовать малышей внутри.
— Спокойно... — прошептала я, кладя руку на живот, — спокойно, малыши...
Но дыхание сбилось, и внезапно волна боли накрыла меня с головой, как штормовое море. Я схватилась за край тумбочки, пытаясь удержаться.
— Саша... — прошептала, но шёпот был достаточно громким, чтобы он услышал. И он услышал. Вскочил за секунду, глаза его были широко открыты, словно он ждал этого момента всю ночь.
— Мия?! — его голос был острым, но в нём звучала готовность, решимость.
— Это началось... — прошептала я. — По-настоящему...