Когда ночь становится громче дня.

В общежитии было тихо — слишком тихо для Stray Kids. Обычно в это время кто-то бренчал на гитаре, кто-то спорил над текстом, а Феликс с Чанбином наперебой пытались перекричать друг друга, доказывая, чья версия хореографии круче. Но сегодня все разошлись по своим делам: кто-то на репетицию, кто-то на интервью, а кто-то просто хотел выдохнуть после недели бесконечных съёмок.

Чан остался один. Он сидел на полу в гостиной, прислонившись к дивану, и перебирал заметки в телефоне — фрагменты строк, обрывки мелодий, идеи, которые казались то гениальными, то совершенно пустыми. На столе остывал стакан чая, а за окном город медленно погружался в сумерки.

Дверь тихо скрипнула.

— Ты ещё не спишь? — Хёнджин вошёл, стягивая с себя худи. В воздухе тут же запахло улицей и лёгким парфюмом, который он почти не носил, потому что «слишком сладко».

— Не спится, — Чан поднял взгляд и слабо улыбнулся. — Думал над припевом. Но, кажется, мозг уже отказывается выдавать что-то связное.

Хёнджин сел рядом, подтянув колени к груди.

— А если не думать? Просто скажи первое, что приходит в голову. Иногда так лучше.

Чан хмыкнул.

— Первое, что приходит… что я боюсь, что однажды мы перестанем слышать друг друга. Не из-за ссор, не из-за работы, а просто потому, что у всех будет слишком много своих дел. И мы будем стоять на одной сцене, петь одну песню, но думать о разном.

Хёнджин помолчал, потом тихо сказал:

— Тогда будем напоминать друг другу. Если я замечу, что ты замолчал — я спрошу, о чём ты думаешь. Если ты увидишь, что я снова ухожу в себя, — ты скажешь: «Эй, Хёнджин, вернись». Договорились?

Чан посмотрел на него, и в груди что-то дрогнуло — не от строчки, не от мелодии, а от того, как просто и искренне это прозвучало.

— Договорились.

Они сидели так ещё долго, пока за окном совсем не стемнело. Чан начал напевать что-то тихое, без слов, просто мотив, который крутился в голове весь день. Хёнджин подхватил ритм, постукивая пальцами по колену, и постепенно в эту тишину вплетались слова — сначала несвязные, потом складывающиеся в строчки.

К тому времени, как остальные начали возвращаться, у них уже был черновик нового куплета. Не идеальный, не до конца продуманный, но свой — такой, в который оба вложили что-то личное.

Когда в комнату ввалился Сынмин с коробкой пиццы и удивлённо замер, увидев их сидящими на полу, Чан только улыбнулся и протянул ему лист с набросками.

— Смотри, что получилось.

Сынмин пробежал глазами по строчкам, потом поднял взгляд, будто проверяя, не шутка ли это.

— Это… хорошо. Очень.

Феликс, заглянувший следом, тут же уселся рядом и начал подпевать, ещё не зная слов, но чувствуя ритм. Постепенно комната наполнилась голосами, смехом, спорами о том, где лучше поставить акцент, и тихим счастьем от того, что они снова вместе — не как айдолы на сцене, а как люди, которые держатся друг за друга.

И в этот момент Чан понял: даже если мир вокруг станет слишком громким, у них всегда будет своя мелодия — та, которую они создают вместе.