Чёрная пыль.

              Чёрная пыль. Всё в «зону». Мозг нужен живым.

                                                                                                   — Михаил, выключи телевизор или хотя бы сделай потише. Вике пора спать, — сказала Ольга.

Время уже перевалило за десять, и жена как раз укладывала дочку.

— Послушай, Оленька, давай хоть чего-нибудь перекусим, — предложил Михаил, убавляя звук.

— Кто же ест на ночь? Уже поздно, — перебила его жена.

— Чай с печеньем никогда не поздно, — улыбнулся Михаил и поставил на газовую плиту голубой чайник в красных цветах.

По телевизору шла эстрадная программа с итальянскими певцами — скорее всего, очередной фестиваль из СанРемо.

Когда передача закончилась, они выпили по чашке чая и собрались спать. Михаил выключил телевизор, обошёл комнату, проверяя, не горит ли где свет и не оставлен ли газ. Потом подошёл к детской кроватке — посмотреть, не раскрылась ли Вика во сне. Поправил одеяльце и лёг рядом с Ольгой.

Кроватка дочери стояла тут же, в комнате: так было удобнее для Ольги. Раз или два за ночь она вставала к Вике — сажала на горшок, давала попить кефира или сладкой воды из бутылочки с соской, которую готовила с вечера.

Комната, где жили Михаил, Ольга и маленькая Виктория, была небольшой — всего шестнадцать квадратных метров. Но в ней умещалось всё необходимое: трёхстворчатый шкаф, набитый в основном детским и женским бельём, а мужского там было совсем немного. За шкафом, вдоль стены, стояла тумба с телевизором, а за ним — книжный шкаф. У другой стены разместились детская кроватка, складной обеденный стол и диванкровать. Над диваном висел ковёр — такие есть почти в каждой квартире. А над кроваткой — аппликации, которые Ольга смастерила из лоскутков. Получились забавные портреты сказочных героев: улыбающийся Микки Маус, поросёнок НифНиф и один из гномов, друживших с Белоснежкой. Все они смотрели с аппликаций так мило, что на душе становилось теплее.

Ольга никак не могла уснуть. Она легла, положив голову на согнутую руку Михаила.

— У тебя завтра трудный день? — спросила она. — Опять будешь в лаборатории, делать свои открытия в ядерной физике?

— Да, завтра мы с профессором Никитиным должны приготовить сыворотку. Это очень важно. Но старик уже совсем слаб… Боюсь, если эксперимент удастся, у него просто не выдержит сердце от радости.

Он помолчал, а потом добавил:

— Он мне прямо говорил: «Вот, Михаил, сделаем всё до конца — и я спокойно умру, зная, что мир будет жить вечно. Никакие бинарные и нейтронные бомбы потом не будут страшны: они станут не опаснее новогодних хлопушек. Потеряют и силу взрыва, и самое страшное — смертоносную радиацию».

— Миша, ты мне об этом ничего не говорил, — тихо сказала Ольга.

— Оленька, я и так сказал слишком много. Мы с профессором поклялись не раскрывать суть эксперимента, пока он не будет завершён. Ты только представь, что начнётся, если об этом узнают те, кто строит свои капиталы на ядерных боеголовках…

— Забудь, что я тебе сейчас рассказал, — добавил он чуть строже. — Живи так, будто ничего не произошло. Всё придёт в своё время. Сон всё не шёл. На душе у Михаила ворочалась тревога. Ему казалось, что он в последний раз видит Ольгу и маленькую Вику. По телу пробежала мелкая дрожь. Он крепко обнял жену и поцеловал её в губы.

За окном летний ветерок шелестел макушками тополей и берёз, почти вплотную подступавших к дому. Ночь накрыла город: шум машин затих, и только шелест листвы будто шептал в открытое окно: «Мы ещё не спим. Этот ночной шалун-ветерок не даёт нам покоя». То обвеет берёзу, то залетит в куст сирени и разнесёт по двору её сладкий аромат.

Ольга всё не умолкала:

— Миша, какую хорошую детскую площадку вы с ребятами сделали в прошлое воскресенье! Песочница большая, и машина деревянная — совсем как настоящая. Жаль только, что скамейка всего одна. Двух было бы лучше.

— А ты про топор у вешалки не начинай, — улыбнулся Миша. — В тот день закрутился, поставил и забыл. Завтра точно уберу, от греха подальше.

Площадку и правда строили четверо молодых отцов — таких же, как Миша. В то далёкое время, в 1983 году, это было в порядке вещей.

Время перевалило за полночь, и сон понемногу подбирался к ним, но вдруг в замочной скважине входной двери раздался скрежет. Ольга первой услышала этот звук. Она толкнула Михаила в бок:

— Миша, там какой-то странный звук… Будто кто-то хочет открыть дверь. Может, воры… Или того хуже — бандиты. Миша, мне страшно!

Михаил резко вскочил и в два прыжка оказался у двери. В квартире было темно, лишь свет уличного фонаря выхватывал часть комнаты, но он отлично ориентировался в родном доме. Дверь уже приоткрылась, и в щель просунулась рука.

В прихожей он не стал зажигать свет: так из подъезда пробивался тусклый свет, и в полумраке он ясно видел, как эта рука шарит по стене. Резко подперев дверь ногой, Михаил намертво зажал руку в щели. Чуть наклонившись, он схватил плотницкий топор, который так и стоял возле вешалки. Не думая ни о чём, кроме защиты семьи, Миша одним ударом отрубил руку.

Раздался пронзительный крик. Рука упала в прихожей. Михаил рывком распахнул дверь и увидел второго бандита — тот на мгновение застыл от ужаса. Этой пары секунд хватило: перешагнув через корчащегося от боли первого нападавшего, Михаил ударил второго топором прямо по голове.

Вся сцена длилась не больше минуты. На шум соседи вызвали милицию и скорую. Первый бандит умер в машине скорой от потери крови, второй остался лежать в подъезде — мёртвый, с разрубленной головой.

Так этот вечер перевернул жизнь Михаила Ивановича Лебедева.

А ведь ещё вчера он был старшим научным сотрудником ядерного института в Дубне, работал с самим профессором Никитиным и был на хорошем счету. Примерный семьянин, отличный спортсмен. При институте, в виде исключения, действовала секция карате — в СССР это было под запретом, но на институт, где трудились люди, стоявшие почти наравне с «богами» науки, надзирающие органы смотрели сквозь пальцы.

На тренировках Михаил подавал большие надежды. Тренер порой недоумевал:

— Миш, а ты вообще кем работаешь в институте?

— Старшим научным сотрудником, — спокойно отвечал Миша. — Копаюсь с атомами и разными частицами. А что?

— Да не похож ты на «ботаника». По повадкам — будто спецназовец. Как владеешь телом, как удар ставишь… Будь ты покрупнее, я бы тебя с вышибалой из милиции сравнил. А так… Вроде и «хиляк», а врежешь — башка в трусы осыплется, — усмехался тренер.

Но это было вчера. Сегодня Михаила везли в «воронке» в следственный изолятор. Ему грозил большой срок по статье 105.

Михаилу было двадцать пять — вроде не старый, но уже и не мальчик. За свою короткую жизнь он успел повидать многое: пережил хрущёвское время, когда его семья жила если не впроголодь, то точно без достатка. Он был одним из миллионов парней из простых семей, чья юность пришлась на те годы.

О случившемся узнали и в институте. Коллеги старались помочь: слали в прокуратуру письма с характеристиками, писали, что Лебедев — ведущий сотрудник, человек со всех сторон положительный, и просили о снисхождении. Но все эти старания разбивались о суровую статью 105. Тем более — два трупа и отрубленная рука одного из нападавших. После того случая Ольга переехала к матери и долго сидела на успокоительных. Благо, дочка Вика была совсем маленькой — всего полтора годика: она почти ничего не поняла.

На допросах следователь всё качал головой:

— Ты же учёный, можно сказать, интеллигенция, «белая кость». Посмотри, какие отзывы про тебя пишут из института: хоть завтра в партию вступай — никто слова против не скажет. А ты, Михаил, топором руку отрубаешь, потом второго зарубил… Прямо как какойто маньяк-убийца.

Михаил отвечал коротко:

— Я защищал свою семью: жену и ребёнка. А что бы ты сделал на моём месте? — в сердцах бросил он следователю.

Тот не смог ответить прямо и ушёл в уклончивость:

— Сейчас я на своём месте, а ты сидишь передо мной — на своём.

Миша посмотрел в пол и тихо сказал:

— Хорошо, что у тебя нет семьи. Убьют тебя — и плакать по тебе будет некому.

Когда Михаил шёл по тюремному коридору к камере, где ему предстояло сидеть до суда, надзиратель тихо окликнул его:

— Дружище, вижу, ты тут первый раз. В камере, куда тебя ведут, сидит вор в законе. Это и хорошо, и плохо одновременно. Хорошо, потому что беспредела там нет: вор за этим строго следит. Плохо, что народу много — двадцать пять человек, и половина из них с придурью. Так что держи ушки на макушке.

— Спасибо, постараюсь, — коротко ответил Михаил.

В камере вместо половой тряпки у двери лежало чистое полотенце — будто его только что постирали. Михаил остановился перед ним, оглядел всех, кто был внутри. В нос ударил резкий запах пота и чегото едкого, похожего на мочу.

За столом сидели шестеро — сразу было видно, что не в первый раз за решёткой. Остальные сидели на нарах и не обращали на новенького внимания.

Михаил спокойно произнёс:

— Всем доброго здоровья. Жалко пачкать чистое полотенце. Тот, кто его бросил на пол, пусть лучше поднимет: както не полюдски это.

Он перешагнул полотенце и направился к свободной кровати на втором ярусе.

Сидевшие за столом зашевелились. Самый крупный из них медленно поднялся и шагнул к Михаилу:

— Ты, чушок, не прошёл проверку. Будешь спать возле параши.

Бугай неторопливо двинулся на Михаила. Миша уже бросил матрас на кровать. Он повернулся к верзиле, понимая, что драки не избежать:

— Зря ты, земляк, это затеял. Видно, не ценишь свою жизнь. Ну, это твой выбор.

Прыжком он отскочил на свободное пространство между дверью и столом, за которым сидели приятели бугая. Тот махнул огромной ручищей — Миша увернулся и тут же зашёл ему за спину. Резко и сильно ударил ногой под колени. Бугай подкосился и рухнул на оба колена.

Теперь Михаил стоял за широкой спиной верзилы. Правой рукой он нанёс три быстрых удара — почти никто не успел их разглядеть: плечи и голова бугая закрывали происходящее.

(Как автор, я не хочу и не имею права говорить, куда пришлись эти удары: это слишком опасно.)

Миша спокойно обошёл стоящего на коленях верзилу и посмотрел ему в глаза. Взгляд у того был туманный, будто он ничего не видел перед собой, хотя глаза были широко раскрыты. Такой взгляд иногда называют «стеклянным». Миша про себя окрестил его «бараньими глазами»: после этих ударов в них не осталось ничего человеческого.

Из глубины камеры медленно вышел мужчина и присел к столу. Те, кто до этого сидел рядом, тут же встали и разошлись по нарам. По татуировкам Михаил сразу понял: это и есть тот самый вор в законе — «Бурый».

— Иди сюда к пеньку, — негромко позвал вор. — Чифирнём по глоточку, расскажешь, кто ты и за что сюда попал.

Михаил подошёл, но покачал головой:

— За чифир спасибо, но я лучше «купца» попью. Уж больно чифир бьёт по сердцу.

— Так в чём дело? Разбавь кипяточком — будет купеческий чай, — спокойно ответил вор.

Миша присел и вкратце рассказал, кто он и по какой статье идёт. Разговор шёл почти час — за чаем и сигаретами. Тем временем амбала коекак довели до его кровати, и он тут же провалился в тяжёлый сон.

К концу беседы они перешли почти на шёпот. Вора в законе звали «Бурый», а по жизни он был Трифон Иваныч, чуть за шестьдесят.

— Извини, Трифон Иваныч, — тихо сказал Миша, — но «Бурым» я тебя звать не смогу: язык не поворачивается. Не обижайся.

— Значит, ты Мишка-учёный. И как же ты на «мокруху» пошёл? — спросил вор.

— Прямо как мой следователь, — усмехнулся Миша. — Он то же самое спрашивал. А знаешь, что я ему ответил? Я защищал свою семью. Даже волк до последнего защищает своих волчат. А я что — пёс шелудивый? — чуть повысил он голос. — Не всё так просто в твоём деле, — начал рассуждать вор в законе, задумчиво потирая подбородок. — Ну вот сам посуди: ты простой, грубо говоря, инженер. У тебя за душой — полполучки до следующей зарплаты. Какой смысл лезть к тебе в квартиру, да ещё и зная, что все дома? Нет, Миша, не за деньгами они шли. Вот вопрос… А не за тобой ли они лезли? Ты ведь на «почтовом ящике» работал. Может, им твои тайны были нужны? — закончил рассуждать Трифон Иваныч.

Пролетел час беседы, пошёл второй. За стол так никто и не присел — скорее из уважения, ну и, конечно, из страха: вдруг кто-то не так сделает или, не дай бог, подслушает — враз уши отрежет Трифон Иваныч.

Тем временем Миша решился и прямо спросил:

— Трифон Иваныч, а не кажется тебе странным, что ты, не зная меня, вдруг проявляешь какой-то «отеческий» интерес? Ещё час назад мы друг друга не знали, а теперь такие задушевные разговоры.

— Да нет, Миша, всё проще, чем ты думаешь, — спокойно ответил вор. — Я за свои тридцать лет по разным лагерям научился видеть людей насквозь с первого взгляда. Можешь называть это «звериным чутьём». Это как на войне или на Крайнем Севере: за день понимаешь, кто перед тобой — человек или сука продажная. Просто я давно нормальных людей не встречал. Ты — один из таких. Я это сразу понял, когда ты не стал добивать этого дурня «Пельменя». Он хоть и здоровый чувак, а мозгов — как у курицы.

Трифон Иваныч махнул рукой:

— Ты вот что, Миша, бери свою «скатку» и стели рядом со мной, на второй ярус.

Потом обратился к зеку, что спал над ним:

— Земеля, переезжай на вон те свободные нары.

А Мишке добавил:

— Я пошлю весточку на волю и узнаю, кто были эти два покойника, что вломились к тебе в хату. А сейчас давай ложиться на боковую.

Перед тем как залезть на свою шконку, Миша почти шёпотом сказал:

— Жалко мне этого «Пельменя»… Через пару месяцев я так и так отвалю на зону, а потом «Пельмень» помрёт от кровоизлияния в мозг. Помяни мои слова, Трифон Иваныч.

— Ладно, Мишаня, поживём — увидим, — ответил вор. — Давай ложись спать.

Так прошёл первый день в камере тюрьмы «Матросская Тишина». Потом потянулись обыденные дни, похожие друг на друга. К Михаилу сокамерники относились по-разному, но в основном равнодушно: никто не наезжал попусту, но и уважения не выказывал. Мишу это устраивало. Чаще всего он сидел за столом и писал в тетрадке какие-то формулы.

Если кто-нибудь заглядывал через плечо, все говорили одно и то же:

— Какие-то крючки, цифры… Птичий язык какой-то. Ты сам-то, Мишка, разбираешься в том, что пишешь?

Миша, усмехаясь, отвечал:

— Мало-мало понимаю. А ты иди, Егорыч, лучше чифиру махни да покури сигаретку. Или с ребятами в нарды сыграй.

После таких слов к нему никто не приставал: ну рисует там каракули, ни к кому не лезет — и ладно. А Миша всё решал и решал задачу, которую на воле так и не довёл до конца вместе с профессором Никитиным.

О семье Михаил старался не думать. Он знал: светит ему большой срок — если не пятнашка, то уж десятка точно.

На первом же свидании с женой Ольгой он твёрдо сказал:

— Милая, разводись со мной. Я, видимо, не скоро вернусь. Если вообще вернусь. Всякое может быть за этот долгий срок. Пока наша дочка Вика маленькая, ты выйдешь замуж за нормального человека, и Вика будет называть его отцом. Не подумай, что я вас разлюбил или отказываюсь от вас. Но смотри правде в глаза: я отрезанный ломоть, почти конченый человек. Что меня ждёт в лагерях, там, на краю света, на Севере? Прошу тебя, Ольга, сделай всё, как я сказал. Хотя бы ради дочери. Живите счастливо, а про меня забудьте как можно скорее. И смени нашу фамилию на свою или на фамилию будущего мужа. Фамилию Лебедева забудь, вычеркни из жизни — это очень важно.

Ольга понимала: она ещё молода, ей надо устраивать свою жизнь и жизнь дочери. И она подала на развод. Их быстро развели, учитывая всю ситуацию.

В тюрьме время шло. Были очередные допросы. Недели сменяли друг друга. И вот с воли к Трифону Иванычу пришёл ответ на его запрос об этих двух налётчиках.

— Мишаня, ну-ка прыгай со своей шконки ко мне, — окликнул вор. — Весточка с воли пришла по твоему вопросу.

Миша спрыгнул со второго яруса и присел к вору. 

— Ну, я, как и предполагал, — начал вор, постукивая пальцами по колену. — Не деньги были нужны «Хрящу» и «Полёному» — тем, кого ты завалил. Братва пишет: эти твари связались с мутными людьми. Им посулили большие деньги, чтобы они тебя грохнули под видом ограбления. А ты, Мишка, оказался ловчей их. Но это не самое главное. Мои друзья разнюхали, что эти мутные фраера работают на иностранную разведку. Ты понимаешь, Мишаня, какую кашу вы с профессором заварили? Тебя хотят грохнуть какие-нибудь америкосы! Да ещё братва пишет, что твой профессор неделю назад умер. Правда, не уточняют — своей ли смертью.

Наступила минута молчания. Миша почесал затылок и тихо произнёс:

— Собственно, я не очень-то и удивлён. То, что мы с профессором разрабатывали, но не успели довести до конца, могло перевернуть всё в сфере ядерного оружия. Мне почему-то кажется, что мы были не только костью в горле у западных спецслужб. Здесь, в нашей стране, тоже хватает скотов, которые деньги ставят превыше сохранения государства. Да что там государства — всего мира. Думают: начнётся ядерная война, а они отсидятся где-то в тихом месте, на каких-нибудь островах. Нет, не получится. Крышка накроет всех. А у нас с профессором было почти готово противоядие против ядерной войны.

Вор выслушал всё это и с возмущением спросил:

— А что же эти суки из Кремля? Они хоть знали, чем вы занимались?

— Мы писали в министерство запросы на продолжение экспериментов, просили финансирование на дальнейшие опыты, — с грустным лицом ответил Миша. — Но всё было впустую. Им, видишь ли, Трифон Иваныч, на данный момент сытно и тепло, денег куры не клюют. Плевали они на страну, да и на всех людей — таких, как мы с тобой, и ещё несколько миллионов впридачу.

После этих слов вор почти от сердца сказал:

— Вот петушьё пробитое… Ладно, я вор с молодых ногтей, да — воровал и грабил это государство. Но даже я знал меру, знал край, за который нельзя переступать. Бедных и сирот не грабил, обносил жирных котов, разных партийных работников да торгашей само собой. Но это же моя Родина, моя земля. В ней мои родители лежат. Как её предать? Это надо быть каким чёртом на этой грешной земле…

Прошло ещё несколько дней. До суда над Мишей оставалось полмесяца, а потом — пересылка в лагерь на долгие годы. Но через день у «Бурого» вдруг прихватило сердце, и оставались считанные часы до того, как вор умрёт. Как назло, в тюрьме не было нормального врача — тот сидел дома на больничном, а фельдшер, который его замещал, был, по мнению всех зеков, чуть умнее табуретки, на которой сидел.

Когда этот фельдшер пришёл в камеру, он только развёл руками:

— Я ничем помочь не смогу.

Миша резко шагнул к нему:

— Какие у тебя есть лекарства и таблетки? Давай неси всё, что есть, и скорей, ушлёпок!

Фельдшер принёс всё, что нашлось в тюремной аптечке. Миша быстро стал изучать составы на упаковках, а потом прямо на столе в камере начал крошить таблетки и смешивать порошки.

Прошли полчаса. Вору становилось всё хуже: лицо посерело, на лбу выступили крупные капли пота.

— Потерпи, Трифон Иваныч, — тихо сказал Миша. — Хотя бы ещё пять минут.

Потом он собрал смешанный порошок на чистом клочке бумаги и подошёл к больному.

— Трифон Иваныч, я закину этот порошок тебе под язык. Будет очень горько, но ты терпи и постарайся растворить его там. Ни в коем случае не глотай. Горечь тебе поможет.

Порошок оказался у вора под языком. Трифон Иваныч сильно поморщился, на лице блестел пот, но он еле слышно проговорил:

— Постараюсь не глотать.

Прошёл час, потом ещё один. Вор просто уснул. В камере наступила тишина, которая держалась до самого утра.

Когда баландёры принесли еду, в двери открылась «решка», и зеки застучали посудой. Вор открыл глаза и первым делом позвал:

— Миша!

— Тут я, — отозвался тот.

— «Профессор», — обратился к нему Трифон Иваныч. — Ты чем меня вчера лечил? Я такой горечи сроду не пробовал.

— На ходу собрал лекарство по химическим элементам, — ответил Миша. — Ну, ты, Трифон Иваныч, всё равно не поймёшь. Если совсем просто: у тебя в области сердца собралась «зараза», и чтобы её уничтожить, я сделал более сильную «заразу», которая убьёт твою, но не навредит здоровым клеткам. Так понятно?

Вор присел на кровати и, почёсывая затылок, спросил:

— А меня почему твоя зараза не убила?

— Дело в дозировке, — улыбнулся Миша. — Я же не враг себе, чтобы убивать такого уважаемого человека. Все, кто был рядом в камере, услышав эти слова, громко рассмеялись. Потом вор встал, согнул руки в локтях, сделал пару резких движений — будто проверял, всё ли в порядке с телом, — и довольно хмыкнул.

— А ты знаешь, Мишаня, ничего не болит! И вот что я думаю: надо тебе погремуху дать. Михаилов на разных зонах — как собак нерезаных. А будешь ты теперь «Профессор». Так тебя будут звать и знать на всех зонах Союза.

Новость о том, что какой-то пацан спас уважаемого вора «Бурого» от смерти в «Матросской Тишине», разлетелась по всем зонам. Мало того — сам «Бурый» назвал этого парня своим крёстным сыном. Правда, Мишка узнал об этом гораздо позже — когда пришёл срок прощаться с Трифон Иванычем перед этапом.

— Ты знаешь, «Профессор»… то есть Михаил Иваныч, — начал вор, глядя прямо в глаза Мише, — мне Бог не дал ни семьи, ни сына. Так уж у нас, воров, повелось испокон века. Но ты теперь, Миша, будешь мне считаться крёстным сыном. Да, ты мне жизнь спас, но это не главное. Я в тебе увидел человека с большой буквы «Ч». А это сегодня огромная редкость.

Он помолчал, будто подбирая слова, и продолжил:

— Так вот, сынок, где бы ты ни был — тебя везде примут как моего сына. А это дорогого стоит. Потом сам поймёшь, сам всё увидишь. На прощание скажу ещё вот что: я буду приглядывать за тобой в любой зоне — хоть в Магаданских сопках, хоть в Мордовских лесах. У меня везде есть свои глаза и уши. Так что иди по этапу с лёгким сердцем. Если что-нибудь понадобится — любая помощь, дай только знать. Помогу всем, чем смогу: деньгами — сколько надо, документами — в любую точку мира. Ты только дай знать.

— Ну, всё. Будь здоров. Прощаться не будем. Не поминай лихом, — в конце тихо добавил Трифон Иваныч.

— И тебе не хворать, крёстный. Постарайся поменьше налегать на чифир, побереги сердце, Трифон Иваныч, — ответил Миша.

Они крепко обнялись. Конвой повёл Мишу на пересылку, а дальше — этап. Куда лихая жизнь забросит…

Суд прошёл так, как Миша и ожидал: приговор был суровым. Бывшей жены в зале не было — это он сразу заметил и про себя подумал: «Слава богу, что Ольги здесь нет».

Михаил почти не слушал судью и прокурора, который в красках расписывал, как подсудимый Лебедев «зверски расправился» с ночными хулиганами. Вместо этого он пристально вглядывался в зал, где сидели «зрители» этого процесса.

Двоих мужчин он сразу почему-то приметил. Вроде обычные, одеты как все в 1984 году, но взгляды у них были такие, будто они запоминали Мишу навсегда. Да и лица — какие-то нерусские, «не наши».

А вот другая парочка показалась Михаилу странно знакомой.

В перерыве суда один из этих мужчин незаметно подошёл к Мише.

— Тебе привет, крестник, от крёстного «Бурого». Тебя будут сопровождать и охранять до самого места пребывания, куда бы тебя ни этапировали. Это приказ «Бурого».

Миша коротко кивнул и тихо бросил:

— Вон те два фраера у окошка — какие-то мутные.

Тот, кто говорил с ним, спокойно ответил:

— Мы их давно срисовали. Они через час сдохнут — после суда. Держись, браток. Нам пора отваливать.Все, кто был рядом в камере, услышав эти слова, громко рассмеялись. Потом вор встал, согнул руки в локтях, сделал пару резких движений — будто проверял, всё ли в порядке с телом, — и довольно хмыкнул.

— А ты знаешь, Мишаня, ничего не болит! И вот что я думаю: надо тебе погремуху дать. Михаилов на разных зонах — как собак нерезаных. А будешь ты теперь «Профессор». Так тебя будут звать и знать на всех зонах Союза.

Новость о том, что какой-то пацан спас уважаемого вора «Бурого» от смерти в «Матросской Тишине», разлетелась по всем зонам. Мало того — сам «Бурый» назвал этого парня своим крёстным сыном. Правда, Мишка узнал об этом гораздо позже — когда пришёл срок прощаться с Трифон Иванычем перед этапом.

— Ты знаешь, «Профессор»… то есть Михаил Иваныч, — начал вор, глядя прямо в глаза Мише, — мне Бог не дал ни семьи, ни сына. Так уж у нас, воров, повелось испокон века. Но ты теперь, Миша, будешь мне считаться крёстным сыном. Да, ты мне жизнь спас, но это не главное. Я в тебе увидел человека с большой буквы «Ч». А это сегодня огромная редкость.

Он помолчал, будто подбирая слова, и продолжил:

— Так вот, сынок, где бы ты ни был — тебя везде примут как моего сына. А это дорогого стоит. Потом сам поймёшь, сам всё увидишь. На прощание скажу ещё вот что: я буду приглядывать за тобой в любой зоне — хоть в Магаданских сопках, хоть в Мордовских лесах. У меня везде есть свои глаза и уши. Так что иди по этапу с лёгким сердцем. Если что-нибудь понадобится — любая помощь, дай только знать. Помогу всем, чем смогу: деньгами — сколько надо, документами — в любую точку мира. Ты только дай знать.

— Ну, всё. Будь здоров. Прощаться не будем. Не поминай лихом, — в конце тихо добавил Трифон Иваныч.

— И тебе не хворать, крёстный. Постарайся поменьше налегать на чифир, побереги сердце, Трифон Иваныч, — ответил Миша.

Они крепко обнялись. Конвой повёл Мишу на пересылку, а дальше — этап. Куда лихая жизнь забросит…

Суд прошёл так, как Миша и ожидал: приговор был суровым. Бывшей жены в зале не было — это он сразу заметил и про себя подумал: «Слава богу, что Ольги здесь нет».

Михаил почти не слушал судью и прокурора, который в красках расписывал, как подсудимый Лебедев «зверски расправился» с ночными хулиганами. Вместо этого он пристально вглядывался в зал, где сидели «зрители» этого процесса.

Двоих мужчин он сразу почему-то приметил. Вроде обычные, одеты как все в 1984 году, но взгляды у них были такие, будто они запоминали Мишу навсегда. Да и лица — какие-то нерусские, «не наши».

А вот другая парочка показалась Михаилу странно знакомой.

В перерыве суда один из этих мужчин незаметно подошёл к Мише.

— Тебе привет, крестник, от крёстного «Бурого». Тебя будут сопровождать и охранять до самого места пребывания, куда бы тебя ни этапировали. Это приказ «Бурого».

Миша коротко кивнул и тихо бросил:

— Вон те два фраера у окошка — какие-то мутные.

Тот, кто говорил с ним, спокойно ответил:

— Мы их давно срисовали. Они через час сдохнут — после суда. Держись, браток. Нам пора отваливать. Судья присудил Михаилу тринадцать лет строгого режима. А тех двух подозрительных мужиков нашли в сквере недалеко от здания суда — на скамейке, зарезанными. Свидетелей, как обычно, не было.

После суда Михаила сразу отправили на этап. И что интересно: всю дорогу его не покидало чувство, будто кто-то невидимо опекает, прикрывает от любых неприятностей. В поезде, который вёз его и множество зеков в Сибирь, случился странный эпизод. Один зек ни с того ни с сего попытался наехать на Мишу — на пустом месте, без всякого повода. А наутро его нашли мёртвым на шконке. И опять — ни свидетелей, ни следов. Как будто и не было никого рядом.

А «Пельмень», о котором Миша когда-то говорил «Бурому», умер через неделю после суда — во сне. Врач прямо в камере сухо констатировал: кровоизлияние в мозг. «Бурый», услышав это, почесал затылок и тихо пробормотал себе под нос:

— Да, Мишаня… Ты не просто «Профессор»-химик. Ты ещё и мастер попадать в истории так, что вроде и пальцем никого не тронул, а глядь — через пару месяцев очередной трупешник.

Тем временем Михаила привезли не в Мордовские лагеря и не на Колыму, а в центральные леса Сибири. Зона стояла неподалёку от большой бурной реки — не Лены, не Енисея, но мощной, полноводной. Выше по течению высилась дамба, за ней раскинулось огромное водохранилище, а вокруг, на тысячу вёрст, — непролазная тайга. Побег здесь был равносилен смерти: через реку не перебраться — вода ледяная, в тайге неподготовленному человеку не выжить.

Зона встретила Мишу по-своему «приветливо». Он сразу пошёл к смотрящему, обозначился:

— Я «Профессор». Статья 105, срок — тринадцать лет.

Человек, сидевший на кровати, спокойно кивнул:

— Присаживайся. Мы знаем, кто ты, Миша. Меня зовут Валентин Петрович, погоняло моё — «Туз». «Бурый» отписал, чтобы к тебе относились с уважением, как к его крёстному сыну. Ты сам то, «Профессор», как думаешь жить? Может, к нам, к блатным, пойдёшь?

— Валентин Петрович, разрешите я вас так буду звать? Просто я и «Бурого» звал по имени-отчеству — как родители окрестили.

— Не возражаю. Даже понимаю, почему тебе так проще. Ты ведь, Михаил, не блатной, верно?

— Совершенно правы. С вашего позволения, я бы сначала огляделся, пожил немного. Жизнь сама всё по местам расставит. Но к «краснопёрым» я точно не пойду — это и без слов ясно.

— Миш, — спросил «Туз», — а правда, что ты на тюрьме «Пельменя» завалил, или людская молва брешет?

— «Пельмень», насколько мне известно, умер через неделю, когда я уже шёл по этапу. Тут, Валентин Петрович, какая-то неувязочка. Если нет больше вопросов, разрешите прилечь с дороги?

— Конечно, «Профессор». Твоя шконка готова ещё со вчерашнего. Извини, что утомил расспросами. Потом ещё наговоримся, — спокойно ответил «Туз».

Миша ушёл спать, а оставшиеся в бараке зеки принялись обсуждать новенького.

— Кто же он такой, этот малый, что сам «Бурый» крёстным отцом стал? — протянул зек по кличке «Шило».

— Не зря ему «Бурый» погремуху «Профессор» дал, — заметил «Шплинт». — Такие имена просто так не раздают.

— Да, — протяжно отозвался «Туз», — малый, видно, не простой. С другой стороны — пацан как пацан, каких тут сотни.

— Ты что, «Туз»! — встрял «Рыба». — Ты не слышал? Этот парень — физик, ядерщик какой-то. На зону попал почти случайно: завалил двух отморозков топором — и вот тебе тринадцать лет, как с куста.

«Туз» помолчал, потом подвёл итог:

— Значит, так: парень за себя постоять может. Никакой он не фраер-ботаник. Но, как сказал «Бурый», за ним надо следить и оберегать в оба глаза. Поняли, босяки?

— Конечно, — ответили все разом. — Против «Бурого» переть — проще себе могилу выкопать.

Миша проспал почти двенадцать часов. За это время ему принесли ужин, а потом и завтрак — всё стояло на тумбочке возле кровати. Время в зоне шло примерно так, как Миша и предполагал: первый месяц его никто не трогал. Он ходил по территории, присматривался, изучал порядки. И всё чаще замечал одну и ту же деталь: почти везде его сопровождали двое парней — держались на расстоянии, не приближались, но шли следом.

Однажды Миша подошёл к ним прямо посреди двора:

— Чёй-то вы за мной бродите?

Один из парней спокойно ответил:

— Ты, «Профессор», не тушуйся. Мы вроде как твоя охрана — от всяких барагозов.

Второй добавил, чуть прищурившись:

— Если что, в миг на пику посадим чёрта.

Миша кивнул, чуть склонил голову — и улыбнулся:

— Спасибо.

«Это всё мой крёстный», — подумал он, уходя.

Как-то раз, когда Миша проходил мимо лесопилки, его заметили зеки, работавшие там.

— Какой-то мелкий этот «Профессор», — протянул один, глядя вслед Михаилу. — И чего это сам «Бурый» взял его под крыло? Как-то странно.

— Мелкий, не мелкий, — возразил второй, — а двух чертей завалил за пару минут. Ты, «Рябой», не смотри на рост. Внешность всегда обманчива.

— Ты помнишь «Пельменя» с вологодской пересылки? Ну, мы там с тобой ещё чалились. Так вот этот, как ты говоришь, мелкий, отбуцкал «Пельменя», а тот через пару месяцев ласты склеил. А «Пельмень»-то был раза в три крупнее «Профессора».

— Ты прав, земеля, — протянул «Рябой». — Внешность и вправду бывает обманчива.

И правда, Михаил был среднего роста — метр семьдесят, размер одежды сорок шестой. Для своих двадцати пяти лет он выглядел почти как подросток. Только усы выдавали, что парень уже не мальчишка, а просто невысокий, крепкий мужичок.

В тот же день, когда Миша снова шёл мимо лесопилки, к нему подбежал зек:

— «Профессор», тебя в оперчасть «Кум» вызывает. Хочет с тобой поговорить.

— Хорошо, я уже иду, — спокойно ответил Миша.

В кабинете начальника оперчасти он представился по всей форме: статья, срок, фамилия, имя, отчество — всё как положено.

Начальника оперчасти звали Иванов Сергей Иванович. Он сразу предложил Мише присесть и заговорил без лишних предисловий:

— Я про тебя всё знаю, Михаил Иваныч. Знаю, что ты стал крёстным сыном «Бурого» и что он приказал по всем зонам с тебя пылинки сдувать. Я, в принципе, не против. Мне с «Бурым» ссориться — себе дороже. Хоть он и сидит в «Матросской Тишине», но в любой зоне может поднять бунт.

Он сделал паузу, будто давая Мише прочувствовать эти слова, и продолжил:

— Это, Миша, не два сожжённых матраса. По приказу «Бурого» вся зона встанет на рога — а это ЧП союзного масштаба. Мне такого не надо. Моя должность здесь, в этом медвежьем углу, мне дорога.

Немного помолчав, «Кум» сменил тон, стал почти доверительным:

— Ну ладно, хватит о грустном. Я в твоём деле вычитал, что ты — ведущий сотрудник ядерного института в Дубне.

Миша спокойно поправил:

— Бывший научный сотрудник, гражданин начальник.

— Ну да, да, бывший, — кивнул «Кум». — Но голова и мозги бывшими не становятся. Если ты физик-ядерщик, то это навсегда. Ну, согласись, Михаил.

Миша чуть наклонил голову, не отводя взгляда:

— А к чему вы клоните, гражданин начальник? Никак в толк не возьму.

— Понимаешь, Михаил, — начал опер, будто оправдываясь перед самим собой, — я в школе очень любил физику и химию. У нас даже кружок был — «Юный химик». Я туда бегал, как на праздник. А преподаватель всё твердил: «Тебе, Серёга, в институт надо поступать». Да куда мне из этой глуши выбраться? Видно, век мне коротать в этой зоне…

Он помолчал, потом продолжил уже деловым тоном:

— Я к чему всё это говорю. Ты, Михаил, в химии и физике умнее меня в несколько раз. Может, я небольшую лабораторию организую, а ты там будешь вроде как при деле. А то я вижу: второй месяц болтаешься по зоне. У меня порядок должен быть: кто здоров — тот работает.

Он чуть наклонился вперёд, будто хотел, чтобы Миша понял главное:

— Наезжать на тебя не могу — ты под защитой. Но и ты пойми: у меня своё начальство.

Миша спокойно кивнул:

— Да я не против, гражданин начальник. Мало того, я вас кой в чём даже поднатаскаю. Может, ещё поступите на заочный в физико-технический. У меня практика большая.

— Вот и договорились, — выдохнул «Кум», будто камень с души свалился. — А то я уж грешным делом думал, что ты, Лебедев, не согласишься.

— Да нет, гражданин начальник. Я же не урка какой-нибудь. Я простой инженер, который защищал семью и за это получил тринадцать лет строгача.

— Ну что теперь об этом говорить, — тихо сказал начальник оперчасти. — Дальше жить надо. Ты вот что, Михаил: напиши подробный список, что нужно для лаборатории — реактивы, колбы, всё, что тебе видней. Через пару-тройку дней я помещение выделю. Будем с тобой опыты ставить. Ты — по науке, я — на подхвате.

— Хорошо, гражданин начальник. Составлю список. Разрешите идти?

— Иди в свой барак. Скоро обед, — махнул рукой «Кум».

Миша вышел из оперчасти. Его уже ждали двое парней — та самая охрана.

— Где сейчас «Туз»? Надо поговорить, — коротко спросил Миша.

— Так у себя в бараке, где ему ещё быть, — ответил один из парней.

В бараке у «Туза» всё было как обычно: на кроватях сидели зеки, курили, тихо переговаривались. Но стоило Мише сказать: «Валентин Петрович, надо с глазу на глаз, без свидетелей», — как все молча встали и вышли. Никто не задавал вопросов: если «Профессор» просит приватного разговора, значит, дело серьёзное.

Когда дверь закрылась, Миша сел напротив «Туза» и спокойно, без суеты, рассказал:

— Только что от «Кума». Он базарит, что я по зоне слоняюсь без дела. Предложил создать химическую лабораторию, чтобы я не маячил зря у всех на глазах. Я согласился. И на это есть причины. Неприятности воровскому обществу не принесу, а вот пользу, возможно, точно принесу. Пока не знаю, как именно, но придумаю. Прошу, Валентин Петрович, не мешайте. Чувствую, из этой канители выйдет толк.

«Туз» чуть прищурился:

— Так, «Профессор», ты в этой лаборатории и бомбу сделать можешь.

Миша чуть скривил лицо — не от страха, а от лёгкой усталости от этих вечных подозрений:

— Валентин Петрович, бомбу я и на коленке сделаю. Тут открываются перспективы побольше.

— Ладно, — после паузы кивнул «Туз». — Мути, колдуй. Я не против.

Почему Миша так спокойно бросил про «бомбу на коленке»? Всё просто. Это как если бы повар из Кремлёвской столовой вдруг оказался у тебя на кухне и начал творить блюда, о которых ты и слыхом не слыхивал. Для него это — привычное дело, почти игра. Так и Миша: из самых обычных вещей мог сделать что угодно. Не потому что хотел зла, а потому что был профессионалом. А профессионал делает своё дело почти шутя.

Миша составил подробный список и передал его «Куму». Через несколько дней они вместе осматривали новое помещение.

Оглядев комнату, Миша сдержанно кивнул:

— Не Московский университет, конечно. Но я думал, будет хуже. А так — более-менее. Можно сказать, неплохо.

— Старался. Как для себя, — чуть смущённо ответил «Кум».

— Так для тебя и для меня, Сергей Иваныч. Ты всё это и приобрёл, — улыбнулся Миша. — Не для чужого же дяди.

Тут и сам «Кум» не сдержал улыбки.

Кстати, Иванов Сергей Иваныч был чуть постарше зека Лебедева: Мише тогда стукнуло двадцать шесть, а начальнику оперчасти — тридцать.

С тех пор Миша пропадал в лаборатории целыми днями. Когда к нему заглядывал «Кум», он с жадностью погружался в процессы, которые ему объяснял Миша. Задачи были примерно на уровне второго курса института — не запредельно сложные, но и не простые. Правда, Миша нарочно подсовывал ему чуть более запутанные варианты: пусть ковыряется, пусть чувствует, что учится. А сам тем временем продолжал дело, которое они не успели закончить с профессором Никитиным в Дубне. Одного забрала смерть, другого — зона.

Оборудование, конечно, и близко не стояло с тем, что было в институте, но Миша пошёл другим путём — проще и элементарнее. Все формулы реакций он держал в голове, а на бумаге оставлял лишь наброски. Это были не полноценные записи, а обрывки мыслей: умные формулы, обрывавшиеся на самом интересном месте. Не всякий учёный-химик сразу разберёт такой почерк.

Иногда «Кум» спрашивал:

— Лебедев, а над чем ты сейчас работаешь?

Миша потягивался, разминая затёкшую спину, и спокойно отвечал:

— Да над старой работой. Хочу сделать сельскохозяйственный препарат для повышения урожайности. За такой препарат, гражданин начальник, Ленинскую премию обещали тому, кто его изобретёт.

— Ну и как успехи?

— Да никак, — делал Миша вид раздосадованного человека. — Только на полпути. Ещё пыхтеть и пыхтеть.

На этом расспросы «Кума» обычно заканчивались, чему Миша в душе был только рад: накидал современной теории, тот поверил — и ладно. Теперь хоть не будет слишком уж приставать.

Как-то раз, направляясь к лаборатории, «Кум» заметил двух крепких зеков, сидевших на скамейке у самого входа.

— А вы что тут делаете? — спросил он.

Оба встали. Один коротко ответил:

— На работе. Охраняем «Профессора».

«Кум» только головой помотал:

— Ну-ну… Прямо какой-то неприкасаемый ваш «Профессор».

Однажды вечером «Туз» позвал Мишу к себе. Когда тот пришёл, в бараке уже сидели несколько зеков — на койках по обе стороны. Атмосфера была не то чтобы враждебная, но внимательная: все ждали, что скажет «Профессор».

— Ну, как дела, «Профессор»? Что можешь сказать? — спросил «Туз».

Миша чуть пожал плечами:

— В творческом процессе, Валентин Петрович. Ищу то, что нам всем нужно.

— И как долго ты будешь это искать? — вклинился зек по кличке «Рыба».

Миша посмотрел на него спокойно, без раздражения:

— Как тебе сказать, «Рыба»… Чтоб было всем понятно: вот бабе, чтоб родить, надо девять месяцев носить ребёнка. Она же не может родить через две недели после того, как залетела. Так и у меня: надо провести тысячу опытов, чтобы получить тот результат, который нужен. Время требуется.

В бараке повисла короткая тишина — будто все вдруг услышали не просто тюремную болтовню, а что-то серьёзное. Потом «Туз» кивнул:

— Ладно. Время так время. Но чтоб без фокусов, понял? — Да кстати, «Профессор», — задумчиво протянул «Туз», постукивая пальцами по колену, — у нас тут уже третий год сидит один странный пассажир. Вроде китаец. Тихий, смирный, ни с кем не контачит. Может, привести его к нам, познакомишь? Ты только скажи — я мигом всё устрою.

— Спасибо, Валентин Петрович, — спокойно ответил Миша, — но я сам к нему пойду. Сам познакомлюсь.

Нары китайца и правда стояли в самом дальнем углу барака — будто он специально выбрал место, где его никто не тронет. И его действительно не трогали: он никому не мешал, и потому все оставили его в покое.

Миша подошёл к кровати, поздоровался и жестом попросил разрешения присесть на край. Китаец чуть наклонил голову:

— Я не против.

Присев, Миша спросил:

— Ты по-русски понимаешь? Наш язык знаешь?

Китаец посмотрел на него из-под густых бровей и тихо ответил:

— Да, я знаю русский. И я знаю, что ты, Михаил, занимаешься благородным делом. Хочешь спасти планету от уничтожения.

Они говорили едва слышно, почти шёпотом — так, что ни один лишний слух не мог долететь до чужих ушей. Миша замер, в глазах мелькнуло удивление:

— Кто ты… Откуда ты про всё это знаешь?

— Вот ты в своих формулах мастер, каких поискать надо, — так же тихо произнёс китаец. — А я в своём деле мастер. Чтобы ты понял: все мысли летают над нами, как птицы. А я умею ловить этих птиц. Меня двадцать лет этому учили — в Тибете, в Китае. Так что мы с тобой, получается, два мастера. Только наши направления плывут по разным рекам этой жизни.

— А как же тебя сюда занесло? — негромко спросил Миша. — Где Тибет, а где лагерь в центре сибирской тайги…

— Это долгая история, — спокойно сказал китаец. — Я как-нибудь расскажу. У нас с тобой теперь много времени.

— Ты так говоришь, — задумчиво произнёс Миша, — будто всё знаешь наперёд. Или я ошибаюсь?

— Ты правильно меня понял, Михаил. Когда я медитирую, ухожу в транс с помощью своих упражнений, я могу немного заглядывать в будущее.

Миша подался вперёд, не скрывая любопытства:

— И это трудно? Как ты это делаешь?

— Со временем я научу тебя этому ремеслу. Но ты, Михаил, никогда не сможешь научить меня своим формулам — я просто не смогу этого понять.

После этих слов они оба едва заметно улыбнулись.

— Как тебя зовут? — спросил Миша. — Ты про меня почти всё знаешь, а я даже имени твоего не знаю.

— Можешь звать меня Хунсэ. Или проще — Красный. Это одно и то же на нашем языке. Как тебе удобнее.

— А это не обидное слово? — уточнил Миша. — Если я буду звать тебя Красный?

— Нет. В монастыре, в Тибете, меня звали Красный Змей. Это длинное имя, и по-китайски ты всё равно не выговоришь. Зови просто Красный — я не обижусь.

Тут прозвучал сигнал «отбой». Все потянулись к своим кроватям, чтобы не нарушать режим.

Утром Миша подошёл к «Тузу»:

— Спасибо, Валентин Петрович, что подсказал про китайца. Он нам очень пригодится в будущем. Береги его, как зеницу ока.

«Туз» нахмурился — он ничего не понимал, но не хотел показывать слабость перед остальными:

— Хорошо, «Профессор». Тебе видней. Только ты хоть растолкуй: что ты там мутишь в своей лаборатории и на кой чёрт тебе этот китаец?

Миша чуть прищурился:

— Потерпи немного, «Туз». Скоро сам всё узнаешь и сам поймёшь. Тебе ещё десятку сидеть, мне — двенадцать, да и Красному тоже одиннадцать лет париться. Вот и кумекай своей головой. Больше пока сказать не могу. Рано.

И, не дожидаясь ответа, он ушёл.

К «Тузу» тут же подсели «Шило», «Шплинт» и «Рыба». Почти в один голос они заговорили:

— Слышь, «Туз», а ведь «Профессор» на рывок собрался. Вот только когда… И не кинет ли он нас с побегом?

«Туз» резко дёрнул плечом:

— Да вы чего?! «Профессор» — правильный фраер, хоть и не блатной. Если сам «Бурый» ему верит, то вы, сявки, у тухните и не пылите зря.

Зеки, кто в спортивных штанах, кто в трусах, но все в майках, из-под которых выглядывали пёстрые татуировки, переглянулись.

— Ну, тебе видней, «Туз», — протянул один из них. — Ты же смотрящий зоной. Ты же бугор. Михаил ушёл в лабораторию, как всегда, ровно и без суеты. Но он точно знал: после обеда у него будет разговор с Красным Змеем. И этот разговор должен был стать чем-то большим, чем просто обмен тайнами.

А тем временем на «большой земле», далеко от сибирской тайги, жизнь шла своим чередом. В Москве проходило очередное собрание по вопросам ядерной энергетики. Докладчик из ядерного центра в Дубне говорил о текущих достижениях — сухие лозунги, аккуратные цифры, ничего лишнего. Всё звучало так, будто ничего важного не происходит.

Когда собрание закончилось, к докладчику подошёл куратор института из КГБ — спокойный, сдержанный, с тем особым взглядом, который будто считывает даже невысказанные мысли.

— А над чем прорывным вы сейчас работаете, Антон Сергеевич? — спросил он вроде бы небрежно, но в этой небрежности чувствовалась стальная хватка.

Докладчик, Антон Сергеевич, лишь пожал плечами:

— В данный момент прорывных линий нет. После того как умер профессор Никитин и посадили его сподвижника, очень перспективного сотрудника Лебедева Михаила, всё будто застыло.

— Я что-то слышал об этом деле, — кивнул полковник. — Тот случай с топором…

— Да, это был наш Михаил Лебедев. Зарубил двух грабителей. И, честно говоря, правильно сделал: за его спиной в квартире были жена и грудная дочка.

Полковник чуть наклонил голову, не показывая эмоций:

— Но я спрашивал не про само дело. Я спрашивал про их работы. Чем они занимались?

Антон Сергеевич помолчал, будто подбирая слова, чтобы не сказать лишнего и не упустить главного:

— Товарищ полковник, про их разработки почти никто не знал. Так, краем уха все слышали, что Никитин и Лебедев экспериментировали над чем-то вроде ядерного противоядия. Если говорить совсем простым языком: они пытались сделать так, чтобы после ядерного взрыва вместо радиации в воздухе появлялся чистый кислород. Он бы растворялся в атмосфере и не причинял вреда — только пользу. Звучит как фантастика, но у них были реальные расчёты.

Чекист слушал внимательно, не перебивая, не моргая почти. Когда Антон Сергеевич закончил, полковник заговорил жёстко, приказным тоном:

— Записи этих опытов остались? Вы хоть представляете, что будет, если эти наработки попадут в иностранные разведки?

— Извините, товарищ полковник, — тихо ответил сотрудник института. — После смерти Никитина и ареста Лебедева в их лаборатории случился пожар. Все бумаги и наработки сгорели. В тот день мы хоронили профессора… Как-то было не до документов.

Он снова вздохнул, и в этом вздохе была не просто усталость, а горечь от потери чего-то важного:

— Мы писали письма в областную прокуратуру, просили пересмотреть дело Лебедева. Такие «золотые мозги» — и в тюрьме… Но на наши обращения не было никакой реакции. А где сейчас Михаил — никто не знает.

Полковник медленно кивнул, будто фиксируя каждое слово, и произнёс ровно:

— Понятно. Держите меня в курсе, если всплывут какие-либо упоминания об этих разработках. Даже самые незначительные. И, не добавив больше ни слова, он развернулся и ушёл по коридору, оставляя после себя ощущение, что ничего не забыто и ничего не прощено. — Ничего, я найду этого Лебедева, — процедил полковник КГБ, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Все зоны перетряхну, но найду.

С этого разговора начались его активные поиски. Полковник быстро выяснил, что по лагерям сидит двести тридцать четыре Михаила Иваныча Лебедева, и большая половина из них подходит по возрасту.

— Да уж, — пробормотал он себе под нос. — Больно много на Руси Лебедевых. Хорошо, что он не Иванов — их бы было тысячи.

Все ниточки вели в Мордовию — в огромный узел из лагерей, где следы терялись, будто растворялись в холодном северном воздухе.

«Ну что ж, — думал полковник. — Придётся ехать на место. В Мордовию. Там, среди этих зон, и надо искать».

А за тысячи километров от Москвы, в штабквартире ЦРУ, разворачивалась совсем другая сцена.

— Господин Крек, разрешите войти? — спросил вошедший.

— Да, Сэм, проходи. Докладывай, что там в России с нашей операцией.

Сэм Олд, куратор операции «Уничтожение ума», коротко кивнул и начал:

— Операция прошла частично положительно. Поясню: профессор Никитин мёртв. А его правая рука, тот самый Лебедев, с которым они вели все эксперименты, — сейчас в советских лагерях. И, судя по сроку в тринадцать лет, вряд ли выйдет оттуда скоро.

Крек нахмурился:

— Конечно, было бы лучше ликвидировать Лебедева ещё там, на квартире. Тогда я был бы уверен на сто процентов, что их замыслы канули в небытие. Но раз он в лагере… Хорошо бы ктонибудь его там навестил. По нашей просьбе.

— Мне бы спокойней спалось, Сэм, если бы я знал, что Лебедев мёртв.

— Господин Крек, босс, это в принципе можно попытаться сделать, — осторожно ответил Сэм. — Но в Союзе очень сильная уголовная структура. Внедриться со стороны почти невозможно. Малейшая ошибка — и, как говорят в России, посадят на перо.

— Что значит «посадят на перо»? — нахмурился Крек.

— Босс, это значит, что чужого человека просто зарежут. Без суда, без объяснений. Просто посадят на перо, — почти равнодушно пояснил Сэм.

Тем временем в Советском Союзе жизнь шла своим чередом. Ольга спустя время вышла замуж, сменила фамилию. Её новый муж оказался неплохим человеком — простой инженер, работал на заводе. Таких семей были миллионы, и в этом была своя тихая обыденность.

Дни складывались в недели, недели — в месяцы. Полковник методично искал Лебедева по всей Мордовской области, обходя зону за зоной. А иностранные спецслужбы тем временем пытались подкупить и внедрить своих людей в уголовную среду, чтобы добраться до Михаила.

Но «Бурый» действительно держал руку на пульсе. Малейшее упоминание о «Профессоре» — и любой разговор, начатый не с теми людьми, заканчивался одинаково: перо в бок. Утром в камере — хоть в «Крестах», хоть в «Бутырке» — находили труп очередного любопытного бедолаги.

Наступила зима. Холод пробирался даже сквозь толстые стены бараков, оседал инеем на решётках и стыл в углах. Михаил по утрам уходил в лабораторию: там было чуть теплее, и среди колб, пробирок и старых тетрадей он чувствовал себя почти как дома. До обеда он работал, а после всегда шёл к Красному.

Китаец учил его премудростям восточной медицины — как лечить себя почти от любых болезней, как освобождать разум от негатива и погружаться в медитацию. Поначалу у Миши ничего не получалось: он не мог удержать позу, мысли скакали, а тишина внутри никак не наступала.

— Ничего, Миша, — тихо говорил Красный, касаясь пальцами нужных точек на его теле и голове. — Сейчас я немного помогу. Расслабься. Ты увидишь незнакомые образы — не пугайся. Это просто дорога, которую нужно пройти.

Однажды, когда Красный нажимал на эти точки, Миша, сидя в позе лотоса с закрытыми глазами, вдруг тихо произнёс:

— Красный, я вижу незнакомые горы. Очень большие, со снежными верхушками… Что это?

— Это, Михаил, твоя душа или разум — как тебе ближе — сейчас находится на Тибете. Чуть в стороне от моего монастыря. Ты путешествуешь по разным сторонам света: вот ты здесь, в Тибете, а через минуту заходишь в мой монастырь, где я прожил больше тридцати лет. А теперь возвращайся в своё тело. В нашу действительность.

Миша открыл глаза. Перед ним сидел Красный и улыбался:

— Пока ты можешь «гулять» по будущему только с моей помощью. Но скоро сможешь заглядывать туда сам. Завтра продолжим занятия. И знаешь, мне отчего-то кажется, что уже завтра ты сможешь предсказать ближайшее будущее.

— А ты сам, Красный, видишь ближайшее будущее? — спросил Миша.

Красный повёл плечами:

— Хочу, чтобы ты сам это увидел.

В зоне к Мише почти никто не лез. «Ковыряется “Профессор” со своими пробирками — какое нам дело? Всё равно мы в этом ни черта не шарим». Только Иванов, начальник оперчасти, заходил в лабораторию пару раз в неделю — позаниматься опытами. Ему это нравилось, хоть времени и не хватало.

Каждый раз Миша подбадривал его:

— Всё нормально, гражданин начальник. Вы уже можете считать себя второкурсником института прикладной химии. Так держать.

Иванову было приятно, а Мише — тем более: опер не совал нос в его настоящие дела. Да и даже если бы совал, всё равно ничего бы не понял.

Наступил следующий зимний день. После завтрака Миша не пошёл в лабораторию.

— Да хрен с ними, с этими опытами, — пробормотал он себе под нос. — Из головы они никуда не денутся.

Его манило новое, неизведанное: возможность заглянуть в будущее и, если получится, не сделать там ошибок.

Китайца он нашёл в их укромном месте — под навесом: две деревянные стены, крыша, скамейка. Перед ними лежала заснеженная площадка, а рядом высился огромный сугроб.

Миша хотел что-то сказать, но Красный опередил его:

— Посмотри, сколько снега навалило. Теперь смотри на этот белый снег. Потом закрой глаза и думай только о снеге. Видения сами придут. Рассказывай, что видишь.

Сидя на скамейке с закрытыми глазами, Миша сначала говорил спокойно, почти равнодушно:

— Вижу очень снежную зиму. Снега навалило как никогда. Вижу весну — тёплую, бурную…

А потом голос его дрогнул:

— Учитель, я вижу наводнение. Очень большое. Прорвало дамбу выше нас по течению. Нашу зону практически всю смыло страшным потоком. Очень много трупов… И ещё больше пропавших без вести.

Он резко распахнул глаза:

— Это правда? То, что я сейчас видел?

— Правда, Миша, — спокойно ответил Красный. — Этой весной будет сильнейшее наводнение. К нему нам придётся подготовиться.

— А люди, которые утонут… Тебя это не волнует? — голос Миши сорвался на крик.

— Это было написано ещё до их рождения. На их страницах жизни, — так же ровно произнёс Красный.

— И что, ничего нельзя изменить? — не сдавался Миша.

— Нет. Ты ведь не сможешь поменять ночь на день. Всё это написали до нас те, кто составлял мироздание. Мы лишь идём по пути, который начертили те, кто выше нас.

После короткой паузы китаец добавил:

— Но ты не о том думаешь, Михаил. Ты не увидел среди умерших нас с тобой. Значит, надо готовиться. Желательно начинать уже с марта.

Он показал на большие кучи брёвен:

— Скажи «Тузу», пусть на крыше лесопилки положат брёвна для плота. И пусть сделают четыре плота вон там. Возможно, кто-то спасётся. Только пусть делают так, чтобы охрана ничего не заподозрила.

— А ещё постарайся придумать световые минигранаты. Чтобы стрелять ими из рогатки, — закончил Красный.

Удручённый, Миша вернулся в лабораторию и принялся за работу. Он понимал: если после потопа придётся уходить по тайге, шуметь нельзя. Иначе привлекут внимание, а это смерти подобно. Остаётся добывать еду бесшумно.

Через неделю он придумал и сделал гранаты размером с пуговицу. Световая волна ослепляла на пару метров — этого хватало, чтобы на мгновение обездвижить птицу или зверя. Дальше — дело техники: быстрый удар, точный разрез. Если это кабан — вскрывают брюхо. Если птица — хватает одного движения.

Рогатку Мишка сделал сам — быстро, привычно, будто руки помнили всё с детства. А детство его прошло не за экраном, а в лесу: они с пацанами стреляли из рогаток в дроздов, а потом жарили их на костре. Картошку подкапывали на чужом огороде, соль держали в спичечном коробке — и вот он, ужин. Благодать. Что ещё надо пацану в шестьдесят третьем, при «Никите»? Ни одна «собака» из ребят тогда не болела.

Убирая минигранаты в непромокаемый мешочек, Миша на секунду замер, погрузившись в далёкое прошлое. Потом тихо хмыкнул:

— Да, было времечко…

После этого он нашёл «Туза» и, уведя в сторону, заговорил без предисловий:

— Валентин Петрович, в марте пусть твои доверенные ребята на кучах брёвен спрячут как можно больше верёвки и канатов. Это очень важно. Весной будет большой кипишькипиш — сам потом увидишь. Считай это почти приказом. Я хочу спасти тебя и твоих бродяг. Всё понял?

«Туз» нахмурился:

— Слышь, «Профессор», ты чего в приказном тоне? Как-то это не по понятиям.

Миша посмотрел на него твёрдо, без злости, но так, что спорить расхотелось:

— Весной будет не до блатных понятий. Я твою жизнь хочу спасти, а ты передо мной пальцы гнёшь. Делай, что говорю. Ты знаешь, я вам зла не желаю.

«Туз» помолчал, потом кивнул:

— Понял, «Профессор». Всё будет пучком. Но откуда ты про это знаешь?

— Даже если скажу, Валентин Петрович, ты всё равно не поверишь. Лучше делай, что говорю. Бог даст — мы с тобой живы останемся.

И, не дожидаясь ответа, Миша ушёл на свои нары.

Время шло. Миша сделал больше тридцати минигранат — каждая размером с пуговицу от пальто. Спрятал их в надёжном месте. На лесопилке тем временем зеки незаметно подняли на плоскую односкатную крышу пару десятков брёвен. Там же, под настилом, спрятали канаты и верёвки. Оставалось только ждать весны.

А весна уже подбиралась всё ближе. В марте солнце стало греть сильнее обычного — это было видно по капели с крыш и по тому, как быстро оседал снег. К концу апреля он почти сошёл. Из леса по оврагам побежали ручьи, стекая в сибирскую реку и в водохранилище выше по течению. Вода прибывала стремительно, будто торопилась.

Тем временем полковник КГБ методично шерстил зоны Мордовии. В те годы не было компьютеров, а телефонная связь работала с перебоями: упадёт где-нибудь в тайге на линию сосна или ель — и несколько дней сидишь без связи. Полковник рыл землю рогом, но дело двигалось медленно. Зато он точно знал: Лебедева нет в мордовских лагерях. Его этапом отправили дальше — вглубь тайги, туда, где тоже стояли лагеря.

Время неумолимо катилось к разгару весны. И вот уже кончился март, и даже в глухой тайге солнце пригревало всё сильнее.

Однажды после утреннего развода к Михаилу подошёл Красный:

— Миша, у нас всё готово? Карта, компас, продукты на пару недель?

— Да, Красный. Ещё неделю назад всё приготовил и спрятал в надёжном месте.

— А скоро начнётся наводнение?

— Завтра ночью, — тихо ответил Красный. — Я разбужу тебя в три часа. Мы должны быть на крыше лесопилки до четырёх утра — уже со связанными плотами.

— Надо предупредить зеков, — предложил Миша.

Красный чуть поморщился:

— Это твоё дело. Но я бы не стал. Они ненадёжные люди: при первой возможности продадут тебя ради своей выгоды.

— Я всё равно скажу «Тузу». Пусть готовит плоты, когда начнётся наводнение. Хоть совесть будет чиста.

Миша снова встретился с «Тузом». Они долго разговаривали в стороне — это заметили многие.

— «Туз», завтра ночью, часа в четыре, ты со своими корешами и с едой должен уже вязать плоты там, где спрятаны канаты. Меня не ищи — я буду рядом.

— Неужели всё так серьёзно, «Профессор»?

— Серьёзнее, чем ты думаешь.

«Туз» вздохнул, будто на плечи ему легло что-то тяжёлое:

— Если что с тобой, Мишаня, случится — с меня «Бурый» башку снимет. Он за тебя слово держал.

— Давай сначала переживём эти пару дней. Если останемся в живых, я дам весточку о себе. Не волнуйся.

День тянулся как обычно: светило весеннее солнце, на лесопилке зеки пилили брёвна. Всё было как всегда, но над зоной висела странная тревога — будто воздух стал гуще. Зеки сбивались в кучки возле курилки, говорили шёпотом, чтобы никто не слышал. Со стороны было видно: они что-то замышляют. Это не укрылось от пристального взгляда «Кума».

Зайдя в лабораторию, «Кум» остановился у двери и спросил:

— Лебедев, ты ничего не замечаешь? Зеки себя ведут странно. Как будто в массовый побег собрались.

Миша, не поднимая глаз от колб, вздохнул:

— Да это всё весна, гражданин начальник. При виде тёплого солнышка каждый зек мечтает о свободе. Только мечты эти несбыточные.

«Кум» хмыкнул:

— Вот-вот, несбыточные. Отсюда бежать практически невозможно. На тысячи километров — непроходимая тайга. Верная смерть.

— Ваша правда, гражданин начальник, — покачал головой Миша. — Верная смерть.

— Ну ладно… Ты тут надолго?

— Поковыряюсь ещё немного. До обеда точно. Никак не получается: не соединяются элементы, которые мне так нужны, — пробормотал Миша, склонившись над столом.

«Кум» улыбнулся:

— Колдуй, колдуй.

И ушёл к себе в кабинет.

Оставшись один, Миша доделал ещё три десятка минигранат. Про себя он бормотал:

— Запас ношу не тянет… Сколько мы с Красным будем идти по тайге до самой китайской границы? Полгода, а может, и год. Обходить придётся все населённые пункты, чтобы ни одна собака нас не видела. А то опять зона. И неизвестно, где будет эта зона: может, на краю света, на Колыме или на Новой Земле. Оттуда точно не сбежишь.

Время до обеда пролетело незаметно. После обеда Миша и китаец, как всегда, ушли в свой закуток. В этом давно не было ничего необычного: они уединялись уже полгода, и к этому привыкли все — и зеки, и охрана. Сидят себе, болтают, режим не нарушают — ну и ладно. Эту версию заранее подготовил Красный: мол, сидят, базарят о своём, у всех на виду. Никто уже и не обращал на них внимания.

Солнце после обеда поднялось в зенит и грело так, будто старалось напоследок согреть эту грешную землю.

На вышке скучал охранник. Он осматривал территорию зоны привычным, равнодушным взглядом: вот бродят зеки, вот курилка, вот лесопилка. Он видел это изо дня в день, и всё давно стало фоном.

Повернувшись, он глянул за забор, в лес. Сначала пробежала стая зайцев, а через минуту — ещё какие-то местные звери, все вниз по течению реки.

— Чокнулись, что ли? — пробормотал охранник, думая своим «восьмиклассничьим» умишком.

Он и не догадывался, что звери почуяли беду задолго до людей. Они уже спасались бегством.

Наступил вечер: ужин, вечерняя поверка, отбой. В бараке погас основной свет, остался только дежурный у входа. Большинство зеков уснули после трудового дня, но подельники «Туза» не могли заснуть. Они ждали.

В три часа ночи Красный тихо разбудил Михаила:

— Пора.

Миша бесшумно подошёл к «Тузу» и прошептал:

— Поднимай ребят. Идите вяжите плоты на кучах брёвен.

— А ты? — так же шёпотом спросил «Туз».

— Я буду рядом. Я тебе уже говорил: не думай обо мне. Думай, как спасти себя и свою братву.

Они тихо разошлись. Основная группа двинулась к брёвнам, а Миша и Красный бесшумно взобрались на крышу лесопилки и начали вязать свой плот.

«Туз» со своими подельниками вязали плот шириной в восемь брёвен — чтобы поместилось как можно больше людей. А Миша и Красный делали плот узкий, всего в четыре бревна.

Миша хотел было возразить, но Красный остановил его коротким жестом:

— Нам с тобой ещё нужно будет пробираться до реки между стволов деревьев. Узкий плот — единственный шанс пройти.

С крыши лесопилки Миша и Красный видели, как зеки вместе с «Тузом» вяжут большой плот. А вот самих героев снизу не было видно — Миша понял это по тому, как «Туз» то и дело озирался по сторонам, будто пытался разглядеть что-то в темноте.

Рассвет ещё не наступил. Лишь едва заметное просветление легло на востоке, когда издалека, со стороны дамбы, донёсся странный звук — будто сама земля глухо застонала. Это был шум воды, и он стремительно нарастал.

— Началось, — тихо произнёс Красный. — У нас меньше часа до полного наводнения.

И ровно, как и предсказывал китаец, в четыре утра на зону из леса хлынул огромный поток. Волна, смывшая дамбу, была выше десяти метров — настоящая силища, которая сметала всё на своём пути.

Бараки высотой в шесть метров уходили под воду стремительно, будто их втягивало в бездну. Административные здания скрылись под водой за какие-то полчаса. Из окон, из-под самой поверхности, выныривали люди — зеки и охрана вперемешку. Тех, кто не утонул сразу, подхватывало сильнейшее течение и уносило вниз, в глухую тайгу.

Оба плота удержались на воде. Но судьба их оказалась разной. Плот, который вязали зеки, через полкилометра начал застревать между стволами деревьев. Под напором потока он постепенно разваливался, треща и кренясь.

Нашим героям повезло больше. Их узкий плот — всего в четыре бревна — ловко огибал препятствия. Миша и Красный стояли по краям, отталкиваясь от стволов, изо всех сил работая руками, чтобы удержать курс. Они не обращали внимания на крики о помощи, которые неслись позади. Сейчас главное было выйти на чистую воду.

Когда они наконец вырвались на просторы реки, только тогда обернулись. Но там, хоть и было далеко, они ясно видели: зоны больше не существовало. Её смыло начисто, будто корова языком слизала. Между деревьями теперь плескалось что-то вроде лесного озера.

Течение несло их всё ниже и ниже. За несколько часов бешеный поток протащил плот больше чем на двести километров.

Когда встало солнце, сила реки чуть поутихла, но она по-прежнему оставалась бурной и опасной.

— Скоро будем причаливать! — крикнул Красный, перекрывая шум воды. — Приготовься! Вон туда, в заводь — там спокойнее!

Они подвели плот к более-менее тихому берегу, выбрались на сушу и, едва держась на ногах от усталости, развели костёр, чтобы поесть и набраться сил.

Миша, отпив чаю из кружки, наконец спросил:

— Почему мы остановились? И как ты думаешь, Красный, остался кто-нибудь в живых, кроме нас?

Китаец помолчал, глядя на пламя, и ответил:

— На первый вопрос: нам нужен отдых. Мы должны распределить силы на долгий путь, иначе загоним себя в первые же дни.

Он сделал паузу, потом продолжил:

— На второй… Честно говоря, я не знаю. А если быть до конца честным — мне наплевать. Даже если кто-то и выжил, тайга его доберёт. Мы с тобой выживем. А те, кто сейчас ещё жив, умрут плохой смертью.

Миша посмотрел на него:

— Ты жестокий, Красный.

— Нет, Миша. Я скорее прямолинейный. Дело не в жестокости. Просто посмотри: мы с тобой основательно готовились к побегу. Через неделю у нас кончится тушёнка, и мы начнём добывать пищу в тайге — твоими гранатами. А они? О чём они думали, собираясь в побег? Что их встретят приятели через пару дней и накормят? Нет. Это не жестокость, Миша. Это реальность. Кто-то кидается в истерику, размазывает сопли. А кто-то холодно и реально смотрит на весь путь, который нам предстоит пройти.

Перекусив и немного остыв от бешеной гонки по реке, Миша и Красный развернули карту. Бумага была потрёпанной, местами протёртой на сгибах, но линии и названия оставались читаемыми.

— Нам с тобой, Миша, надо пройти по реке километров пятьсот, — сказал Красный, водя пальцем по извилистой синей линии. — Через каждые двести будем делать привал. Но эти пол тысячи желательно пройти за сутки. Тогда у нас появится шанс, что нас искать не станут. Пусть и враги, и твои друзья думают, что мы погибли в наводнении. Я уверен, многих не найдут ещё несколько дней. А звери… звери «подчистят» наши следы. Съедят тех утопленников, кого вода разбросала по тайге. Я, по крайней мере, на это надеюсь.

Миша помолчал, вглядываясь в крошечные значки на карте, будто там можно было разглядеть их будущее.

— Дальше река более-менее спокойная, — наконец произнёс он. — Мы всё-таки на воде. Может, придумаем что-нибудь насчёт рыбалки? Всё-таки еда. А когда сойдём с воды, тогда будем пользоваться моими гранатами.

Красный улыбнулся — впервые за долгое время по-настоящему, без напряжения:

— Хорошая мысль. Я что-нибудь придумаю. А ты, для учёного, неплохо варишь головой.

Пока Миша собирал скарб, укладывая вещи так, чтобы на плоту ничего не мешало и не скользило, Красный быстро смастерил нечто вроде блесны: привязал к верёвке кусок жести, обточенный до блеска, и закрепил её на конце плота.

Они снова двинулись по течению. Река теперь казалась чуть спокойнее, но всё ещё строптивой — то подталкивала плот вперёд, то пыталась развернуть боком, швыряя на скрытые под водой коряги.

Спустя час на самодельную блесну попалась приличная рыба. Потом ещё одна. Красный только усмехался:

— Видишь, вода сама кормит, если не торопиться и смотреть по сторонам.

Так они плыли, пока не добрались до следующего пункта, который китаец заранее отметил на карте.

Мимо проплывали девственные леса — ни следа тропы, ни дымка от костра, ни просеки. Солнце стояло в зените и грело прямо в макушку. Если бы не шум реки, можно было бы подумать, что они попали в райский сад, куда ещё не ступала нога человека.

От места побега до границы, к которой они держали путь, лежали тысячи километров. И никто из них не знал, что через пару дней им придётся столкнуться с нежеланными попутчиками. Но это случится только после двух привалов и пары ночей под открытым небом.

Через день, другой беглецам пришлось разобрать плот по брёвнам и затопить их по одному — так, чтобы не осталось ни следа, ни намёка на присутствие человека. Дальше путь лежал пешком. Они обходили непроходимые болота, где земля пружинила под ногами и хлюпала на каждом шаге, и, разумеется, все населённые пункты — даже крошечные лесные посёлки, где любой незнакомец сразу бросался в глаза. 

План по реке они выполнили точно, как и намечали: почти пятьсот километров остались позади.

А в это время полковнику, который всё ещё кружил по мордовским лагерям, пришла телефонограмма: «Заключённый Лебедев Михаил Иванович находится в лагере № 13.24. Сообщаем, что вчера там прорвало дамбу выше по течению; лагерь смыло в тайгу. Очень много погибших и без вести пропавших».

Полковник пробежал глазами текст, медленно отложил листок и тихо произнёс:

— Ну вот… приехали. Все поиски — коту под хвост.

Но тут же покачал головой, будто отгоняя усталость:

— Как ни крути, а ехать туда и досконально проверить надо. Пока не найду хотя бы труп — не успокоюсь. А там ведь полно без вести пропавших… Где искать — ума не приложу.

Вертолёт доставил его прямо к месту катастрофы. Полковник сразу представился начальнику следственной группы:

— Полковник КГБ. Есть ли живые из офицеров колонии?

— Так точно, товарищ полковник. Вон в той палатке — начальник оперчасти, майор Иванов, — ответил следователь, махнув в сторону брезентового навеса.

Проходя по тому, что ещё недавно было лагерем, полковник смотрел на бараки, смытые «под корень», на поваленные деревья, на ряды палаток, где лежали трупы. Их было много — слишком много.

Зайдя в палатку, полковник коротко бросил:

— Кто здесь майор Иванов? Остальных прошу выйти.

Майор, тот самый «Кум», вскочил по стойке смирно, лицо его на секунду исказилось тревогой.

— Присаживайся, майор, — спокойно сказал полковник. — Разговор будет долгим.

— Товарищ полковник, — начал «Кум», будто оправдываясь, — это стихийное бедствие. Кто мог такое предположить?

— Я не за этим, майор, — мягко, но твёрдо оборвал его полковник. — Меня не интересует твой смытый лагерь. Скажи мне: заключённый Лебедев Михаил Иванович — где он? Жив или нет?

«Кум» на мгновение замер, потом удивлённо приподнял брови:

— Полковник КГБ интересуется «Профессором»? Чудно это как-то… Странно.

— Да, я лично знал «Профессора». То есть, простите, — поправился он, — зека Лебедева. До потопа мы с ним даже занимались разными химическими опытами. Правда, мне до него, как до Луны. Среди мёртвых его пока не нашли. Многих унесло в тайгу… А там, сами знаете, товарищ полковник: даже если человек раненый или мёртвый, медведь, волк или рысь быстро сделают своё дело. А кости потом лисы растащат. Я не уверен, что Лебедев жив. Честно говоря, шансов почти нет. Если говорить прямо — шансов ноль.

Полковник помолчал, глядя куда-то сквозь брезент палатки, будто видел перед собой не руины лагеря, а цепочку следов, уходящих в лес.

— Хорошая новость, что я всё-таки его нашёл… Ну, как ты говоришь, «Профессора», — пробормотал он, скорее себе, чем майору.

— Кстати, — вновь поднял глаза на майора, — почему «Профессор»? Лебедев ведь молодой парень. На профессора никак не тянет.

«Кум» чуть скривил губы:

— Не знаю, товарищ полковник. Он уже с этим погонялом к нам поступил. Знаю только, что сам «Бурый» его так окрестил. И, кстати, Лебедев стал «Бурому» крестником — ещё после «Матросской Тишины». Вы разве не знали там, в Москве?

— Да, — протянул полковник, будто пробуя слова на вкус. — Всё интересней и интересней с этим «Профессором». Что ещё можешь сказать про Лебедева, майор?

Майор, которого полковник теперь называл по имени, чуть расправил плечи — будто от этого разговор становился менее страшным.

— То, что «Профессор» не блатной, я сразу понял. Но вот деталь: «Туз», он же смотрящий зоной, опекал Лебедева от всяких отморозков. С ним всегда ходила охрана — я сам это видел. А так… спокойный зек. Таких бы побольше. Занимался разными опытами. Меня койчему обучал: я в школе химией увлекался, вот мы и сидели часто в лаборатории, когда время позволяло.

Он помолчал, будто вспоминая тот мир, где можно было просто смотреть, как в колбе меняется цвет раствора.

— Ещё одна деталь, может, и не существенная… Полгода назад Лебедев познакомился с китайцем, который сидел у нас до него. И вот что странно: они вместе проводили очень много времени. Прямо на виду у всех — вон там, под тем навесом. Их все проходящие видели, но они были какието больно тихие: бубнят себе чтото под нос. В общем, на них уже никто не обращал внимания.

— Китаец жив? — резко спросил полковник.

— Нет. Тоже, видимо, унесло течением в тайгу, — ответил майор и тут же, будто не выдержав напряжения, добавил: — А если не секрет, почему вы так спрашиваете про «Профессора»?

Полковник будто не услышал вопроса. Вместо этого он вдруг спросил:

— Тебя ведь Сергеем зовут?

— Так точно, товарищ полковник, — кивнул «Кум».

— Ты его дело внимательно читал, Серёжа?

— Конечно. Лебедев до посадки работал в институте ядерной физики в Дубне. Был ведущим учёным. Ну и что?

Полковник медленно выдохнул, и в этом выдохе было столько горечи, что майор невольно опустил взгляд.

— Да… В своей тайге вы ни черта не понимаете. Не обижайся, майор. Лебедев разрабатывал антиядерную программу вместе с профессором Никитиным. Такой гений рождается раз в тысячу лет. Когда вернусь в Москву, посажу всех: следователей, прокуроров и судью. Мы это умеем: кому взятку подкинем, кому проститутку подсунем. Все у меня сядут. Суки. Они ногтя Лебедева не стоят. Про них никто и не вспомнит, а Лебедев мог прорыв в ядерной физике сделать. Суки, какие мозги загубили… — он замолчал, стиснув зубы, и только потом продолжил уже тише: — А как же двойное убийство? — робко спросил майор.

— Я разобрался с этим убийством. Лебедеву подсунули этих двух урок, чтобы под видом ограбления его убрать. У Лебедева грабить было нечего: не было накоплений. Была жена, была дочь. Вот за них он и дрался.

Полковник встал и прошелся по тесной палатке, будто в ней вдруг стало тесно от всей этой несправедливости.

— А сейчас, если он жив, он один. Ни семьи, ни Родины, что бросила его за решётку. Значит, говоришь, сдружился с китайцем… Это очень интересный факт. Если жив, они будут пробиваться к китайской границе. Другого пути у них нет. Я бы сделал так же.

— Товарищ полковник, вы всётаки верите, что «Профессор» жив? Лично я не верю. Пережить такое наводнение…

— Понимаю тебя, Сергей. Прекрасно понимаю. Может, я бы и не выжил в таком потопе, как те, что лежат в палатках. Но пока я не увижу труп Лебедева, для меня он числится живым. Понял?

Он снова сел, посмотрел на майора почти поотечески, но в этом взгляде не было тепла — только тяжесть ответственности.

— Да, Сергей, я тут с тобой немного разоткровенничался. Ты забудь, что я говорил про Лебедева. А то сам понимаешь: если услышу наш разговор от другого, ты сядешь очень надолго. У меня есть такие полномочия.

С этими словами полковник поднялся, кивнул на прощание и вышел из палатки. На улице его встретил резкий ветер, который будто пытался сдуть с него эту ярость и эту боль, но не смог.

— Да я вас и не видел, чтоб с вами разговоры разговаривать, — сказал Сергей и положил руку себе на грудь, будто давая короткую, почти незаметную присягу.

Полковник опросил ещё пару человек из лагеря, а потом распорядился: искать всех, кого разбросала по тайге вода. Для этого выделили две роты солдат. И главное — при малейшем сходстве с фотографией Лебедева докладывать лично ему, в любое время суток.

Но прошла неделя, наступила другая, а вестей про Лебедева полковник так и не дождался.

Зато там, «за бугром», наводнению были искренне рады. В кабинете господина Крека помощник Сэм Олд докладывал, чеканя слова:

— Босс, проведение пошло нам навстречу. Лагерь, где сидел Лебедев, смыло наводнением. Почти все погибли. Среди живых Лебедева нет. Как говорят русские — концы в воду.

Сэм закончил доклад и улыбнулся, будто это была не трагедия, а идеально сработавшая операция.

Известие о потопе дошло и до «Бурого». Вор знал из маляв от «Туза»: «Профессор» что-то химичит в лагерной лаборатории, скорешился с китайцем. «Бурый» задумчиво закурил, хлебнул крепкого чаю — чифир он бросил по совету «Профессора» — и тихо, себе под нос, начал рассуждать:

— Если крестник жив… Если скорешился с китайцем… У него один путь — за кордон. Здесь ему вилы.

Он позвал одного из своих и коротко бросил:

— Пиши малявы во все города, всем ворам от Иркутска до границы с Китаем. Если кто найдёт моего крестника, будет царский подарок от «Бурого». Слово вора. А кто проглядит, а другой заметит — тому, я так понимаю, глаза уже будут не нужны.

Малявы разлетелись по городам и весям за пару дней. Все воры на этой необъятной территории знали: дело не в золоте, которое обещал «Бурый». Дело в глазах, которых можно лишиться за промах. И потому искали всерьёз.

Тем временем по всем отделениям милиции от центральной Сибири до Приамурья лежали фотографии Михаила Лебедева и его друга-китайца — как особо опасных. Такие же снимки были у всей братвы по всей России. Их искали и криминал — чтобы сообщить «Бурому», и милиция — чтобы доложить полковнику КГБ.

Герои оказались между молотом и наковальней. Попасть к блатным было даже меньшим злом: по крайней мере, тюрьма им не грозила. Но об этом Миша и Красный могли только догадываться.

На очередном привале, когда солнце уже садилось, а лес становился темнее и будто тише, Миша спросил:

— Красный, а ведь за нами, наверное, идёт охота. Или погоня. Как тебе больше нравится?

Красный, привалившись к стволу дерева, помолчал, потом кивнул:

— Да, Миша. Я знал это с того дня, как мы плыли по реке. Если чекисты не найдут наши тела, они не остановятся. Ты, Миша, очень важная «птица» для людей в погонах.

— Прошлой ночью я выходил в транс, — продолжил Красный спокойно, будто речь шла о чём-то будничном. — Видел одного полковника. Он ищет тебя. Очень хитрый и умный соперник. Почти думает как мы с тобой. Но хорошо, что он не умеет заглядывать в будущее. Этому в их школах не учат.

Миша закрыл фляжку с водой и посмотрел куда-то в сторону, будто пытался разглядеть невидимую линию погони.

— Знаешь, когда я сидел в «Матросской Тишине», я много разговаривал с «Бурым». Он держит весь союз в криминальном мире. Его приказы выполняются на раз. Я как-то спросил его: «Трифон Иваныч, а почему ты такой всемогущий и не на свободе?»

Красный чуть наклонил голову, слушая.

— А он мне ответил: «А мне там делать нечего. Я там давно не был. Жизнь, которую я знал, больше не существует. А достать любого человека — я только скажу, и его либо приведут ко мне, либо зароют где-нибудь в лесу. У меня всё есть. Ты спросишь: а свобода? Так на этой свободе за мной бегают все мусора, а здесь я на месте: крыша над головой, деньги… Да деньги меня давно не интересуют. Жрачка какая хочешь. Я с детства не привередлив. Перед глазами прошла война, потом послевоенный голод. К еде я отношусь равнодушно: есть хлеб — и хорошо. А если ещё чай с сахарком — так это праздник на деревне».

Красный слушал, не перебивая, потом тихо произнёс:

— Да, «Бурый» многое повидал. Хоть и полжизни просидел в тюрьме, но он увидел в тебе не просто человека. Думаю, он увидел в тебе спасение человечества.

Миша хмыкнул, будто отмахнулся от слишком громких слов:

— Ну скажешь тоже, Красный. — Да что ты не так говоришь? — чуть возмутился Красный. — Ты ведь в полушаге от своего открытия! Поставь тебя сейчас в хорошую лабораторию — и через месяц ты сделаешь прорыв. Да, до этого нам с тобой ещё идти и идти, но я уверен: мы дойдём.

Вставая, чтобы продолжить путь, Миша вздохнул:

— Красный, у нас рюкзак уже пустой. Надо подумать об охоте.

— Хорошо, — кивнул Красный. — Теперь будем смотреть по сторонам внимательнее. Попадётся дичь — хлопнем без шума.

На каждом привале они сверялись с картой, стараясь не выйти к населённым пунктам. Карта была неплохой, но на ней не отмечали мелкие поселения: браконьерские заимки, где жили люди, для которых не имело значения, в кого стрелять — в зверя или в случайного прохожего. Они охраняли свои логова, как звери — берлоги.

Прошагав почти весь световой день, к вечеру они заметили крупного тетерева: он сидел не очень высоко на ветке кедра. Красный молча показал Мише на птицу и кивком дал понять: «Стреляй. Это наш ужин».

Миша достал рогатку и вложил в кожицу минигранату. Это был первый выстрел такой гранатой не в лаборатории, а в деле. В зоне он испытывал её на свет: вспышка получалась яркой, как электросварка. Но там не было ни ветра, ни живой цели, ни страха промахнуться.

Он выстрелил. Граната ударилась о ствол кедра рядом с тетеревом — и вспыхнул ослепительный свет, будто солнце ударило прямо в глаза. Птица упала почти под ноги Красному. Тот резким движением свернул ей шею.

— Да, Миша, — усмехнулся Красный. — Я знал, с кем иду. Но чтобы вот так… с таким «фокусом»? «Бурый» зря дал тебе прозвище «Профессор». Я бы назвал тебя «Фокусник».

К несчастью, эту вспышку, ярче полуденного солнца, заметили браконьеры, прятавшиеся неподалёку. Через пару сотен шагов пути они столкнулись на лесной опушке.

— Эй, мужики! — крикнул один из браконьеров, и все трое направили ружья на Мишу и Красного. — Вы кто такие и чего здесь шаритесь?

Красный едва слышно шепнул Мише:

— Встань за мою спину и заряжай рогатку двумя гранатами. Стреляй, как сможешь.

Выглядывая изза спины Красного, Миша крикнул:

— Мужики, а вы тут никакой вспышки не видели? Может, учения какие-то идут, а мы тут сдуру зашли не туда…

— А ты чего прячешься за спину? — рявкнул другой браконьер. — Ссышь, что ли, что подстрелим?

— Конечно, боюсь, — честно ответил Миша. — Если не будете стрелять, я, конечно, выйду…

И с этими словами он выстрелил.

Перед лицами браконьеров вспыхнул свет, ещё более резкий и ослепительный, чем у кедра. Охотники повалились на землю, корчась от боли и закрывая глаза руками.

Красный подбежал и быстро собрал все ружья. Потом, глядя на корчащихся мужчин, тихо сказал:

— Что будем делать? Они хотели нас убить. Если оставим им жизнь — даже слепыми они смогут про нас рассказать. Надо их кончать.

Миша присел на пенёк, потёр лоб, потом почесал затылок.

— Я понимаю, что это бандиты и что они хотели нас убить. Но, Красный… я не такой. Давай придумаем что-то другое.

Красный долго смотрел на них, потом выдохнул:

— Ладно. Ты не хочешь их убивать — я согласен. Я тоже не буду марать об них руки. Но я покажу им дорогу, где их ждёт смерть.

Он поднял всех троих, поставил в колонну и повёл к болоту, приговаривая:

— Идите прямо. Там ваш дом.

Они шли друг за другом, ничего не видя, спотыкаясь и шатаясь. Через пять минут на опушке наступила тишина, нарушаемая лишь редким щебетом невидимых в ветвях птиц.

Красный вернулся к Мише, который всё ещё сидел на пеньке.

— Вот и всё. На земле стало чуть меньше зла. Не переживай, Миша. Пойдём посмотрим их зимовье. Может, даже заночуем там. Надо ещё ужин приготовить.

Миша встал, взял рюкзак, в котором лежал тетерев, и пошёл за Красным.

Через сотню метров Красный обернулся:

— Ну как? Всё под впечатлением или отошёл?

— Да нет, всё нормально, — тихо ответил Миша.

— Ты же уже убивал людей, — негромко заметил Красный.

— Так-то было в драке, — пробормотал Миша. — А здесь… как будто не то.

— Ладно, если хочешь помолчать — давай помолчим немного, — спокойно сказал Красный.

В зимовье они увидели кучу шкур: медвежьи, оленьи, лисьи. Красный подошёл к медвежьей шкуре, провёл по ней ладонью и глухо произнёс:

— Это была медведица. За одну только её я бы разорвал их на куски. А они ещё и на нас пошли.

Миша сглотнул, выдавил из себя:

— Прости, Красный. Я был не прав.

Китаец протянул ему руку:

— Ну что, «Профессор»… «Фокусник»… Мир?

Миша крепко пожал руку:

— Мир. На долгие годы.

Вместе они стали готовить ужин. Пока Красный щипал птицу, он хмуро проговорил:

— Да, Миша, мы наследили. Этих браконьеров кто-то крышует. Они пропали, и, может, их не найдут, но мысли у людей появятся. Завтра надо пройти как можно дальше от этого населённого пункта.

Он взял нож и показал на карте точку:

— Держим курс вот сюда. Чем дальше, тем лучше.

— Ты прав, — кивнул Миша. — Надо за ночь как следует отдохнуть и завтра со свежими силами рвануть подальше отсюда.

Ночь прошла без приключений. Они спали как убитые — усталость тайги брала своё. Хоть приходи и бери тёпленькими.

Утром, плотно перекусив, друзья снова двинулись в путь, держа курс к намеченной цели.

В деревне, откуда были те браконьеры, и правда коекто забеспокоился. Местный авторитет, так, приблатнённый воришка — чуть выше шестёрки, но в деревне его побаивались: он водил дружбу с городскими криминальными людьми. Именно он и доложил, что его стрелки, те, что вели нелегальный отстрел, не вернулись к намеченному дню.

— Может, тёрки между конкурентами? Постреляли друг друга? — спросили городские.

— Не может быть, — твердо ответил деревенский бандюк. — У нас всё строго. Мы давно со своими соседями сектора поделили. В чужой сектор заходить нельзя — это карается смертью.

— Ладно, разберёмся, — кивнули городские. — А товарто на месте? Шкуры целы?

— В томто и дело, что всё на месте, а стрелков нет. Какаято непонятка, — повторил мужик, будто сам себе не верил.

— Ладно. Товар на месте. Со стрелками разберёмся чуть позже, — сказали городские и уехали на машине в город.

В милицию о пропаже трёх охотников никто не заявлял, поэтому милиция по привычке искала беглецов на вокзалах и остановках. Но приехавшие в город бандиты рассказали смотрящему про случай в тайге: шкуры не взяты, ружья и патроны на месте, будто никто и не заходил.

— Были бы беглые братки — оружие точно бы взяли, — заметил один из бандюков. — А эти гости всё оставили. Кругом одни непонятки.

Выслушав всё это, смотрящий за городом коротко бросил:

— «Сиплый», неси бумагу. Будем «Бурому» маляву писать.

На листке вывели:

«Бурый», обнадёживать пока не буду, но у нас странный случай произошёл. Трое моих охотников пропали без вести. В их зимовье не взяли ничего, даже оружие оставили. Значит, эти пассажиры идут очень тихо, без стрельбы и прочего. Не твой ли крестник идёт с кемнибудь в паре? Я пока следов не нашёл, но постараюсь отыскать. Мусора пока не в теме, не дёргаются. С уважением, «Гранит».

Тем временем милиция через своих «стукачей» тоже узнала о пропавших охотниках. Новость полетела в Москву, на Лубянку. Полковник КГБ Спицын Игорь Сергеевич моментально связался с местным отделением милиции и сразу начал засыпать начальника отделения вопросами.

— Когда это произошло?

— Пару дней назад, товарищ полковник.

— Так. Срочно оцепить эту заимку и направить туда криминалистов. Пусть снимут все отпечатки до единого.

— Слушаюсь, товарищ полковник, — прозвучало на другом конце провода.

На Москву лёг весенний вечер. Зажглись фонари на бульварах, улицах и в переулках. И в этот самый час в двух совершенно разных местах сидели два человека и думали практически об одном и том же человеке.

В кабинете на Лубянке полковник Спицын смотрел на фотографию Лебедева и размышлял вслух:

— Значит, ты, Михаил Иванович, всётаки выжил при наводнении… Но как? Ведь погибло столько людей, сотни. Как тебе это удалось? И потом — как ты смог оказаться так далеко от лагеря? Вода, река… Видимо, вы с товарищем построили плот. А как иначе можно удалиться на такое расстояние? Почти восемьсот километров. По суше, по тайге это невозможно. Ладно. Дождёмся результатов криминалистов. Если пальчики совпадут с отпечатками Лебедева, надо будет лететь туда.

В это же время в тюремной камере «Бурый» читал маляву от братвы и тоже говорил сам себе:

— Значит, жив крестник. Это хорошо. Это его почерк. Скорей всего, ему китаец помогает и ведёт Мишку к себе за кордон. Жалко, что я не смогу ему помочь прямо сейчас. Но там будет видно. Мусора, наверное, тоже сели им «на хвост». Они ведь тоже не зря зарплату получают.

Он подозвал одного из зеков:

— «Шплинт», давай строчить маляву братве.

И вот что написал «Бурый»:

«Гранит», заряжай всех блатных по всей области. Пусть ищут двух людей: один из них — китаец. Если найдёте, они мне нужны только живые. Чтоб волоска с них не упало. Ищите не в городах — ищите в деревнях и небольших посёлках. Их тоже ищут мусора. Я на тебя надеюсь, «Гранит». Если найдёшь крестника, буду обязан по гроб жизни. «Бурый».

Тем временем криминалисты, снимавшие отпечатки в зимовье, среди множества следов нашли те, что были нужны. На чайнике и кружках чётко проявились отпечатки Лебедева и Красного. Эту информацию срочно отправили в Москву.

Полковник Спицын, едва получив донесение, тут же вылетел в область, где нашли следы беглецов. Одновременно «Гранит», получив маляву от «Бурого», разослал своих людей по всем дорогам, посёлкам и деревням. Облава шла с двух сторон, и круг вокруг Миши и Красного постепенно сужался.

Это почувствовал Красный уже на второй день после того, как они покинули заимку.

— Миша, мне опять было видение, — тихо сказал он, оглядываясь на тёмную стену леса. — Нас окружают с двух сторон — блатные и мусора. Кольцо завтра может сомкнуться. Нам надо выходить из лесов, брать транспорт и прорываться ближе к границе, к горным хребтам. Там нас точно не найдут.

— Хорошо, — кивнул Миша.

— В крайнем случае, если будет погоня, у нас с тобой ещё почти тридцать гранат, — добавил он, и в голосе его прозвучала не бравада, а холодная уверенность. — Мы с тобой роту ментов можем ослепить.

Красный положил руку Мише на плечо:

— Миш, давай гранаты будем использовать только в крайних случаях. Ты же сам точно не знаешь: вернётся зрение после вспышки или человек ослепнет на всю жизнь.

— Хорошо, Красный, — кивнул Миша, но тут же добавил: — Но применять их всё равно придётся. И кто там потом будет слепым — не мы их ловим, они нас ловят, как волков на охоте.

Рано радовались зарубежные «друзья». В кабинет к господину Креку вбежал его помощник Сэм Олд и срывающимся от напряжения голосом выкрикнул:

— Господин Крек, этот мерзавец Лебедев жив! Мне только что доложили наши агенты, завербованные в рядах милиции. Информация точная.

Крек медленно закурил сигару, выпустил дым и злым, низким голосом произнёс:

— Тогда поезжай сам в Россию, Сэм, и разберись. Я больше не хочу слышать, что Лебедев жив.

Тем временем Миша и Красный, сверившись с картой, двинулись в сторону ближайшей трассы. Им повезло: на заимке они смогли немного приодеться. Теперь они выглядели как обычные таёжные жители — то ли грибники, то ли охотники. На ногах — кирзовые сапоги, простые штаны, свитера, брезентовые штормовки с капюшонами, вязаные шапки. У Миши за спиной был рюкзак, у Красного в руках — палка, похожая на посох, выточенная из клёна.

Выйдя на дорогу, они стали голосовать. Машин проезжало немного, и почти никто не останавливался. Но вскоре в их сторону подъехал милицейский «уазик». Чуть обогнав Мишу и Красного, он остановился.

Красный тихо, одними губами, произнёс:

— Готовь гранаты. Это наш шанс. Захватим машину, переоденемся и сможем вырваться из кольца.

Из «уазика» вышли двое милиционеров с автоматами наперевес.

— Предъявите документы, товарищи!

— Конечно, — спокойно ответил Миша. — Одну минуту. Они у меня в рюкзаке.

Красный шёпотом бросил:

— Дай мне одну гранату. В машине остался водитель. Ты берёшь этих двоих, а я ослеплю водителя.

Миша, будто просто копаясь в рюкзаке, встал с колена.

— Пожалуйста, смотрите наши документы, — проговорил он и, делая вид, что достаёт бумаги, бросил под ноги милиционерам две гранаты. Они упали почти бесшумно — как две тяжёлые пуговицы. Никто не успел ничего понять.

Вспыхнула ослепительная вспышка — яркая, как разрыв молнии.

В тот же миг Красный, зажмурив глаза, рванулся вперёд. Он уже знал, куда бежать, и эти метры преодолел по памяти. Добежав до машины, он рывком распахнул дверь кабины и швырнул гранату внутрь.

Ещё одна вспышка — и в кабине всё померкло.

Милиционеры повалились на землю, закрывая лица руками.

Миша и Красный резко огляделись по сторонам. Трасса была пуста.

— Грузим быстро всех ментов в машину и в лес. Там переоденемся. У нас с тобой, Миша, часа четыре форы: пока менты сообразят, что случилось с экипажем, пока объявят план «Перехват», мы уже вырвемся в другую область, — быстро проговорил Красный, подхватывая одного милиционера под плечи. Миша взялся за ноги.

Не прошло и пяти минут, как «уазик» въехал в молодую поросль и скрылся среди тонких стволов. Ментов раздели, пристегнули наручниками к толстой берёзе и завязали рты, чтобы не орали. Они сидели в одних трусах, глаза сильно болели, а сами они толком ещё не понимали, что происходит.

— Что с ними будем делать? — тихо спросил Миша.

— Убивать не будем. Нет смысла. Этих придурков найдут часов через шесть. Нам это подходит, — коротко ответил Красный. Потом махнул Мише и, глядя на милиционеров, нарочно сказал чуть громче, так, чтобы они слышали:

— Поедем лесными дорогами. У нас какникак вездеход, двухмостовый. Проскочим.

Переодевшись в форму, герои привели себя в порядок, умылись, стёрли с лиц грязь и рванули по шоссе. В баке хватало бензина километров на сто.

— Ничего, — сказал Миша. — Заправимся на какойнибудь дальней заправке.

— Но ведь в город мы не поедем? — спросил он чуть позже.

— Нет, конечно. Там нас сразу заблокируют двумя грузовиками. Мы, Миша, объедем город по объездной. А на трассе сможем оторваться с нашими гранатами, — спокойно закончил Красный.

По карте выходило, что эта область кончалась через сто километров.

— Как проедем последний пост ГАИ в этой области, сворачивай, Миша, вот на эту дорогу, — Красный ткнул пальцем в карту.

— Я всё понял, — кивнул Миша и вдавил педаль газа в пол.

Они были в пути уже больше часа. Пока всё было тихо. В рации, что стояла в машине, шли обычные переговоры — о разном, но не о беглецах.

— Это хорошо, — пробормотал Миша. — Наших ментов даже не ищут. Это нам плюс.

Красный тем временем внимательно слушал милицейскую волну: вслушивался, как экипажи передают доклады на центральный пост. Потом он склонился над картой, разложенной у него на коленях.

— Ты что задумал, Красный? — спросил Миша.

— Да вот хочу всех мусоров отправить на другой конец области. Тогда наша дорожка будет почище, — усмехнулся тот.

Он взял передатчик и стал говорить прерывисто, будто на линии помехи:

— Центральный, экипаж 017, преследую подозрительную машину. По описанию похожи на тех самых зеков. Прошу срочно подкрепления. Похоже, они вооружены.

И назвал адрес на противоположной стороне области — а это, как ни крути, почти четыреста километров.

Все экипажи рванули туда, где указал «экипаж 017», а там — пусто.

Заправив бак под завязку на последней в области заправке, беглецы чуть расслабились. Казалось, погоню удалось сбросить.

Но на посту ГАИ их остановил постовой.

— Что там у вас происходит? Кого вы там ловите всем подразделением? — спросил он, заглядывая в кабину.

Красный надвинул фуражку на лицо, почти до самых глаз. Миша, улыбаясь, ответил:

— Да какихто зеков. Обычное дело.

При этом он не убирал руку из кармана, где лежала очередная граната.

— Да, мы слышали по рации, — ответил второй гаишник из стеклянной будки.

Миша спокойно кивнул:

— Ну, парни, мы поехали дальше нести службу.

Он шагнул к машине.

— Давай, счастливо, — махнул рукой гаишник, стоявший возле поста.

Но второй вдруг выкрикнул:

— Постой! Ты же 017й! Ты передавал по рации, что преследуешь машину с подозреваемыми! Ты должен быть на другом конце области!

Это были последние слова старлея. Через секунду в открытое окно будки влетела световая граната, а вторая упала под ноги тому, кто стоял у поста.

Яркая вспышка ударила по глазам, как разряд молнии. Оба гаишника рухнули без сознания.

Красный выскочил из «уазика», и они с Мишей быстро занесли гаишников в будку, пристегнули наручниками, закрыли рты, чтобы не очнулись и не подняли крик. Оружие брать не стали: трёх автоматов, снятых с экипажа на трассе, хватало.

Вскочив обратно в машину, Миша вдавил педаль газа в пол. Мотор взвыл, и «уазик» рванул вперёд.

— Так, что мы имеем, — быстро заговорил Красный, склоняясь над картой. — Вся наша затея с теми тремя у берёзы провалилась. Эти гаишники всё спутали. Я специально просёлочные дороги упоминал, чтобы менты передали это наверх и искали нас там. А теперь мы засветились на посту. Они поймут, что это сделали мы.

Он водил пальцем по карте, будто пытался силой мысли проложить безопасный путь.

— Вот, нашёл. Через сто километров сворачивай на грунтовую дорогу. По ней, даст Бог, вырвемся из области. Слушай, нам кровь из носу надо добраться до Благовещенска, а оттуда горными тропами пройти через границу в Китай.

Миша только крепче сжимал руль, выжимая из «уазика» всё, на что тот был способен. До Благовещенска было ещё очень далеко: предстояло пересечь почти половину Забайкальской области — а это сотни километров тайги, бездорожья и чужих глаз.

Тем временем до местного криминала дошла весть: беглецы засветились на краю области, на посту ГАИ. «Гранит» тут же вызвал помощника:

— Кто у нас в соседней области? «Алмаз», что ли? Нука соедини меня с ним.

Через минуту он уже говорил в трубку:

— Привет, дорогой «Алмаз». Перехожу сразу к делу — времени на пустые базары нет. Ты маляву «Бурого» читал? Так вот, в твоём районе за крестником «Бурого» идёт мусорская облава. Его вотвот возьмут. Если не в падлу, помоги всем, чем можешь.

— Конечно, брат, — сразу отозвался «Алмаз». — Это святое дело — такого пацана от ментов отбить. Тем более крестника самого «Бурого». Всё сделаю, «Гранит», всё, что в моих силах.

«Алмаз», вор лет сорока, был человеком энергичным и действовал без промедления.

— Все машины — на дороги! В каждую — рацию! Перекрыть все пути, чтобы мышь не прошмыгнула! Я сам буду на трассе, что ведёт к Благовещенску! Быстро по машинам! — рявкнул он.

У братвы были японские иномарки — границато недалеко. А у беглецов — «уазик», который и на хорошей дороге едва выжимал 110 км/ч. Через полчаса все ключевые дороги оказались перекрыты.

Миша и Красный заметили впереди фуру, перегородившую всю трассу. Рядом стояли две чёрные иномарки.

— Готовь гранаты, — тихо сказал Красный.

Миша остановил «уазик» метрах в пятнадцати от фуры. Оба напряглись, замерли, ожидая, что будет дальше.

Из чёрного джипа вышел человек с поднятыми руками и направился к ним.

— Кто из вас «Профессор»? — спросил он, подходя ближе. — Ага, значит, ты. Второй, понятно, китаец. Тебе привет от твоего крёстного, «Бурого». Быстро вылезайте из машины и пересаживайтесь ко мне в джип. Через полчаса здесь будет ментов как грязи.

Не теряя ни секунды, Миша и Красный перебрались в джип. Бандиты тут же укатили «уазик» и спрятали его в ближайшем лесу.

Уже в джипе «Алмаз» бросил через плечо:

— Переодевайтесь. В сумке шмотки для вас. Мусорскую форму потом утопим. Сейчас приедем на место — отдохнёте, поспите, а потом скажете, куда вас доставить.

Едва он договорил, в небе послышался нарастающий гул вертолёта. «Алмаз» поднял палец вверх и усмехнулся:

— Всётаки я успел опередить ментов. Думаю, «Бурый» меня похвалит.

Потом он покосился на Мишу и спросил:

— А почему ты такой ценный, «Профессор»? Встреть я тебя на улице — пацан как пацан, ничего необычного.

Миша улыбнулся, глядя прямо в глаза вору:

— Вот за это и ценит меня мой крёстный. За мою скромность.

— Ничего себе скромность! — рассмеялся «Алмаз». — Двух на воле завалил топором, из потопа вышел сухим, полтайги протопал с китайцем… Мне бы быть таким скромным.

Все в машине рассмеялись, и напряжение, висевшее в воздухе, чуть спало.

Переодевшись в обычную одежду, они подъезжали к загородному дому.

— Ну, меня ты знаешь, как зовут, — сказал Миша. — А как к тебе обращаться?

— Зови меня просто «Алмаз». Может, при случае скажешь «Бурому», кто спас его крестника.

— Обязательно скажу Трифону Иванычу про тебя, — кивнул Миша, — если Бог даст свидеться или поговорить по телефону.

— Во как! — удивлённо протянул «Алмаз». — Я «Бурого» знаю больше десяти лет, а сегодня от тебя только узнал, что его зовут Трифон Иваныч.

— Не обижайся, «Алмаз», но Трифон Иваныч — только для меня. Для вас, воров, он «Бурый». Думаю, ты меня понял, «Алмаз», — спокойно, без вызова, сказал Миша.

— Да, конечно. «Бурый» значит «Бурый», я понял тебя, «Профессор», — кивнул «Алмаз».

В доме Мише и Красному выделили отдельную комнату. Друзья помылись с дороги, слегка перекусили и сказали:

— Мы пойдём спать.

— Спите сколько надо, — ответил один из охранников.

Милиция осталась с носом. Нашли тех троих милиционеров, прикованных к берёзе, и гаишников из будки — всех отправили в госпиталь лечить глаза. Красные белки, перед собой ничего не видят. Начальство недоумевало: их что, заставляли смотреть на электросварку?

Только когда прилетел полковник КГБ Спицын, картина начала складываться. Но следы беглецов были потеряны — это был неоспоримый факт.

Пока Миша и Красный спали, «Алмаз» позвонил «Граниту»:

— Брат, ребята у меня. Успел прямо перед самым носом мусоров перехватить. Ты сам отпишешь маляву «Бурому», или я ему напишу?

— Спасибо, брат, за помощь. Обрадуй «Бурого» ты, братуха. Ты их спас, я только немного помог.

— Хорошо. В маляве тебя тоже вспомню, — пообещал «Алмаз».

Через день «Бурый» уже читал письмо в камере. Самолёты в Союзе летали быстро — как сейчас такси по городу. На лице «Бурого» было нескрываемое удовольствие. Он тут же приказал разослать по всему Союзу малявы:

«Алмазу» и «Граниту» — всесоюзное уважение лично от меня. Если ктото из уважаемых воров будет им чинить козни или всякие подлянки — это касается прежде всего кавказских воров, — я тому лично кадык вырву прямо в своей камере. А как посадить любого вора за решётку, вы все знаете: подкинут валюту — и получи свою десятку лагерей. Всё, что в зоне, — значит, у меня в руках. Никто не скроется, даже на Луне. Я и там достану.

Тем временем полковник Спицын сидел в кабинете начальника милиции. Вокруг — офицеры, все ждали нагоняя. Но Спицын не стал ругать. Он заговорил спокойно, будто раскладывал пасьянс:

— Товарищи, то, что вы упустили этих двух беглецов, — очень плохо. Но далеко уйти они не смогли. Значит, их ктото прячет. И этот ктото — очевидно, влиятельный субъект. Есть ли соображения? Говорите, не стесняйтесь. Я всех выслушаю.

— Разрешите, товарищ полковник, — начал майор.

— Да, пожалуйста. Говорите всё, что покажется важным. Даже странное.

— Смотрите, после исчезновения тех трёх охотников, я думаю, мы их не найдём. Скорее всего, они утонули в болоте — возможно, когда были слепыми, как наши сотрудники. Но обратите внимание: эти беглецы никого не убили. Приковали наручниками: одних к дереву, других к трубе. Почти все отпетые зеки убивают «ментов», а эти нет. Вам не кажется это странным? Будто они не уголовники, а простые гражданские. В них нет этой злости, ярости к власти.

— Правильно, майор, — кивнул Спицын. — Я тоже это заметил. Один из них — Лебедев, обычный научный сотрудник. Второй — китаец, бывший монах. Профессии у них мирные, не как у отпетых уголовников. Но я ещё раз спрашиваю: где они могут быть и, главное, кто мог их спрятать?

— Разрешите, товарищ полковник, — вступил подполковник милиции. — Искать надо у криминала, у блатных. Простые «сявки» с таким мероприятием связываться не будут — побоятся. Скорее всего, это местные авторитеты, воры в законе. Их не так много, но скажу сразу: они могут дать отпор. За ними пусть небольшая, но сила.

— Я вас услышал. Садитесь, подполковник. Будьте добры, через час список всех воров в законе на стол. Будем с ними разбираться, — спокойно закончил Спицын.

Часы шли. Миша и Красный проспали полдня и всю ночь. Утром они завтракали вместе с «Алмазом». Не успели доесть, как в комнату ворвался помощник «Алмаза» и громко объявил:

— «Алмаз», мусора обыски устраивают по всем хатам. Шерстят дома уважаемых воров. Сейчас они у «Гранита» шмон наводят, ищут этих двоих. С мусорами ещё чекист. А с ними, сам знаешь, ссориться себе дороже — сразу расстрельная статья.

— Сколько у нас времени? — спросил «Алмаз» у помощника.

— Часа два, максимум три, пока до нас очередь дойдёт.

«Алмаз» повернулся к Мише и Красному:

— Дороги точно все перекрыты. Птица мимо мусоров не пролетит. Тем более если за вас взялись чекисты. Я вас переправлю до границы с контрабандистами. Будет вёрст двеститриста — не очень удобно, зато надёжно. Поедете в «гробах». Так мы называем нашу ноухау.

— В чём, в чём? — нахмурился Миша.

— Да не в настоящих гробах, — усмехнулся «Алмаз». — В брёвнах. Там тесновато, но вам постелют подстилку. Три часа потерпите. А там пересядете в джипы и с ветерком до самой границы. Надо эти триста вёрст проскочить.

Он резко встал:— Быстро собираемся на лесопилку! — рявкнул «Алмаз» и тут же повернулся к помощнику: — Лесовоз на парах!

— Как всегда, дай только приказ, — усмехнулся помощник и исчез в дверях.

Через двадцать минут Миша и Красный уже ложились в большие выдолбленные стволы кедров. Потом крышку из того же ствола ставили на место, а сверху погрузчиком укладывали ещё несколько брёвен. В каждом стволе была предусмотрена вентиляция — узкая щель, через которую тянуло прохладным воздухом.

С виду — обычный лесовоз, каких в этих краях десятки. Такие машины ездили по трассе по десять раз на дню: край таёжный, лес — главная валюта.

Лесовоз мчался по трассе уже час. За спиной водителя остались сотни километров, а к «Алмазу» тем временем пришли с обыском.

— Если надо, ищите, — спокойно пожал плечами вор. — А я пойду чайку попью.

Ещё через триста километров лесовоз разгрузили. Ребят достали из стволов.

— Ну как, не укачало? — усмехнулся рабочий.

— Нет, всё в порядке, — кивнул Миша. — Да я кимарнул немного.

Перед тем как пересесть в джип, Красный отвёл Мишу в сторону.

— Пока мы ехали эти три часа, я погружался в транс. Видел, что нас ждёт при переходе через границу. Миша, нас будут преследовать до самой черты. Двое. Один — наш чекист. А второй — какойто иностранец. Я так и не понял кто, но знаю точно: он из западной разведки. Держи гранаты наготове. Мало ли что.

Миша молча кивнул:

— Я понял, Красный.

Джип довёз их до предгорья. Там они распрощались со своими спасителями — навсегда.

Солнце уже клонилось к закату. Вдалеке горы потемнели, будто на них накинули тяжёлое чёрное одеяло.

— Здесь переночуем в палатке, — решил Красный. — С рассветом тронемся в путь. Ночью в горах очень опасно: наступишь не на тот камень — и полетишь в пропасть. Так что ждём до рассвета.

Тем временем полковник Спицын понимал: след беглецов в этой области потерян, и ему здесь больше делать нечего. Он решил за вечер и ночь слетать в Москву и вернуться ближе к границе. Полковник не сомневался: Лебедев и китаец идут к границе. Всё их движение, весь пройденный путь указывали на это.

Прилетев в Москву, Спицын сразу направился в «Матросскую Тишину» и потребовал вывести «Бурого» на допрос.

Дверь в камеру распахнулась, и охранник рявкнул:

— «Бурый», на допрос!

— Да ты чего, начальник? Время — час ночи! Какой допрос? — проворчал вор.

— Этому человеку отказывать нельзя. Давай выходи и в допросную топай.

«Бурый» тяжело поднялся и пошёл по коридору. В допросной его ждал полковник Спицын.

— Извини, Трифон Иваныч, что поднял тебя в такое время, — сразу начал полковник. — Ты знаешь, кто я?

— Не-а, — хмуро ответил «Бурый». — Но, думаю, большой начальник.

— Полковник КГБ Игорь Сергеевич Спицын. Крутить вокруг да около не буду. Мне нужно вернуть Михаила Лебедева в Москву. Ты понял, о ком я говорю?

— А зачем он тебе, полковник? У вас что, учёные кончились? — усмехнулся «Бурый».

— Ты правильно мыслишь. Таких, как Миша, нет. И ближайшие сто лет не будет. Он тебе рассказывал, чем занимался до посадки? Правильно. Так вот, Лебедеву остался один шаг до открытия, которое перевернёт всю атомную военщину Запада. В пух и в ничто. У него в голове все формулы, чтобы атомная бомба превратилась в чистый воздух, насыщенный кислородом. Понимаешь? Он может обезвредить всех врагов Советского Союза. У нас останутся атомные бомбы, а мы ни на кого нападать не собирались и не собираемся.

«Бурый» удивлённо приподнял бровь:

— И что ты предлагаешь?

— Помоги вернуть Мишу. Я уже посадил всех, кто вёл дело Лебедева: следователя, прокурора и судью, который привёл приговор в исполнение. Всем дали по пятнашке лагерей.

Вор даже присвистнул:

— Пятнашка? Да ещё и судья под молотки попала… Как это вышло?

— Очень просто, — спокойно ответил Спицын. — Подкинули каждому в квартиру по пять тысяч долларов. Вот и вся недолга. А ты сам знаешь: в крупных размерах — это расстрельная статья.

«Бурый» долго молчал, глядя на полковника. Потом медленно кивнул:«Бурый» долго молчал, глядя на полковника. Потом медленно кивнул:

— Значит, ставки выше, чем я думал.

— Да, — протяжно выдохнул «Бурый». — Я грешный человек. Грехов на мне не смыть. Но до вас мне плыть не доплыть по Енисею. Что ты конкретно от меня хочешь?

— Отпиши Михаилу письмецо. Я попробую перехватить его с китайцем на границе. Понимаешь, Трифон Иваныч, у меня в голове подозрение: Мишу целенаправленно ведут в Китай, будто затягивают в какоето рабство. Боюсь, что мы его потеряем навсегда.

— Мишаня — крестник мой. Хоть он и учёный, но малый резкий, кручёный. Я видел, как он отбуцкал «Пельменя» — тот через пару месяцев ласты склеил, как Мишка и говорил. Нет, полковник, моего крестника голыми руками не возьмёшь. Он из грязи под ногами может бомбу сделать и взорвать к чертям собачьим всех, кто поперёк встанет.

— Ну, отпишу я ему письмо… А что я ему скажу? «Возвращайся, Мишаня, в золотую клетку»? Так, что ли? — задумчиво протянул «Бурый».

— Хорошо. Напиши хотя бы, что мы с тобой говорили. Что я, полковник КГБ, ему зла не желаю.

«Бурый» помолчал, потом кивнул:

— Ладно. Напишу чтонибудь.

И склонился над листком.

Через два часа полковник Спицын уже летел обратно, ближе к Благовещенску. В салоне самолёта он спал как убитый. Немудрено: двое суток на ногах — Москва, Сибирь, снова Москва.

Но и зарубежные «друзья» даром времени не теряли. Сэм Олд подкупал всех, кто мог дать полезную информацию: ментов, бандитов — любой, кто знал хоть чтото, сдавал сведения за доллары. Сейчас Сэм был в трёх часах хода от беглецов, в предгорье, с местным проводником.

— Тут всего две тропинки на ту сторону, — шептал проводник, показывая на изломанную линию склона. — Но верхнюю тропу недавно засыпало лавиной. Там теперь не пройти. Твои люди пойдут нижней тропой. Мы их догоним к обеду.

Полковник Спицын тоже наступал на пятки Сэму Олду.

Ночь плотно легла на горы. Ни одна из групп не решалась идти по тропе: в темноте здесь было смертельно опасно. Любой неверный шаг — и ты летишь в пропасть.

В четыре утра Красный разбудил Мишу:

— Нам пора. Завтракать будем на той стороне, когда перейдём границу.

Гдето на востоке солнце уже выбросило в синее небо первые лучи, но среди скал всё ещё висел густой туман. Он стелился по камням, будто вечер не хотел уходить. Марево делало тропу призрачной: казалось, что впереди не скалы, а дымящиеся тени.

Обойдя очередной утёс, беглецы вдруг услышали, как за спиной с сухим треском посыпались камни.

— Это по нашу душу, — тихо сказал Красный. — Михаил, готовь рогатку. Здесь подождём. Мимо нас они не пройдут.

Они залегли на каменном выступе, сливаясь с серым камнем. Через несколько минут по тропе показались двое.

Первый — невысокий, неважно одетый человек: скорее всего, проводник. Второй — выше среднего роста, собранный, без лишней суеты. На нём была правильная горная экипировка: ботинки с глубоким протектором, куртка из плотной ткани, за спиной — страховочный канат, на голове — бейсболка. Ничего лишнего.

Красный тихо ткнул пальцем:

— Вот этого я видел в своём видении. Это разведчик с Запада. Идёт по твою душу.

— Заряжай сразу две гранаты в рогатку, — коротко бросил Красный. — Стреляй под ноги.

Миша не раздумывал. Рывок, щелчок, и гранаты полетели вниз.

Вспышка ударила по глазам, как молния в замкнутом ущелье. Её отблески на мгновение выхватили из тьмы острые гребни скал, серые валуны, изогнутые тени.

Двое внизу рухнули на колени, схватившись за глаза, и закричали от боли.

Красный и Миша быстро спустились с выступа, подбежали к ним, обыскали. Забрали карабин и пистолет у агента ЦРУ, вытряхнули карманы, подхватили вещи и снова рванули вперёд.

Не прошли и двухсот метров, как до них донеслись крики — чьито голоса, оборвавшиеся в пустоте. Люди падали в пропасть.

Беглецы переглянулись. Ни слова. Только короткий кивок — и снова вперёд, по трЭту вспышку полковник видел издалека — яркий отсвет на скалах, а следом донеслись крики падающих людей.

— Значит, я всё-таки вас догнал, — пробормотал Спицын себе под нос. — Надо прибавить шагу.

Через полчаса он уже различал спины Михаила и китайца: они шли по небольшой поляне, зажатой между отвесными склонами.

— Лебедев! Постой! Надо поговорить! — крикнул полковник. — Хунсэ, это и тебя касается!

Миша и Красный замерли, будто в них ударила ледяная волна, и резко обернулись на голос.

— Миша, почему он назвал твоё имя? — быстро спросил Миша.

— Не знаю, кто это кричит, — хмуро ответил Красный.

Они метнулись за камни, сливаясь с серой породой.

— На всякий случай заряжай гранату, — коротко бросил Красный.

Потом сам крикнул незнакомцу:

— Выходи с поднятыми руками! Если есть оружие — положи на камень, чтоб я видел!

Из-за поворота утёса на поляну вышел полковник Спицын. Руки подняты, лицо спокойное, без суеты. Он достал пистолет и штык-нож, аккуратно положил их на плоский камень, похожий на стол, посреди зелёной травы.

— Сделай пять шагов вперёд! — рявкнул Красный.

Полковник подчинился. Он шёл медленно, не опуская рук, будто каждый шаг был под прицелом не только ствола, но и чужой воли.

— Миша, держи его на мушке, — тихо сказал Красный. — Я пойду обыщу и заберу оружие.

Проходя мимо полковника, китаец услышал тихое:

— Здравствуй, Хунсэ.

Красный не ответил. Быстро и привычно обыскал Спицына, собрал оружие с камня и коротко бросил:

— Пошли вперёд. Там и поговорим.

Миша спустился с утёса и вышел на поляну. Перед ним стоял человек с поднятыми руками. Сзади шёл Красный, держа в руках пистолет и нож.

— Присаживайся, — кивнул Миша полковнику. — Рассказывай: кто ты и почему нас знаешь.

Спицын сел прямо на траву, не отводя взгляда.

— Во-первых, я вам не враг. Особенно тебе, Миша. Я полковник КГБ, Игорь Сергеевич Спицын. Могу показать удостоверение. Ещё вчера я разговаривал с «Бурым», с твоим крёстным. Кстати, он тебе записку прислал. Скажу честно — я её не читал. Вот, возьми.

Он протянул конверт. Миша взял, но не стал сразу открывать.

— Рассказывай дальше, — холодно сказал он.

— Я знаю про Хунсэ: знаю, что он монах из тибетского монастыря. Знаю про тебя, Миша, всё, что должен знать: чем ты занимаешься в ядерной физике, чего хочешь добиться. Если в записке «Бурый» не написал, скажу сам: твой следователь, прокурор и судья, что тебя судили, сейчас сидят в лагерях. Всем дали по пятнадцать лет. Это устроил я. За то, что тебя посадили за самооборону — пусть и с превышением. Эти люди не знали, кого сажают. Это всё равно что посадить Эйнштейна за хулиганку, за то, что он разбил витрину в магазине.

Миша слушал, не моргая. Лицо оставалось неподвижным, будто он пропускал слова через невидимый фильтр.

— Я шёл по твоим следам от самого лагеря, через полстраны, до самой границы. Нам надо вернуться в Москву. Там у тебя будут все условия, чтобы закончить то, что ты начинал с профессором Никитиным: все исследования, все расчёты. Ты сможешь найти способ обезвредить ядерное оружие.

Миша наконец опустил взгляд на конверт, надорвал край и быстро пробежал глазами строчки. Там было коротко:

«Мишаня, этот полковник вроде нормальный мужик, правильный. Но думать только тебе. Твой крёстный».

Пока они говорили, солнце наконец вырвалось из-за горных вершин и залило поляну резким дневным светом. Тени стали короткими и жёсткими, будто очерчивали границы: здесь — свои, там — чужие.

Спицын посмотрел на Красного, который сидел чуть в стороне на камнях, и сказал:

— Миша, можем мы поговорить наедине?

Михаил чуть улыбнулся — не радостно, а скорее устало:

— В принципе можем. Но это нам с тобой не очень поможет. Красный, — он кивнул в сторону китайца, — обладает видением, чуть заглядывает в будущее. Вряд ли наш с тобой разговор он не услышит. Хочешь, давай поговорим прямо здесь.

Они встали и отошли на другой край поляны, но даже там Красный не терял их из виду.

Миша заговорил первым, и голос его прозвучал неожиданно спокойно:

— Ты лучше, полковник, расскажи, как там Ольга с Викой.

Спицын кивнул, будто ждал этого вопроса:

— Профессор Никитин умер после твоего ареста. Я знаю, он был стар и болен, но… как-то уж очень вовремя умер. Сразу после того, как ты сел. В вашем институте были обыски, но ничего существенного не нашли — только разные формулы на черновиках.

Он чуть помедлил, подбирая слова:

— Ольга, твоя бывшая жена, вышла замуж за хорошего парня. Он работает инженером на заводе. Удочерил Вику. В целом у них всё нормально.

Миша слушал с задумчивым лицом, а потом вдруг улыбнулся — не радостно, а с какой-то светлой усталостью:

— Знаешь, я рад. Правда рад, что у Ольги и Вики теперь хорошая семья. Мне, конечно, в глубине души горько. Но с другой стороны… я теперь как вольный ветер: хочу — на восток, хочу — на запад. Только в Союз мне лететь не хочется. Уж больно много горя я повидал за этот год с небольшим.

— В Союз я не вернусь, — сказал он твёрдо. — Это моё последнее слово.

Полковник глубоко вздохнул:

— Жаль. А я надеялся.

— Да, Миша, а что это за вспышки такие непонятные? И эти слепые милиционеры в Сибири… Это ведь не китаец всё придумал.

Миша улыбнулся и достал из кармана маленькую гранату — она была размером с крупную пуговицу.

— Вот что делает эти вспышки, — спокойно сказал он. — Я их ещё в зоне сделал, перед самым наводнением. Кстати, наводнение тогда предвидел Красный — тот, кого ты зовёшь Хунсэ.

— Можно посмотреть? — протянул руку Спицын.

— На, не жалко, — ответил Миша. — Они так просто не взорвутся. Тут маленький секретик есть.

Спицын взял «пуговицу» и на мгновение замер. Потом выдохнул почти отчаянно:

— Это невозможно. В зоне, считай, на пеньке, на голом месте сделать такие уникальные вещи…

Чуть успокоившись, он спросил:

— Какой радиус поражения?

— Я специально сделал его небольшим — метра два по кругу. Но смысл не в поражении, а в яркости. Она ослепляет.

Полковник медленно кивнул:

— Прав был «Бурый». Он говорил: «Мишаня из грязи, что у нас под ногами, сделает бомбу». И он был прав.

— Давай решать, что дальше делать, — сказал Спицын, глядя прямо на Мишу. — Вы можете меня убить. Или ослепить, как тех двоих, что упали в пропасть. Решай, Михаил.

Миша задумался, будто складывал в голове не слова, а формулы — каждое слово на своё место.

— В Союз я не пойду, — повторил он. — Но предлагаю вариант без крови. Ты идёшь с нами до конца — туда, куда приведёт нас Красный. Через полгода я доведу дело до конца и получу то, что нужно всем.

Он помолчал и добавил:

— Я даже знаю, как будет называться эта смесь, этот порошок: «Чёрная пыль». Потом ты, полковник, с этой пылью вернёшься в Союз. Как ваша разведка будет уничтожать вражеские ядерные бомбы — меня не касается. Я дам вам материал и противоядие: с его помощью ядерный взрыв можно превратить в простой кислород — почти такой же, каким мы все дышим. Без грязных выбросов, без радиации.

Миша протянул руку:

— Ну что, полковник, согласен?

Спицын секунду смотрел на эту руку, потом кивнул:

— Согласен. У меня просто нет другого выхода.

И почти на ухо добавил:

— Но я опасаюсь за тебя, Михаил. В Китае может случиться всякое.

Они пожали руки.

— Красный! — крикнул Миша.

Китаец поднялся с камня и подошёл к ним.

— Полковник идёт с нами до самого конца. Это не обсуждается.

Красный чуть склонил голову:

— Воля твоя, Михаил. Ты у нас золотая голова. Мы лишь твои охранники… — он запнулся и поправился: — Охранники остались в тайге. Мы теперь твои телохранители.

Все невольно заулыбались, и напряжение, висевшее в воздухе, чуть рассеялось.

Собрав вещи, они двинулись дальше — к границе, где Красный знал безопасный проход.

Это была странная трещина в скале — довольно широкая, но почти невидимая. Ручей струился по ней и уходил куда-то под землю. Трещину не заметил бы ни путник, ни турист: она пряталась за выступом, за поворотом, словно сама природа её маскировала.

Они спустились по руслу ручья, зажгли фонари и пошли вперёд. Через полкилометра подземный ход вывел их через границу — будто шли по тоннелю метро, только вместо вагонов вокруг были мокрые камни, а вместо гула поездов — тихий шёпот воды.

Выбравшись из природного туннеля, они оказались в предгорье: перед ними лежала пыльная степь с редкой растительностью. Ветер гонял по земле сухие шары «перекати-поле».

Красный заметил взгляды своих спутников и спокойно сказал:

— Нам на восток. Через два часа пути природа станет симпатичнее. Начнутся бамбуковые леса.

Пройдя ещё час-другой, Миша и полковник наконец увидели впереди зелёную стену леса, совсем не похожую на привычные советские чащи. Сначала тянулись невысокие сосны, а за ними стеной вставали высокие бамбуковые стволы, плотные, будто сплетённые между собой.

— А там пройти-то можно? — спросил Спицын, показывая на сплошную зелёную преграду.

Красный улыбнулся:

— Можно. Если знать тропы. Нам туда, где лежит большой камень — он вроде указателя для посвящённых.

И все послушно пошли за ним. Для Миши и Спицына эти края были в новинку, и в том, чтобы идти за китайцем, не было ничего странного.

Пока они пробирались сквозь бамбуковую чащу по едва заметным тропинкам, в Европе, в штаб-квартире ЦРУ, господин Крек метал громы и молнии:

— Как вы допустили, что один из лучших агентов погиб в этих русских горах? Да ещё и так нелепо — упал в пропасть!

— Господин Крек, — начал оправдываться подчинённый, — мы направили туда группу. Выяснилось, что Сэм Олд уже был слепым, когда падал. Видимо, у русских было какое-то ослепляющее оружие.

— Мне плевать на их оружие! Где они сейчас?! — не успокаивался Крек.

— Уже в Китае, босс. Мы стараемся не выпускать группу из виду, но их ведёт китаец, который знает все тропы. Мы можем говорить только о приблизительном местонахождении.

— Это плохо. Очень плохо. Задействуйте всю агентуру в Китае. Лебедев должен прийти к какой-то конкретной точке. Не уничтожайте группу — просто следите неусыпно. Я хочу знать, куда они идут.

Крек закурил сигару.

— Слушаюсь, босс, — коротко ответил сотрудник и быстро вышел из кабинета.

Путники шли по лесу уже полтора часа. Постепенно бамбук стал редеть, и стало ясно: ещё полчаса — и они выйдут из зарослей.

— Пора бы и про завтрак подумать, — заметил Красный.

Миша хмыкнул и чуть повысил голос:

— Какой там завтрак — пора уже об обеде думать. Красный, ты местный. Найди какую-нибудь съедобную мишень, а я её подстрелю нашими «пуговицами».

Когда они вышли из леса, Красный шёпотом указал на полянку:

— Вон, два фазана прыгают перед самкой. Миша, не промахнись.

Все трое спрятались за молодыми бамбуковыми стволами. Миша чуть выдвинулся вперёд и выстрелил из рогатки двумя гранатами.

Через секунду на поляне вспыхнул яркий свет. Когда сияние погасло, три птицы неподвижно лежали в траве.

Красный выбежал на поляну и быстро собрал добычу. Полковник и Миша остались на месте. Миша улыбался, Спицын — нет.

— Да, Михаил, ты и правда вундеркинд. Много чего я видел в своей конторе: мини-пистолеты, стреляющие авторучки… Но чтобы обычные пуговицы делали такое — это что-то.

Пока Красный укладывал фазанов в рюкзак, у Миши и полковника появилось несколько минут наедине. Миша воспользовался моментом:

— Игорь Сергеевич, эти пуговицы — ерунда. У меня на всякий случай есть кое-что посерьёзнее. Но пока молчок.

Спицын почти шёпотом спросил:

— Ты… не совсем доверяешь Красному?

Миша чуть скривил губы и, махнув кистью, ответил:

— Наполовину.

Они подошли к Красному.

— Где будем делать привал? — спросил Миша.

— Вон у той одинокой скалы. Видишь? Километра полтора отсюда, — ответил Красный.

Степь с сухим «перекати-поле» осталась позади, за непролазным лесом. Теперь под ногами была мягкая зелёная трава. Дойдя до скалы, похожей на вытянутый вверх большой палец, они устроились на отдых и стали готовить еду.

Спицын, ощипывая фазана, спросил китайца:

— Красный, сколько ещё идти до твоего места? Мы ведь в монастырь идём?

— Почти угадал, полковник. От монастыря свернём чуть правее. Пешком — почти неделя. Если повезёт и раздобудем транспорт, управимся дня за четыре.

— Далековато, — протянул Миша. — Но другого пути у нас нет.

Тем временем ЦРУ продолжало искать следы группы. Агенты действовали почти в открытую: в этих провинциях они скупили на корню почти всех чиновников, полицию и прочих, кто мог дать хоть крупицу информации. В СССР они боялись каждого шороха: там за шпионаж можно было не просто надолго сесть, а получить «вышку». Здесь же они чувствовали себя вольготно — и оттого сильнее злились, что никак не могут напасть на след.

Пообедав жареными фазанами, Красный серьёзно сказал:

— Нам надо сменить одежду. Полковник ещё куда ни шло — одет как рыбак или охотник. А мы с тобой, Миша, выглядим как городские европейцы. Здесь так не ходят.

Он развернул карту:

— Предлагаю дойти до ближайшей деревни. Я всё устрою. Вы с полковником подождёте меня на краю деревни, вот здесь.

Все согласились.

Ещё несколько километров — и к вечеру они добрались до небольшой деревни. Миша и Спицын спрятались неподалёку, а Красный отправился добывать одежду.

— На всякий случай заряди рогатку гранатой, — тихо сказал Спицын Мише. — Чёрт их знает, что тут на уме. Мы на чужой территории. Бережёного Бог бережёт.

Миша держал рогатку наготове. Через час вернулся Красный с одеждой местного покроя. Переодевшись, все трое издалека стали похожи на крестьян — по крайней мере, не бросались в глаза.

— Я договорился о ночлеге на краю деревни, — сказал Красный. — С одним бывшим монахом из нашего монастыря. Так что спать будем не на земле.

Дом оказался похож скорее на лачугу для скота, только пол был деревянный. Поев немного риса и выпив чаю, они улеглись спать. Время уже подбиралось к полуночи.

Утром Красный первым поднялся и тихо произнёс:

— Ночью я снова погружался в транс. За нами идут иностранные разведки — из той же группы, что и тот парень, который сорвался в горах. Почти уверен: в деревне есть их люди. Возможно, нас не заметили, но надо уходить как можно скорее.

Герои быстро доели остатки риса, подхватили вещи и двинулись прочь — туда, где за горизонтом в синей дымке тянулись горы. При сильном ветре казалось, будто их сдувает с края неба.

— Эх, нам бы машину какуюнибудь, — вздохнул Миша, шагая по дороге мимо рисовых полей.

— Она вроде и нужна, — ответил Красный. — Но на машине мы быстро засветимся. Кругом посты полиции. Так просто не проскочим.

— Лучше идти дольше, обходя населённые пункты, — поддержал Спицын. — Тропами, где транспорт не проедет. Да, путь длиннее, но риск меньше.

Так и шли: день, второй. До монастыря оставалось полтора-два дня пути. Ночевали в лесу, укрываясь от ветра за валунами и густыми кустами. Ели то, что удавалось добыть: пару раз Миша подстреливал из рогатки мелкую дичь «пуговицами» — вспышка, и добыча лежала в траве. Гранат у него хватало. А однажды Красный, ловко нырнув в заросли у опушки, поймал приличную змею. Её зажарили на углях — и вышло сытно.

Тем временем агент ЦРУ Бил Моур не терял времени. Он быстро вышел на след: побывал в той самой деревне, где ночевали беглецы, прикинул примерный маршрут и теперь шёл почти по пятам. В голове у него всё сходилось: с ними китаец, бывший монах — значит, логично, что он ведёт их в свой монастырь.

Сидя в джипе и прикуривая сигарету, Бил рассуждал вслух:

— Если с ними монах, он поведёт их в монастырь. Значит, перекрываем дороги к нему и ждём. Они сами на нас выйдут.

В чёмто он был прав: любой на его месте сделал бы так же. Но Бил не учёл главного: беглецы не ехали, а шли пешком, по тропам, которые знали только местные. И ещё у них был Красный. Каждую ночь он уходил в свои видения, а утром коротко говорил, что впереди засада или патруль. Благодаря этому они обходили опасные места и оставались в относительной безопасности — если, конечно, не случится чтото невероятное.

Наконец они вошли в горную местность. Горы здесь стояли стеной, сплошь покрытые зеленью; голые скалы проглядывали лишь коегде на вершинах. Внизу петляла дорога, ведущая к монастырю Красного.

— Вон, видите, — тихо сказал Красный, показывая на дорогу. — Нас уже ждут.

На горной трассе стояли две полицейские машины и один чёрный джип. С противоположной стороны горы беглецы видели всё как на ладони: и машины, и суетящихся возле них людей.

Спицын хмыкнул:

— Да, Хунсэ, твой дар нам очень помогает. Может, и нас научишь?

Красный ответил серьёзно:

— Я Мишу начинал учить ещё в зоне. Потом както не до того стало: всё время бежали, а ты, Игорь, всё время догонял.

После этих слов Спицын остался серьёзным, а Миша и Красный расплылись в улыбке.

— Да ладно, Игорь Сергеевич, — вставил Миша. — Твоя работа — нас догонять, а наша с Красным — убегать. Не обижайся, такова жизнь.

Все рассмеялись, и напряжение чуть отступило.

Потом Спицын, прищурившись, посмотрел вниз и спросил:

— Михаил, а сможешь дострелить до машин из своей рогатки?

— Далековато, полковник, — спокойно ответил Миша. — Мы их в ближнем бою возьмём, если дойдёт до того.

Они ещё немного постояли, глядя на суету внизу. Метрах в трёхстах копошились полицейские и гражданские: будто ждали гостей на свидание, а гости так и не пришли.

Красный махнул рукой:

— Пошли вперёд. Нам ещё за полдня нужно пройти вон ту гряду гор. А это не так просто. Не хочется ночевать на утёсах.

— Тогда пойдём быстрее, — кивнул Миша. — Мне тоже не хочется спать на камнях.

И они двинулись по извилистой тропинке, петлявшей среди скал, будто змея. Спустившись к подножию одной горы, начали подниматься на следующую гряду. Путь был тяжёлый.

Вскоре Миша и Спицын стали сбиваться с дыхания. На такой высоте воздух был разрежённым, и его едва хватало тем, кто не привык к горам. Каждый шаг давался чуть тяжелее, каждый вдох — короче. Но они шли вперёд, потому что остановиться значило проиграть.

Красный заметил, как тяжело дышат Миша и Спицын, и спокойно сказал:

— Друзья, давайте поднимемся ещё метров на четыреста. Сделаем привал, перекусим, вы немного оклемаетесь к этой высоте.

Так и решили. Поднялись туда, куда вёл Красный, нашли ровную площадку у вершины и разбили импровизированный лагерь. Сели на камни, развели костёр — вскипятить чай и доесть остатки змеи. Мясо было жёстким, но сытным; на каждого хватило по куску.

А внизу, на горной дороге, Бил Моур смотрел в бинокль, вглядываясь в зелёные склоны.

— Они не могли быть здесь раньше меня, — бормотал он себе под нос. — Значит, по дороге не пошли. Где тогда? По горам…

Он пристально всматривался в зелень, пока взгляд не зацепился за тонкую струйку дыма — почти на вершине, гораздо правее того места, где он стоял. В груди у Била шевельнулась надежда.

«Неужели это они, а не какие-нибудь охотники?» — пронеслось у него в голове.

— Надо проверить, — решил он и вызвал по рации вертолёт частной компании. Компания была подставной, но на деле принадлежала ЦРУ.

Через полчаса между гор раздался рокот винтов. Вертолёт забрал Била, и машина пошла между зелёных склонов, огибая гору за горой.

Красный, затаптывая костёр, хмуро произнёс:

— Нас обнаружили.

Помолчал и добавил чуть мягче:

— Всё-таки вы, европейцы, не очень выносливы к высоте.

Миша, оправдываясь, усмехнулся:

— Так мы на равнине живём, не в горах. Кавказцы с детства по скалам бегают, а мы нет. Ну, извини, Красный.

Спицын спокойно вставил:

— Мужики, нас бы всё равно догнали. Не сейчас, так завтра. Предлагаю дать бой. Оружие у нас скудное: мой пистолет да Мишины гранаты. Но можно заманить их в ловушку.

Он обрисовал план:

— Нужно найти площадку под высоким выступом. Внизу разведём костёр, из одежды сделаем манекены — пусть сидят у огня. Мы будем выше. Вертолёту здесь негде сесть, значит, стрелять будут с воздуха. Наша задача — подбить машину. Понимаю, что это почти невозможно, но другого шанса сбросить погоню у нас нет.

Красный огляделся, поднял голову, оценивая скалы, и кивнул:

— Есть такое место. Быстро собираемся.

Пока они обустраивали западню, вертолёт петлял между зелёных гор. Бил всматривался в каждый изгиб склона, в каждую прогалину. Растительность цеплялась за отвесные скалы, будто сама природа прятала беглецов: кусты росли там, где, казалось, расти было невозможно.

И тут снова — тонкая струйка дыма.

— Летим туда! — крикнул Бил пилоту. — Прижимайся к горе максимально близко. Хочу точно знать, что это они.

Вертолёт завис возле площадки, где горел костёр. В бинокль Бил отчётливо видел три силуэта у огня.

— Нашёл! — с нескрываемой радостью выдохнул он. — Готовьте пулемёт. Стреляйте до последнего патрона.

Тем временем трое беглецов лежали на выступе, чуть выше точки зависания вертолёта, и ждали. Ждали, когда машина подлетит максимально близко к скале — настолько, насколько физически сможет.

Ждать пришлось недолго. Вертолёт приблизился к горе метров на двадцать пять — не больше. Ближе он просто не мог.

Спицын достал пистолет, прицелился. Миша тихо, но твёрдо остановил его:

— Не надо, Игорь Сергеевич. Я сам всё сделаю.

Он достал четыре гранаты. Две положил на камень, две зарядил в рогатку. Встал на колено — позиция была удобной, обзор вниз — идеальным.

Первый выстрел — в лобовое стекло кабины. Яркая вспышка ослепила пилота, вертолёт качнуло вбок, и он развернулся открытым бортом прямо к Мише.

Этих секунд хватило. Миша мгновенно перезарядил рогатку. Второй выстрел — уже внутрь салона. Вспышка ударила изнутри, по металлу и стеклу. Шансов выжить не было ни у кого.

Машина, словно взбесившаяся игрушка, заметалась из стороны в сторону, теряя управление, и рухнула в глубокое ущелье.

Три пары глаз молча следили, как вертолёт исчезает в пропасти.

Тишину нарушил Миша:

— Ну вот и всё. Теперь можно и допить недопитый чай.

Красный скривил лицо в чём-то вроде усмешки:

— А что… неплохая идея.

— Да мы и змею толком не доели, — добавил Спицын.

Все улыбнулись. Ещё десять минут назад они могли погибнуть, если бы не эта ловушка. А теперь просто сидели, будто ничего и не было.

Они спокойно спустились к прогоревшему костру, осмотрели свою одежду — вся в прострелах от пулемётной очереди.

Миша вздохнул:

— Красный, а нам ещё далеко? Моя куртка совсем пришла в негодность.

Красный взял рваную ткань, повертел в руках и спокойно ответил:

— До вечера будем на месте.

Перекусив остатками еды, они двинулись дальше — покорять следующую зелёную гору. Поднявшись на склон с правой стороны, остановились и посмотрели на противоположную сторону: внизу петляла рыжая горная дорога и упиралась в большой монастырь.

— Это твой монастырь, Красный? — спросил Миша.

Китаец ответил чуть тише, будто голос сам стал тише от воспоминаний:

— Да, Миша. Это он. Но мы туда не пойдём. Нам вон туда.

Он показал на неприметное строение, затерявшееся между зелёных гор.

— Через три-четыре часа будем на месте, — сказал он.

Четыре часа они шли, петляя между склонов и обходя острые выступы. Наконец подошли к небольшому монастырю. Он не был похож на те яркие китайские монастыри с красными драконами. Всё здесь было серым, неприметным: деревянные колонны и стены посерели от дождей и ветров, будто сами хотели слиться с горами.

Миша и Спицын уже потянулись к ступеням главного входа, но Красный остановил:

— Нет. Нам сюда.

Он указал на маленькую, почти незаметную дверь в стороне.

Внутри их встретил молчаливый монах. Он лишь коротко кивнул и жестом показал, куда идти. Они прошли в небольшую комнату, где на лавке уже лежала чистая одежда.

Спицын посмотрел на неё и тихо сказал:

— Хунсэ, нам бы помыться. Жалко надевать чистое на грязное тело.

— Сейчас всё устроим, — кивнул Красный и быстро произнёс несколько слов по китайски.

Монах закивал и снова жестом указал, куда пройти.

Через час все трое были чистыми и одетыми в простую, но добротную одежду.

— Теперь поедим по-человечески, — улыбнулся Красный.

Им принесли несколько блюд: овощи, мясо, рис и, конечно, чай. Ели молча, но это была хорошая, спокойная тишина.

За обедом Миша спросил:

— Где я смогу продолжить исследования?

Красный спокойно ответил:

— Напиши подробный список всего, что нужно. Через день всё доставят. Лабораторию покажу чуть позже — думаю, тебе понравится.

— Спасибо. Посмотрим, — кивнул Миша.

После обеда он сел и составил список. Писал сосредоточенно, ничего не пропуская: стеклянный купол для опытов, реактивы, оборудование. И отдельно, жирным почерком, добавил: «Уран238 и 235 — сколько сможете, немного».

— Не волнуйся, — сказал Красный, взглянув на листок. — Всё будет по твоему списку.

До доставки оставалось почти сутки. Миша и Спицын решили осмотреть монастырь. Красный водил их по небольшим залам, рассказывая:

— Здесь читают молитвы. В этих комнатах живут монахи. Их здесь немного, человек десять. В основном поддерживают порядок и отбывают обед молчания. Так что разговаривать вам придётся только со мной, — он улыбнулся.

Миша тихо шепнул Спицыну:

— Смотрю на того монаха, что нас встречал… ни слова не сказал. А это, оказывается, обед молчания.

Красный продолжал:

— Спать будете в той комнате, где лежала чистая одежда. Я буду в другой. Я всё-таки в своём монастыре и должен молиться, как все. Но после молитвы всегда буду с вами.

— Только не тогда, когда я буду делать противоядие против ядерной бомбы, — перебил Миша.

— Само собой. В лаборатории ты будешь один. Если понадобится помощь — зови любого из нас, — спокойно ответил Красный.

День прошёл без приключений. Солнце скрылось за зелёными горами, и быстро наступила ночь. В монастыре зажгли фонари, тени легли на стены, и тишина стала глубже. После ужина все разошлись по комнатам: Миша и Спицын — в свою, Красный — в свою.

Когда они остались одни, Миша сел в позу лотоса и начал нажимать пальцами на точки на шее и затылке — те самые, которым его когда-то учил Красный в зоне.

Спицын почти шёпотом спросил:

— Ты что делаешь, Михаил?

— Пробую заглянуть в ближайшее будущее. В зоне у меня получалось. Я почти за несколько дней видел потоп. Может, и сейчас выйдет.

В комнате стало тихо. Спицын молча наблюдал. Миша закрыл глаза, пальцы ещё раз коснулись нужных точек, а потом руки бессильно упали, будто из них ушла сила. Он замер.

Полковник заметил, что под веками у Миши быстро бегают глазные яблоки — словно он действительно что-то видит.

Прошло несколько минут. Миша открыл глаза. Даже в тусклом свете фонаря Спицын увидел, что он взволнован.

— Ты что-то видел? — тихо спросил полковник.

— Да, — ответил Миша, голос звучал чуть глуше обычного. — Но не чётко. Обрывками. Полной картины не получилось.

Он помолчал, подбирая слова.

— Мы с тобой, Игорь Сергеевич, были где-то в Приморье. Потом картинка резко сменилась: мы уже на Камчатке, кругом вулканы… и нас снова преследуют.

— Жаль, что не можешь увидеть целиком, — задумчиво сказал Спицын. — Но из этого уже ясно одно: нас опять кто-то преследует. Если это снова ЦРУ — с этим всё понятно.

— В следующий раз попробую разглядеть лица тех, кто за нами гонится, — с надеждой добавил Миша. 

— Я постараюсь, полковник, — кивнул Миша.

— Ладно, давай спать, — вздохнул Спицын. И уже перед тем, как окончательно закрыть глаза, тихо добавил: — Миш, Красному про то, что ты видел, не говори. Думаю, промолчать сейчас — очень важно.

Наступило утро. Красный заглянул в комнату, стоя в дверях:

— Ну, как спалось?

Миша потянулся и улыбнулся:

— Почти как дома. Вчера в лесу на камнях мы спали чёрт-те как, а тут кровати… Совсем другое дело.

— Хорошо, — кивнул китаец. — Умывайтесь. Скоро будем завтракать. А к вечеру машина привезёт всё твоё оборудование.

Они встали, умылись, позавтракали и вышли на небольшую поляну перед монастырём. Вокруг было красиво и безмятежно: зелёные горы обнимали это тихое место, небо было голубым, солнце медленно выкатывалось из-за большой вершины, а тишина звенела в ушах.

Полюбовавшись видом, Миша будто невзначай бросил:

— Красный, машина-то только к вечеру приедет. А ты мне ещё в зоне обещал, что научишь уходить в транс и видеть видения.

Спицын покосился на них с лёгким недоумением: мол, я и не знал про эти ваши «видения».

Красный чуть улыбнулся:

— Время есть. Давай попробуем. Сначала я помогу — нажму на нужные точки. Потом попробуешь сам, без моей помощи.

Миша сел на зелёную траву, скрестил ноги и постарался расслабиться. Красный подошёл сзади и стал нажимать пальцами на точки на шее и затылке. Через мгновение сознание Миши поплыло, и он погрузился в транс.

Теперь он не ждал, что картинки придут сами. Он целенаправленно тянулся к той самой погоне, пытался удержать фокус. Видения пошли, как обрывки киноплёнки: сначала он увидел, как собирает порошок — противоядие, каждое движение было ему знакомо, будто он уже делал это тысячу раз. Потом картинка сменилась: за ними гнались агенты ЦРУ, рядом бежали китайцы, похожие на местную мафию, а впереди всех, уверенно ведя преследователей по пятам, шёл Красный. Дальше — Приморье, затем Камчатка, и внезапно вспыхнул вулкан, выбросив столб пепла и огня. И тут видения оборвались, как будто кто-то дёрнул рубильник.

Миша открыл глаза. Перед ним стоял Красный и, чуть улыбаясь, смотрел пристально, будто пытался прочитать не слова, а мысли.

— Ну, что видел? — спокойно спросил он.

Мише пришлось врать на ходу:

— Да так… Вроде что-то видел, но всё как в тумане, будто пелена на глазах. Скажу только одно: порошок я точно сделаю. Это я видел чётко. А остальное — люди, погоня… Не разобрал. Надо больше тренироваться.

— Времени теперь полно, — кивнул Красный, хлопнув его по плечу. — Поработаешь в лаборатории, устанешь — иди тренируйся. Уходи в транс.

Он помолчал и добавил:

— Вы, друзья, гуляйте где хотите. А мне надо идти молиться. Я всё-таки послушник этого монастыря и должен соблюдать порядок.

И ушёл в сторону храма.

Миша и Спицын медленно пошли к краю поляны, будто просто любуясь видами. Миша рукой показывал на горы, кивал: мол, красиво. Но на самом деле он шептал:

— А за что Красный сел? Ты же, полковник, читал его дело.

Они присели на камне у самого края — в пяти метрах начиналась пропасть. Спицын оглянулся на монастырь, убедился, что за ними никто не наблюдает, и тихо ответил:

— За контрабанду наркотиков.

Потом он посмотрел на Мишу:

— Ты ведь что-то видел. И Красному не сказал.

— Ты был прав насчёт него, Игорь Сергеевич, — тихо произнёс Миша. — Я сейчас всё расскажу. Но сначала… У меня такое чувство, что он специально сел в тюрьму за два года до меня. Если Красный умеет видеть будущее, он мог заранее знать, что я окажусь в той зоне. И весь этот «спектакль» — мой побег, моё спасение — был нужен только для того, чтобы доставить меня сюда, в Китай.

— Дальше — его цель, — продолжил он, глядя прямо перед собой, на край пропасти. — Завладеть моими разработками. Уничтожить ядерное оружие у всех стран. А потом… воевать «по старинке»: танками, пушками, автоматами. И самое страшное: у Китая уже миллиард населения. А через десять-пятнадцать лет будет полтора. И тогда они любую страну «мясом» задавят. Никто не выстоит.

Спицын молча выслушал, потом медленно кивнул:

— Ты прав. Без ядерного сдерживания они нас численностью возьмут. Тут не поспоришь.

— Но что ты всё-таки видел? — снова спросил он.

— Примерно то же, что и вечером в комнате. Только теперь я разглядел больше. Среди преследователей не только ЦРУ. Там китайская мафия. И во главе её — наш «друг» Красный. Похоже, он не просто монах. Он — часть этой системы.

Полковник помолчал, переваривая услышанное.

— И что мы теперь будем делать? Мы ведь здесь полностью в их власти.

Миша задумался на минуту, а потом заговорил уже спокойнее, почти рассудительно:

— Красный может видеть будущее — это наш минус. Но я уверен: он не может залезть ко мне в голову. Не может читать мысли. Если бы мог, он бы сам сделал этот порошок. Сам бы придумал формулу. Значит, есть у нас один жирный плюс: никто, даже Красный, не знает, что я могу придумать. Что родится у меня в голове.

Он чуть наклонился вперёд, будто хотел, чтобы Спицын услышал не слова, а саму суть:

— Мы будем подыгрывать. Я буду изобретать, ставить опыты. Ты иногда будешь мне помогать. А в остальное время — просто «шататься» вокруг монастыря. Изображай сильного, но не слишком умного телохранителя. Разговаривай с Красным о чём угодно, только не выдавай себя. Не дай ему понять, что ты тоже всё просчитываешь. Иначе нас здесь просто уберут.

Спицын усмехнулся без веселья:

— Телохранитель… Ладно. Я справлюсь.

Миша посмотрел на него и впервые за долгое время улыбнулся не для вида, а почти искренне:

— Знаю, что справишься.

Через какое-то время подошёл Красный и спросил:

— Ну, как, не скучаете? О чём хоть говорили?

Спицын спокойно ответил:

— Да я Мишке про Москву рассказывал, какая там жизнь.

— Ты всё-таки, полковник, хочешь Мишу вернуть в Союз, — улыбнулся Красный.

— Русским языком говорю: я в Союз не вернусь, — резко, но без злости повторил Миша. — И повторю хоть десять раз, если надо.

Красный сиял, будто начищенный самовар. А Спицын только грустно развёл руками:

— Проиграл, признаю.

Они гуляли втроём, говорили о разном, но темы выбирали тщательно. Спицын рассказал, как разговаривал с «Бурым». Миша в ответ вспомнил, как они с Красным ехали в стволах деревьев. Оба дружно рассмеялись, а Спицын только махал рукой — и от этого смех становился ещё громче.

На шум из дверей вышел монах и погрозил пальцем.

— Друзья, потише, пожалуйста, — быстро прикрыв рот ладонью, сказал Красный. — Здесь монастырь, а не цирк.

Все сразу притихли.

К вечеру подъехала машина с оборудованием. Миша сразу взял командование на себя:

— Реактивы — в ту сторону. Колбы и пробирки — на стол. Стеклянный корпус для опытов ставьте у этой стены.

Когда всё расставили, он окинул комнату хозяйским взглядом и сказал:

— Вроде всё на месте. Сегодня уже поздно, а завтра я начну. И вот что, мужчины: без стука ко мне не заходить. Я буду работать с веществами, где малейшее неправильное движение… ну, вы поняли. Если меня отвлечёте, и я сделаю не то — весь монастырь взлетит, даже щепок не останется.

Красный и Спицын одновременно подняли руки:

— Век бы к тебе не заходили, — усмехнулся Красный.

— Тут я с ним полностью согласен, — кивнул Спицын.

Поздно вечером поужинали, немного прогулялись и разошлись по комнатам.

Утром, едва позавтракав, Миша ушёл в лабораторию один. Сев за стол, он огляделся и тихо пробормотал:

— В монастыре точно есть потайные глазки. Всё видят.

Он улыбнулся уголком рта:

— Ладно. Будем играть по их правилам. Всё буду делать прямо на их глазах. В моих опытах сам чёрт ногу сломит и не поймёт, что я делаю. А уж простого человека, даже ясновидящего, я как-нибудь обдурю.

Формулы он держал в голове, пропорции помнил примерно.

— Начнём с микродоз. Помолясь, так сказать.

И приступил к работе.

За всем этим в потайное окошко наблюдал Красный. Перед этим он сказал Спицыну, что пошёл молиться.

Миша первым делом взял опломбированный контейнер с реактивами. Пломба щёлкнула и лопнула под его пальцами. Он открыл крышку и стал внимательно разглядывать пробирки: разноцветные жидкости, аккуратные этикетки.

И тут в голову ударила мысль, как пуля:

«Что-то здесь не то. Эти шесть пробирок… слишком подозрительные».

Он взял одну, высыпал на стол едва заметную крупинку. Потом из другой — тоже микродозу. Смешал.

Вспышка была крошечной, почти незаметной, но стол на секунду озарился, и в воздухе запахло горелым. Маленький взрыв, не больше щелчка.

— Ну-ну, — тихо сказал Миша себе под нос. — Хотели меня взорвать? Нет, братцы китайцы, не на того напали.

Он вышел из лаборатории и увидел на краю поляны Спицына, Красного и водителя, который вчера привёз оборудование.

— Ребята, подождите минуту! — крикнул Миша через всю поляну.

Вернулся в лабораторию, взял железный контейнер и снова вышел. Прошёл через поляну и поставил ящик прямо перед ними.

— Твой водитель понимает по-русски? — спросил Миша у Красного.

— Да, понимает хорошо. Говорит не очень, но понять можно.

— Прекрасно.

Миша подозвал водителя:

— Это ты вчера привёз этот контейнер?

Водитель смущённо кивнул:

— Да… А в чём дело?

— Молодец. Вот видишь пломбу? — Миша постучал пальцем по крышке. — Я её сорвал минуту назад. Скажи ка мне, где ты брал эти реактивы?

— В химической лаборатории. Меня туда направили. Я всё получал по вашему списку.

Миша достал две пробирки и спокойно сказал:

— Правильно. Молодец. — А сейчас я перед вами проведу один эксперимент. Проще говоря — опыт. С этими порошками.

С этими словами Миша отошёл на другой край поляны — туда, где вчера стояла машина с оборудованием. Между ним и группой (Спицыным, Красным и водителем) было метров двадцать пять.

Он высыпал рядом две кучки реактивов на плоский камень, лежавший у края поляны: одну жёлтую, другую зелёную. Вернулся к остальным и протянул водителю деревянную палочку, похожую на ложку.

— Вот тебе палочка. Иди туда и перемешай эти две кучки. Если получится красный порошок — значит, всё в порядке. Ты привёз то, что надо. Иди, не бойся, — улыбнулся Миша.

Водитель взял палочку и нерешительно посмотрел на Красного. Тот рявкнул приказным тоном:

— Иди и делай, что сказано! Смешивай!

Водитель побрёл к камню. Трое мужчин наблюдали за ним. Спицын и Красный не понимали, к чему всё это ведёт.

Как только палочка коснулась порошков и смешала их, раздался резкий, оглушительный взрыв. Ударная волна хлестнула по ушам. Водителя разорвало на куски.

Красный закричал:

— Ай! Ох! Что это, Миша?!

Миша спокойно, даже с лёгкой улыбкой, ответил:

— Я только что спас твою жизнь. И свою. И полковника. И твой монастырь заодно. Нас хотели взорвать — всех. Тебя, твоих монахов. Теперь думай, Красный, напрягай мозги: кто хотел нас уничтожить?

Красный стоял, прижав руки к вискам, будто пытался удержать голову:

— Миша, я слишком возбуждён… Мне нужно помолиться, успокоиться. Я пойду в монастырь.

— Конечно, — кивнул Миша. — Я и сам на нервах. Иди помолись. А мы с полковником тут подышим свежим воздухом. Я всё понимаю: пять минут назад ты мог быть мёртвым.

Красный пошёл к монастырю. На звук взрыва из дверей выбежали восемь монахов. Красный замахал руками, загоняя их обратно.

Спицын дёрнул Мишу за рукав:

— Ты можешь мне объяснить, что это было?

— Давай присядем, — спокойно сказал Миша, указывая на камень в стороне. — Подышим. Я всё расскажу.

Они сели. Спицын смотрел на него с напряжённым ожиданием.

— Ты думаешь, Красный пошёл молиться? Нет, Игорь Сергеевич. Я уверен: у него есть рация. Сейчас он докладывает своему начальству о взрыве. Но это ерунда. Главное — я вывел Красного из равновесия. Он сейчас на нервах, и это наш козырь. В таком состоянии он не сможет погружаться в транс, не сможет видеть будущее. Этот «нервяк» продлится пару дней. Два дня он не будет предвидеть, что я делаю.

— И что ты собираешься делать в эти два дня? — тихо спросил Спицын.

— Сегодня я приготовлю что-то вроде «пилюли». Она будет похожа на нитроглицерин: положишь под язык — и она быстро растает. Она защитит тебя от газов: сонных, угарных, любых. Правда, действует всего четыре часа. Но нам этого хватит.

— Зачем? — не понял полковник.

— Примешь её тогда, когда я скажу. Вечером, после ужина, когда будем гулять перед сном. Сонный газ я сделаю сегодня. А послезавтра мы будем рвать когти из этого монастыря.

Спицын нахмурился:

— Ты сказал: через пару дней рванём. А когда ты будешь делать противоядие?

Миша махнул рукой, будто речь шла о пустяке:

— Сначала нам надо вырваться живыми из Китая. Порошок я сделаю хоть завтра.

— «Хоть завтра»? — в голосе Спицына прозвучало недоумение. — Для тебя «спасти мир от ядерной войны» — это ерунда?

— Сначала спасём себя. Вырвемся из Китая. А потом спасём мир. Так тебя устраивает?

Спицын чуть усмехнулся:

— Устраивает.

Миша вдруг спросил:

— Кстати, полковник, чем ты умеешь управлять? Каким транспортом?

Спицын начал загибать пальцы:

— Любые автомобили. Танк и ему подобные. Вертолёт. Самолёт.

— Вот это нам и надо! — оживился Миша. — Вертолётом до Союза не долетим — собьют. А вот военный самолёт — самое то. МиГ поднимешь в воздух?

— Летал несколько часов. Подниму, конечно. Только с посадкой у меня на троечку.

— Ничего. Нам бы границу перелететь. В крайнем случае десантируемся на парашютах.

Пока они говорили, Миша машинально окидывал взглядом их одежду: коричневые широкие хлопковые штаны, коричневые рубахи. У него рост был метр семьдесят, у Спицына — на полголовы выше, примерно метр семьдесят восемь. Стрижки короткие, волосы тёмно-каштановые. Совсем не похожи на монахов в чёрных штанах и рубахах, на шлёпанцах. Те выглядели здесь как часть монастыря, а они с полковником — как чужаки в полуспортивных ботинках, нечто среднее между кедами и туфлями.

Вскоре Красный вышел из монастыря и направился к ним. Прежде чем он успел что-то сказать, Миша поднял руку:

— Красный, ты как хочешь, а реактивы мне привези. Хоть сам поезжай, хоть монахов пошли. Без того, что я заказал, противоядие не сделать. Пойми: это как кирпичи в стене. Ты каменщик — ты знаешь: без трёх четырёх кирпичей внутри стена рухнет. Так и у меня: всё взаимосвязано. Будут реактивы — сделаю порошок.

— А когда ты сможешь его сделать? — спросил Красный нетерпеливо.

— В зоне я одному вору объяснял: если баба залетела, ей так и так носить ребёнка девять месяцев.

Красный не выдержал:

— То есть ты будешь делать это десять дней?!

— Успокойся, — улыбнулся Миша. — Постараюсь сделать открытие за неделю. Максимум — за десять дней.

Красный потёр руки, будто уже видел результат:

— Это другое дело. Ты же, Миша, гений. Раз сказал десять дней — значит, десять.

Полковник молча слушал, и в голове у него крутилась одна мысль: «Да тебе бы, Миша, в разведке работать. За минуту запудрил мозги врагу, а враг даже не заметил». — Не знаю, как вы, а я пойду в лабораторию. Немного поработаю. Хоть предварительную часть сделаю. А ты, Красный, чтоб к вечеру привёз реактивы.

Красный поклонился чуть ниже обычного:

— Я раньше привезу, Миша. Ты только работай.

Он тут же отправил одного из монахов на машине за реактивами, а сам, бросив полковнику: «Я пойду поработаю в монастыре», направился туда, откуда было удобно подглядывать за лабораторией через потайное окошко.

Полковник понимающе кивнул:

— Раз надо, значит, иди. Ты же всё-таки монах.

Тем временем в лаборатории Миша аккуратно соединял ингредиенты для «пилюли». Он не торопился: каждое движение было выверенным, каждая капля — на счету. Когда смесь наконец схватилась, он встал из-за стола и начал размахивать руками, громко и нарочно раздражённо бормоча:

— Чёрт, ничего не получается! Где я сделал ошибку? Мне не хватает двух реактивов! Надо всё переделывать!

Эти слова донеслись прямо до Красного. Тот тут же побежал докладывать начальству:

— Лебедев начал работу. Пока не всё выходит, но он старается. Обещал сделать препарат за десять дней. Дайте ему всё из списка.

А «волшебные пилюли» тем временем лежали на столе, на самом видном месте. Миша посмотрел на них и тихо усмехнулся про себя: «Правильно сказал один мудрец: если хочешь что-то спрятать — положи на видное место».

Дальше он взялся за сонный газ. Работал под стеклянным куполом, замеряя дозиметром силу газа, следя за плотностью и скоростью распространения. Когда газ был собран в герметичную колбу, Миша снова встал, будто в отчаянии, и повторил ту же сцену:

— Ничего не выходит. Надо по-другому подходить к этому эксперименту. Всё не так!

Для побега, по сути, уже всё было готово. Оставались лишь мелкие штрихи — как у художника, который наносит последний мазок на картину. Этим «последним мазком» была «чёрная пыль»: вещество, которое могло уничтожить все ядерные заряды противника. Попутно, пока не наступил ужин, Миша сделал ещё одну вещь — нечто вроде специального клея. Достаточно было окунуть в него патрон от «Калаша», и он становился не просто разрывным, а давал взрыв, сравнимый с тремя гранатами типа «лимонки».

Закончив, Миша со спокойной совестью вышел на поляну. Огляделся: никого, кроме полковника, который сидел на тёплом камне и смотрел на горы. Миша потянулся, будто после тяжёлой работы, и подошёл к нему. Присев рядом, спокойно произнёс:

— Вот и всё. К побегу всё готово. Вечером привезут реактивы, а завтра я сделаю то, за чем гоняются все разведки мира, — «чёрную пыль».

Он говорил так равнодушно, будто речь шла о новом сорте мороженого. Полковник не выдержал:

— Ты так спокойно говоришь, будто изобрёл новый вкус лимонада! Ты хоть сам понимаешь, что завтра создашь?

Миша смотрел вдаль, на зелёные горы, и так же спокойно ответил:

— Да ерунда это всё. Ваше противоядерное средство — для меня обычный эксперимент. Ну да, со сложными формулами, но для моих мозгов — ерунда. Вот если бы я изобрёл эликсир бессмертия — вот это было бы открытие века.

— Нет, Мишка, ты действительно не от мира сего. Вы, учёные, все наполовину чокнутые.

Миша повернулся к нему и улыбнулся:

— Попрошу без оскорблений. Ты много видел таких «чокнутых», как я, с моими мозгами?

— Честно? Ни одного. Разговаривал со многими, видел разных — и седых профессоров, и молодых гениев. Но такого, как ты, — первый раз.

Миша чуть смутился:

— Это всё профессор Никитин. Он многому меня научил. Учил подходить к проблеме с другой стороны. Не по проторённой дорожке, а по неизведанной.

— Ладно, хватит обо мне, — махнул он рукой. — Завтра веди себя как обычно. Гуляй, разговаривай с Красным о чём угодно, только не о «чёрной пыли».

Он помолчал и добавил уже серьёзно:

— Завтра я сделаю порошок и разделю его на две части: одна будет у меня, вторая — у тебя. На всякий случай. Если, не дай бог, кого-то убьют, второй контейнер останется у другого.

Спицын кивнул:

— Разумно. Но хотелось бы остаться в живых.

— После завтрака, ровно в десять, положишь под язык пилюлю. Не волнуйся, для нас она безвредна. Потом я пущу газ. Через пять минут все отключатся. Работаем оперативно: связываем всех, рацию уничтожаем, я минирую дорогу — и уходим. Ищем ближайший военный аэродром.

— А чем ты, Миша, собрался минировать дорогу? — удивлённо спросил полковник.

— Завтра всё увидишь. Только сильно не удивляйся, как сейчас, — усмехнулся Миша.

Ещё не стемнело, когда приехала машина. Миша тут же проверил все реактивы прямо на поляне, внимательно осматривая каждую пробирку, каждую этикетку. Наконец он удовлетворённо кивнул и повернулся к Красному:

— Ну вот, другое дело. Теперь можно работать. Так что, Красный, через десять дней получишь свой порошок. А сейчас можно и отдохнуть перед завтрашней работой.

Красный сиял, будто ему пообещали золото:

— Конечно, отдыхайте. Жалко, что не могу предложить каких-нибудь развлечений, но сами понимаете — это всё-таки монастырь.

— Да ладно, Красный, — поддержал разговор Спицын. — Мы всё понимаем. Нам с Мишей хватает того, что мы любуемся этими горами и дышим этим чудным горным воздухом.

Ужин прошёл спокойно. Потом Миша и полковник, как обычно, гуляли перед сном — к этому все монахи уже привыкли. На прогулке Миша незаметно передал полковнику пилюлю. После этого они разошлись по комнатам и легли спать.

Утром Миша, как всегда, спокойно направился в лабораторию. Полковник вышел на поляну — гулять и любоваться горами. Красный то крутился рядом с полковником, то вдруг срывался и убегал в монастырь, будто по делам. На самом деле он искал точку, откуда было удобнее наблюдать за лабораторией.

Миша вошёл, огляделся, проверил всё по привычке: «чёрная пыль» на столе лежала ровно там, где он её оставил; «чудо-клей» для патронов стоял в стороне, на видном месте. Никто не трогал. Он почесал затылок и тихо пробормотал:

— Ну что… Начнём делать минную дорожку. Остальное готово. Осталось пустить газ и забрать «личные вещи» — клей и пыль.

Он принялся за дело. Сначала отделил микродозу урана и с предельной осторожностью поместил её под стеклянный купол. Добавил реактивы для реакции микровзрыва, рядом расположил чёрный порошок.

Произошла реакция. Микровзрыв. Радиоактивный воздух моментально смешался с порошком прямо под стеклом. Миша не отрывал взгляда от дозиметра, замеряя уровень радиации. Не прошло и минуты, как под стеклом вместо опасной смеси стал образовываться чистый кислород.

Миша тут же встал и, нарочно размахивая руками, громко пробурчал себе под нос:

— Да что за ерунда… Чистый кислород мне не нужен. Он, собака, тоже опасен. Надо менять формулу.

Он сел за стол напротив стеклянного куба и начал смешивать другие реактивы. За этим всем из потайного окошка наблюдал Красный и думал про себя: «Давай, работай, русский. Через десять дней я сам тебе выпущу кишки».

Миша попробовал ещё раз. Те же движения, те же микродозы, тот же контроль по дозиметру. Снова микровзрыв, под стеклом на мгновение повисла едва заметная дымка — меньше чем на минуту — и тут же всё стало прозрачным.

Миша посмотрел на счётчик и мысленно выдохнул: «Слава богу». Получилось.

Он пересел к столу с пробирками и колбами, рядом лежал «чудо-клей». Миша на пару минут опустил голову на руки, будто обессилел. Красный, видя это, тихо прошептал:

— Опять не получилось.

Тогда Миша резко встал и нарочно раздражённо бросил в сторону, так, чтобы слова долетели до наблюдателя:

— Да ёдрёна корень, что тебе ещё надо? Увеличить пропорцию реактивов? Не знаю, но я тебя всё равно сделаю!

Последние слова были адресованы не формуле — они были для китайца.

Ещё утром, пока они умывались, Миша тихо сказал полковнику:

— В десять часов, когда будешь гулять на поляне, положи пилюлю под язык. Через десять минут заходи в монастырь. Всё понял?

— Да. Ровно в десять десять, — кивнул Спицын.

За завтраком Красный чуть ехидно спросил:

— А можно посмотреть, что ты делаешь в лаборатории?

Спицын едва заметно напрягся, но тут же расслабил лицо.

Миша спокойно улыбнулся:

— Конечно, можно. Только сейчас ты там ничего толком не увидишь. А вот дня через три, когда будут хотя бы предварительные образцы, я сам тебя за руку приведу и всё покажу.

Красный тут же натянуто улыбнулся:

— Ну уж за руку брать не надо. Я сам могу пойти. Только… ничего трогать не буду.

В его глазах читался не столько интерес, сколько страх. Он не мог забыть тот взрыв, когда водителя разорвало на куски. Теперь ему казалось, что в этой лаборатории любая пробирка может стать бомбой.

Полковник наблюдал за разговором и думал: «Всё-таки Мишка молодец. Так хладнокровно пудрит врагу мозги… И ведь китаец правда поверил, что через три дня пойдёт с ним в лабораторию».

Ровно в десять часов утра Миша и Спицын одновременно положили пилюли под язык. В десять часов и две минуты Миша открыл клапан, и бесцветный сонный газ пошёл по вентиляции и щелям.

Этот газ был не как обычные усыпляющие смеси. Те распространялись медленно, оседали слоями. А этот мчался, как невидимый вихрь: проникал в каждую щель, в каждый закоулок, заползал под двери, просачивался сквозь ставни. От него не было спасения.

Через десять минут в монастыре всё стихло. Монахи лежали там, где их настиг газ: кто на полу, кто на ступеньках, кто у двери. Тишина стала густой, почти звенящей.

Миша сидел за столом и смотрел на противоположную стену. Он подозревал, что там спрятан потайной глазок. Через мгновение за перегородкой раздался тихий звук падающего предмета.

— Ну вот. Теперь пора. Красный отрубился, — спокойно произнёс Миша.

Он вышел из лаборатории и увидел, что Спицын уже вяжет монахов — быстро, чётко, без суеты.

— Вяжи руки и сразу ноги сзади, — подсказал Миша.

— Не учи учёного, — чуть пыхтя, ответил полковник. — Это ты в своей лаборатории командир. А уж как вязать врага — нас обучали.

— Я пойду найду Красного и свяжу его. Потом надо найти рацию и уничтожить, — сказал Миша.

Он быстро прошёл в соседнюю комнату. Там на полу лежал Красный, уже без сознания. Рядом на столе — рация и карта местности.

— Вот это кстати, — пробормотал Миша, забирая карту.

Тем временем полковник обежал весь монастырь, быстро и без суеты связал монахов, проверил комнаты и на втором этаже нашёл два автомата и четыре магазина.

— Ну хоть не с пустыми руками будем, — пробормотал он, рассовывая магазины по карманам.

Миша тем временем собирал «личные вещи»: контейнеры с «чёрной пылью», «чудоклей» и отдельный контейнер с ещё одним порошком. Всё это они погрузили в небольшой пикап.

Перед тем как уйти из лаборатории, Миша оставил последний сюрприз. Он мазнул какойто жидкостью основание лампочки над рабочим столом, рассыпал на столешнице непонятный порошок и нарочно разбил пару пробирок. Картина выглядела так, будто человек уходил в спешке: нервы, торопливость, неловкость — всё это выглядело естественно.

Они сели в машину: Спицын за руль, Миша рядом.

— Проедешь за поворот — остановись, — сказал Миша.

Машина проехала метров пятьдесят и встала. Миша выскочил и побежал назад, вдоль дороги, рассыпая по асфальту жёлтый порошок — от самого монастыря до машины.

Спицын вышел и смотрел на это с недоумением.

— А это ещё что такое и зачем?

Миша поднял с обочины палку и бросил её прямо на жёлтую пыль. Палка вспыхнула белым, холодным пламенем — будто горел фосфор.

— Ну ты даёшь… Ты когда меня перестанешь удивлять? — пробормотал Спицын.

Миша махнул рукой:

— Садись за руль. А ты, полковник, окунай все патроны в этот клей. Только свинец, понял?

— Да… А зачем?

— Теперь каждая твоя пуля — это почти три гранаты. Попадает в цель — взрывается, как «лимонка». Ищи на карте военный аэродром. Будем брать штурмом.

Пока ехали, Спицын спросил:

— Сколько эти монахи будут спать?

— Двое суток. Но проблема в том, что Красный не выйдет на связь в назначенное время, и к ним поедет подмога.

— Ладно, поживём — увидим.

— Эта подмога должна сгореть на повороте, — спокойно пояснил Миша. — Поэтому я рассыпал порошок подальше, за поворот от монастыря. Хорошо, что, когда мы с тобой гуляли по поляне, я заметил: кроме этой дороги, других проходов нет. После того как их машина сгорит, им останется только спускаться в ущелье и потом снова подниматься на дорогу, обходя непроходимый участок. Это время. А время — наш плюс.

Сравнительно быстро они нашли военный аэродром. Миша, ведя машину, спросил:

— Игорь Сергеевич, ты хорошо стреляешь?

— В группе по стрельбе был отличником.

— Тогда переключи автомат на одиночные выстрелы. Не забывай: сейчас у тебя не пули, а минигранаты. Ты сможешь попасть в машину метров с трёхсот?

— Да запросто. Даже с пятисот метров попаду в машину. Это же не в человека стрелять.

— Это радует. Если нас будут преследовать, врага надо уничтожать подальше, чтобы он в тебя не попал.

Впереди показался аэродром.

— Оружие к бою, — скомандовал Миша, почти подъезжая к КПП.

Спицын передёрнул затвор и одиночным выстрелом ударил по будке с часовым. Будка взлетела на воздух.

— Бей по казарме — раза четыре. И вот туда, где стоит БТР! — крикнул Миша, не сбавляя скорости.

Спицын стрелял одиночными, с интервалом в пару секунд. Каждый выстрел звучал как взрыв. За собой они не оставляли никого в живых.

Машина подскочила к ангару. Миша и Спицын выскочили и рванули внутрь. Полковник держал автомат наготове, но в тесном пространстве стрелять было неудобно. Тогда Миша достал рогатку и зарядил её световой гранатой.

Он резко выстрелил в центр ангара. Вспышка ослепила всех: китайские лётчики и техники попадали на пол, закрывая глаза. Миша и Спицын не обращали на них внимания — они искали самолёт с заправленными баками.

— Нашёл! Беги сюда! Этот подойдёт! — крикнул Спицын.

— Ты както неуверенно говоришь, — нахмурился Миша.

— Всё нормально. Горючки хватит часа на два полёта. До границы нам лететь час сорок. Если что — десантируемся на парашютах. Давай, Миша, залезай. Полетели к чёртовой бабушке отсюда!

Самолёт вырулил и взмыл в небо, оставляя внизу горящий аэродром. Спицын, сидя за штурвалом, специально набирал высоту около трёхсот метров, иногда поднимаясь выше, чтобы обойти горные хребты по курсу.

Миша покосился на приборную панель:

— А не кажется, что машина больно старая?

Полковник улыбнулся:

— Да, МиГ старенький. Но эта машина — работяга. Не волнуйся, Миша, долетим.

Вся операция «вынужденный побег» началась в десять утра. В небе они были уже в три часа дня — значит, о нападении на аэродром сообщить было некому, и их побег пока никто не обнаружил.

Миша и Спицын приближались к границе Советского Союза — в районе Приморья. Пролетев через границу на максимально низкой высоте, чтобы их не засекли ни китайские, ни советские радары, Спицын сказал:

— Через полчаса будем прыгать. Самолёт всё равно негде сажать, а до нашего аэродрома не дотянем — горючки не хватит.

— Хорошо. Скажешь, когда прыгать, — кивнул Миша.

Через полчаса два парашюта парили над приморской тайгой. Чуть дальше самолёт врезался в сопку.

— Надо утопить парашюты в болоте, — предложил Миша.

И они так и сделали.

Пройдя несколько километров, ребята решили сделать привал и перекусить. Полковник, не теряя сноровки, из своего ТТ подстрелил зайца — и вскоре над костром уже аппетитно шкворчало мясо. Запах разносился по тайге, и на него пришёл незваный гость — амурский тигр.

Он вышел из кустов, низко присев, и замер, готовясь к прыжку. В этом движении была страшная, текучая сила: мышцы перекатывались под шкурой, хвост нервно подрагивал. Полковник машинально передёрнул затвор автомата и направил ствол на зверя.

— Погоди, полковник, — шёпотом сказал Миша. — Он же наш, советский. Мы его тихо отгоним.

Говоря это, он быстро разломил свою «таблетку» на четыре части. Зарядил в рогатку четверть световой гранаты и выстрелил точно в заднюю ногу тигра. Маленькая вспышка вспыхнула у зверя на крупе. Тигр подпрыгнул, издал грубый, резкий «мяу» и метнулся обратно в кусты, исчезнув среди ветвей.

— Вот бы он на тебя прыгнул, «наш», — улыбаясь, сказал полковник.

— Тогда бы я не уговаривал, — так же с улыбкой ответил Миша.

— Ну что, надо идти, пока погони нет, — вставая, произнёс Спицын. — Ты потом, Миша, попробуй посмотри в своих видениях, как там китайцы. Да и ЦРУ от нас не отстанет.

— Конечно, посмотрю. Только завтра к вечеру. Сейчас монахи ещё спят, а вот завтра они познакомятся с моими подарками. Мало не покажется, — кивнул Миша.

Они накинули на плечи рюкзаки и снова двинулись по тайге. Шли уже вторые сутки, делая привалы, ночуя под открытым небом, обходя болота и либо поднимаясь на сопки, либо огибая их. До цивилизации было ещё далеко.

А в Китае дела шли совсем не гладко. Разведка, тесно сросшаяся с местной мафией, так и не получила от Красного очередного донесения. Он не вышел на связь ни в первый день, ни потом. В монастырь отправили машину с подкреплением — двенадцать солдат в кузове.

Как только машина въехала на тот участок дороги, который «обработал» Миша, колёса коснулись жёлтой пыли — и тут же вспыхнули холодным белым огнём. Пламя мгновенно охватило кузов. Через считаные минуты машина сгорела вместе с людьми.

Монахи этого не видели: они всё ещё спали под действием газа. Но через пару часов начали просыпаться, помогать друг другу освободиться от верёвок, перегрызая узлы зубами. Спустя полчаса все были свободны.

Красный ворвался в лабораторию. Небольшой беспорядок его не смутил. Он сразу заметил письмо, адресованное ему.

«Красный, я тебя уважаю за хитрость и твой ум. Вот поэтому я сохранил тебе жизнь. Если будешь нас преследовать — я тебя уничтожу. Всё. Прощай».

Красный прочёл записку — и закричал так, что, казалось, дрогнули стены:

— Сволочь! Я твои кишки буду вытягивать мучительно долго! Ты пожалеешь, что связался со мной!

Уходя из лаборатории, он был настолько взбешён, что невольно делал ошибки: например, не выключил свет.

Все монахи вышли на поляну перед монастырём и увидели, как из-за поворота дороги валит густой чёрный дым. Гора мешала разглядеть, что именно горит. Двое монахов побежали посмотреть, что там. Пройдя по дороге всего пару метров, они вдруг вспыхнули тем же белым огнём и рухнули, крича от боли.

Остальные, включая Красного, в ужасе отшатнулись назад.

— Ах, шайтан! Этот Лебедев! Надо было убить его ещё в зоне! — снова заорал Красный, теряя над собой контроль.

В это самое время в лаборатории электрическая лампочка, которую Миша мазнул своей жидкостью, нагрелась. Капля медленно сползла вниз и упала на «случайно» рассыпанный порошок.

Произошёл взрыв — не такой мощный, как тот, о котором Миша говорил Красному, но достаточно сильный. Ударная волна повалила монахов на землю, часть здания обрушилась. Пол монастыря взлетело на воздух.

Красный, стоя на коленях, уже не кричал, а просто истерил, выкрикивая проклятия в адрес Михаила, почти потеряв над собой контроль.

Тем временем в приморской тайге на очередном привале полковник разводил костёр и хлопотал над едой. Миша тихо сказал:

— Игорь Сергеевич, я сейчас постараюсь уйти в транс. Пожалуйста, не беспокой меня.

— Давай, давай, Миша. Давно пора посмотреть, что там творится в Китае, — ободряюще ответил Спицын.

Миша сел, скрестив ноги, закрыл глаза и замер, будто превратился в каменную статую. Так он просидел минут двадцать. Спицын наблюдал за ним и снова заметил, как под веками бегают глаза — будто Миша действительно за кем-то следит.

Костерок потихоньку разгорался на маленькой таёжной полянке, окружённой стеной деревьев: кедры, сосны и другие породы росли так густо, что небо виднелось лишь узким просветом.

Наконец Миша открыл глаза. Спицын тут же спросил:

— Ну как? Что видел?

Миша медленно кивнул, будто каждое движение давалось ему с усилием, и немного сник, словно потерял часть энергии. Потом повернулся к полковнику:

— У меня всё получилось. Мы с тобой, Игорь Сергеевич, молодцы. Если бы не твоя помощь, я бы один не справился.

— Ну не томи, — нетерпеливо сказал полковник.

Тогда Миша, уже полностью придя в себя, с лёгкой улыбкой начал рассказывать:

— Машина, что шла на помощь монахам, сгорела дотла вместе с людьми. Пол монастыря взлетело на воздух — это всё мелочи. Главное, что мы сделали: Красный получил огромное нервное потрясение. Теперь он не скоро сможет видеть будущее. Так что из двух ясновидящих пока остался один — я.

Спицын на секунду задумался, а потом усмехнулся:

— Значит, у них теперь нет «глаза», а у нас есть. Неплохой расклад. 

Спицын хмыкнул:

— Ты говоришь «мы с тобой сделали», да я-то тут при чём? Это ты у нас гений: всё взорвал, всех сжёг.

— Нет, — протяжно возразил Миша, будто каждое слово давалось ему тяжело. — Без тебя я — ноль. А с такой «единичкой», как ты, я уже десятка.

Все заулыбались, и на миг даже усталость будто отступила. Потом Миша нахмурился и добавил:

— Вот только я что-то не вижу наших шпионов из ЦРУ. Может, они думают, что мы погибли при взрыве самолёта?

— Вряд ли, — спокойно ответил Спицын. — Просто ещё не активизировались. Вот ты их и не видишь.

Тем временем Красный, понемногу стряхнув с себя истерику, начал думать трезво.

— Через дорогу не пройдём, — пробормотал он, глядя на чёрный дым, всё ещё вившийся над сгоревшей машиной. — Лебедев мог оставить ещё сюрпризов. Спускаемся в ущелье и уходим как можно дальше от монастыря.

Монахам на этот манёвр ушли почти сутки. Для Миши и Спицына это был ещё один маленький, но важный плюс: день пути по тайге — это худо-бедно, а километров пятьдесят можно пройти.

Пока наши герои шли к цивилизации, в других частях света уже вовсю готовили ответный удар. В Европе, в штабквартире ЦРУ, господин Крек обсуждал с подчинёнными, как уничтожить учёного Лебедева.

— Уже два провала, — говорил Крек, постукивая пальцами по столу. — И у нас есть потери. Китайская разведка тоже не справилась, и у них потери. Надо объединять силы наших агентов и китайских. В одиночку мы не справляемся.

Он сделал паузу, давая словам осесть.

— Я предлагаю выдавливать их как можно дальше на край Союза — на Камчатку или ещё куда-нибудь. Там нанести совместный удар. Я уверен: Советский Союз не начнёт военный конфликт изза одного гражданского и одного военного. Для русских это будут незначительные потери, изза которых они не станут начинать войну.

На переговоры с китайской стороной отправили Марка Борна — опытного разведчика, аналитика и хорошего переговорщика. В Китае он сразу попал к высшим чинам разведки.

— Раз вам не удалось завладеть тем, чего вы добивались, — говорил Марк спокойно и убедительно, — давайте хотя бы уничтожим этого учёного. Мы с вами не выиграли, но давайте останемся при своих. Если русские завладеют этим веществом, они станут единственными в мире, у кого будет средство нейтрализовать ядерное оружие. Это угроза всему миру — и вам, и нам, американцам.

Китайские службы согласились, но с одним условием: кому бы ни достался порошок, его нужно уничтожить любой ценой, чтобы ни у одной стороны не было соблазна стать первыми в мире.

Так охота перестала быть просто погоней. Теперь это была настоящая травля.

В очередную ночь, проведённую в тайге, Миша и полковник переночевали у костра, а утром Миша тихо сказал:

— Этой ночью я случайно ушёл в транс. И вот что я увидел, полковник: дела наши, скажем прямо, дрянь.

Спицын сразу подобрался, взгляд стал острым.

— На нас идёт охота уже с двух сторон. Американцы и китайцы объединились. Две группы, по пятнадцать человек в каждой. Их задача — гнать нас на самый край земли: на Курилы, Камчатку, может, на Сахалин. Как можно дальше от цивилизации. В своём видении я слышал обрывки разговора: они не пустят нас на большую землю.

— Ну и что нам делать? — спросил Спицын без паники, будто речь шла о маршруте на карте.

Миша почесал затылок, посмотрел на угли, потом поднял глаза:

— С одной стороны, на большой земле могут быть жертвы среди гражданского населения. А в безлюдном месте, где-нибудь у вулканов, будем только мы с тобой и эти черти, что нас преследуют. Да, мы можем погибнуть. Это неприятно, — он произнёс это почти равнодушно, без драмы. — Но ведь мы и их с собой заберём.

Спицын коротко хмыкнул:

— Это и радует. Что будем на том свете не одни.

Миша хлебнул чаю из кружки и вдруг спросил:

— Понимаешь, Игорь Сергеевич, у меня видения заканчиваются после взрыва вулкана. А погибли мы с тобой или остались живы — я не вижу. Ты хоть скажи: у тебя семья есть? А то мы с тобой всё идём и идём, а я про тебя ничего не знаю.

— Нет, Миша. Нет у меня семьи. Я женат на своей работе. Родину защищать, — ответил Спицын ровно, без сожаления.

Миша медленно покачал головой:

— Значит, мы одиночки. Умрём — и по нам никто не поплачет. Ну что ж… Кроме нас, у нас остались только наши жизни. Попробуем их сберечь.

Тем временем две группы иностранных разведок уже были в Приморье. Китайскую группу возглавлял Красный, западную — Марк Борн. Всем агентам, находившимся в Союзе, был дан жёсткий приказ: срочно переехать на Дальний Восток и выдавливать беглецов как можно дальше от цивилизации. Задача стояла чётко: не дать чекисту Спицыну связаться с Москвой. Гнать их, как бешеных собак, любыми способами.

Миша снова заговорил, уже твёрже:

— В общем, я так понимаю: эти враги не дадут нам связаться с Москвой и будут гнать по «свободному коридору» до самой Камчатки. Там и наступит развязка. Нам нужен транспорт. У них его полно, а мы с тобой, полковник, пока безлошадные.

— Раз так, — кивнул Спицын, будто принимая решение прямо здесь, у костра. — Раз не будет связи с Москвой, пойдём опять напропалую. Найдём аэродром малой авиации и улетим на Камчатку. С твоими патронами я и роту танков смогу держать сутки. А этих тридцать недоносков перебьём, как бешеных собак.

Миша улыбнулся, впервые за долгое время искренне:

— Знаешь, полковник, а мне твой настрой нравится. Жаль только, что у нас один автомат.

— Зато три с половиной магазина, — парировал Спицын, будто это был главный козырь. — Заметьте, не патроны, а гранаты. Эти твари думают, что нас можно взять голыми руками… Ну-ну. Попробуйте.

На другой день Миша и Спицын вышли к аэродрому малой авиации. Под дулом пистолета заставили заправщиков дозаправить самолёт, а диспетчера — разрешить вылет. Куда летят, Спицын не сказал, но их всё равно отследили. Уже через час Красный и Марк Борн знали: беглецы держат курс на Камчатку.

Они сидели на конспиративной квартире, перед ними лежала карта. Марк потирал руки:

— Наш план, похоже, удался. Оттуда им не вырваться. Там мы их и уничтожим.

Красный смотрел на красные точки, которыми были отмечены возможные маршруты, и хмурился:

— Лебедева недооценивать нельзя. Он, сволочь, очень умный. Может опять что-нибудь придумать.

— Что за пессимистичные разговоры? — улыбнулся Марк. — У твоего учёного там не лаборатория, которую ты ему предложил. Там только камни вокруг. Вот и всё.

— И всё равно я бы не был так самоуверен, — пробормотал Красный.

Миша и Спицын приземлились не в аэропорту, а на трассе у подножия действующего вулкана. Самолёт был небольшим, и этого хватило, чтобы сесть на дорогу. Оставив машину, они стали подниматься по склону. Через триста-четыреста метров нашли площадку — ровную, с отличным обзором. С неё было видно все подступы: ни один человек не мог подойти незаметно.

— Ну что, давай обживаться, — усмехнулся Спицын. — Думаю, через час-полтора к нам заявятся гости. Доставай термос, ещё разок попьём чайку с сухариками — и будем встречать.

Он помолчал и добавил уже серьёзно:

— Ты, Миш, особо не выглядывай, когда начнётся бой. Твоя задача — смотреть по сторонам, чтобы нас не обошли.

— Понял, Игорь Сергеевич. Только ты их особо близко не подпускай. Глуши на расстоянии, — кивнул Миша.

Полковник посмотрел на синее небо, на россыпь камней у подножия, на серую полосу дороги внизу.

— Сегодня всё начнётся здесь. И здесь же закончится, — спокойно произнёс он.

Через час на горизонте появилась вереница машин — шесть штук. Не доезжая до подножия, они остановились. Из кузовов высыпали люди — тридцать человек, все с автоматами и пистолетами. Враги хотели взять нахрапом: ни одного снайпера, ни одной винтовки с оптикой. Они думали, что против двух беглецов хватит простого огня.

Группа растянулась в цепь и двинулась к склону. Укрытиями служили только редкие валуны, да и те лежали так, что толком за них не спрячешься.

Спицын прищурился, прикидывая дистанцию:

— Расстояние отличное. Прицельное. Начнём с их машин.

Одиночный выстрел. И тут же первая машина взлетела на воздух. За ней — вторая, третья. Все шесть машин сгорели за считанные секунды, отрезав противнику путь к отступлению.

Миша покосился на полковника:

— Ну, пойдём пешком. В первый раз, что ли?

— Я с тобой, полковник, скоро все ноги сотру до колен, — буркнул Миша, но в глазах мелькнула улыбка.

Оба снова уставились вниз. Наёмники попадали на землю и не смели поднять головы. Камни вокруг были голые, спрятаться было негде.

Вдруг снизу раздался голос Красного — он кричал, прижавшись к земле:

— Миша, давай поговорим! Я уполномочен дать тебе очень много денег и личный остров впридачу!

Миша молча смотрел, как двое наёмников поползли вбок, прижимаясь к камням.

— Красный, ты же знаешь: я с покойниками не разговариваю.

Марк удивлённо обернулся к китайцу:

— Кого он назвал покойниками? И откуда у них гранатомёт? У них же было только стрелковое оружие. Я точно знаю.

— Нас он, Марк, назвал покойниками, — процедил Красный. — А что до гранатомёта… Я предупреждал: Лебедев не так прост, как ты себе представлял.

Ветер подхватил тонкую пелену дыма и потащил её по склону, размывая очертания фигур. Миша вгляделся:

— Сергеич, смотри на одиннадцать часов. Видишь, двое ползут меж камней? Шмальни туда разочек.

— Будет сделано, Мишаня, — спокойно ответил Спицын и выстрелил одиночным точно в ту пару.

Взрыв. И этих вояк больше нет.

Марк уже растерянным голосом спросил:

— Может, отступать?

Красный зарычал:

— Куда отступать — на открытое место? Надо ползти вверх и убить этих русских!

Спицын вдруг хмыкнул:

— Чего мы, Миша, ждём, чтобы они что-нибудь ещё придумали? Давай я их причешу немного.

Он стал бить прицельно туда, где лежали группами по два, три человека. Каждый выстрел звучал как взрыв. Наёмники гибли сразу по нескольку человек.

Потом наступила короткая тишина. Дым и пыль немного осели, и сверху стало видно, где ещё лежат люди. Миша прищурился:

— Полковник, по-моему, вон там лежит Красный и с ним ещё какой-то гусь важный. Пульни туда очередью — наверняка.

— Сей секунд. Только перезаряжу автомат, — ответил Спицын, а потом добавил почти с уважением: — Уж больно хорошие патроны у тебя, Мишаня.

Раздалась очередь — примерно из десяти выстрелов. Там, где лежали Красный, Марк и ещё с десяток человек, теперь не осталось никого живого.

Остальные, кто уцелел после взрывов, подняли руки и закричали, что сдаются. Их было человек двенадцать, пятнадцать.

Спицын опустил автомат и посмотрел на Мишу:

— Что будем делать? 

Миша пожал плечами:

— Вдвоём пятнадцать человек не отконвоируем. Неизвестно, какая у них подготовка. Простых солдат сюда не пошлют. Предлагаю уничтожить. Они пришли нас убить. Дальше — решай сам.

— А что тут думать, — спокойно ответил Спицын. — Ты прав. Они шли нас убивать.

Полковник встал на одно колено и выпустил весь рожок в толпу. Когда дым рассеялся, кругом лежали разорванные взрывом тела.

— Ну что, — произнёс Спицын, опуская автомат. — Пойдём вниз потихоньку. Вроде всё закончилось.

— Да, пойдём, — кивнул Миша.

Они стали медленно спускаться по сыпучему склону. Спицын держал оружие на изготовке, Миша шёл с рогаткой, заряженной световой гранатой: а вдруг кто-то ещё жив. Но внизу не оказалось никого, кроме мёртвых.

Подойдя к телу Красного, Миша тихо сказал:

— Я ведь тебя предупреждал. Мог бы жить, не встань ты на нашем пути.

Лицо китайца осталось невредимым, а открытые глаза будто всё ещё смотрели в небо.

— Ладно, Миша, пошли, — сказал Спицын. — Если самолёт ещё цел, хоть доберёмся до цивилизации.

В молчании они прошли пару сотен метров по дороге. Наконец Спицын нарушил тишину:

— Миш, а как же твоё видение? Взрыв вулкана?

Миша чуть качнул головой:

— Чёрт его знает. Сам не пойму. Вроде видел извержение, а его нет.

— Пока нам никто не мешает, — проговорил Спицын. — Но ты так толком и не рассказал, как пользоваться этим порошком.

— Всё очень просто, — начал Миша, будто переходя на лекционный тон, но без пафоса, просто по делу. — Есть два способа применить «Чёрную пыль». Первый: засылаете грамотного разведчика снайпера к военным базам НАТО, где стоят ядерные ракеты. У вас уже есть винтовки, бьющие на километр и дальше. Делаете специальный патрон с пылью, выстрел по ракете — небольшой взрыв, и вместо ядерного удара получается обычный, не сильнее гранаты. Воздух остаётся чистым.

Он помолчал, подбирая слова, и продолжил:

— Но я бы решил всё кардинально. Ещё в Дубне краем уха слышал, что у нас есть космические боевые платформы с ракетами типа «Игла» — тонкие, точные. У вас наверняка есть точные координаты всех ядерных баз по миру. Их не так много: Америка, Франция, Англия, ещё пара, тройка мест в Европе. Начиняете все «Иглы» этим порошком и бьёте одновременно по всем базам. Уничтожаете всё ядерное оружие, кроме российского. Ни одна сторона не посмеет возразить. На следующий день объявляете: «Давайте жить дружно. Кто не поймёт — пустим настоящие ракеты». Уверяю тебя, полковник, все хотят жить. Даже те мерзавцы, что послали нас убить.

Спицын слушал, не перебивая, только кивал, будто мысленно раскладывал план на этапы.

— Из тех образцов, что у нас в рюкзаках, — продолжал Миша, — в нормальном институте — хоть в Дубне, хоть в Сибирском — можно сделать полтонны порошка. На одну ракету нужно чуть меньше полкило. Значит, трёхсот килограммов хватит с запасом. Остаток — пусть будет резервом.

За разговорами они дошли до самолёта. К счастью, он был в порядке. Миша и Спицын спокойно долетели до ближайшего аэродрома. Там полковник подошёл к телефону и коротко доложил:

— Товарищ генерал, говорит полковник Спицын. Изделие у меня. С Михаилом Лебедевым всё в порядке. Сейчас вылетаем. Вечером будем в Москве.

Не успел он положить трубку, как по громкоговорителю объявили: вулкан проснулся и сделал первые выбросы лавы.

Спицын посмотрел на Мишу, медленно качая головой:

— Ты всё-таки опять меня удивил.

— Сам офигеваю, — смущённо усмехнулся Миша.

Уже на подлёте к Москве Спицын спросил:

— Что бы ты сейчас хотел больше всего?

— Да в бане помыться и попариться. И просто отдохнуть от всего этого, — выпалил Миша.

— Хорошо, — кивнул Спицын. — Завтра утром пойдём в «Сандуны». От моей конторы до них сорок минут ходьбы.

Когда приземлились в Москве, полковник сказал:

— Миша, я сейчас на работу поеду, а тебя отвезут в гостиницу — отдохнёшь. Завтра в «Сандуновские бани» пойдём. А через день другой тебя пригласят на Лубянку. Расскажешь всё моему начальству. Ну и вроде всё.

После бани и пары дней отдыха Мишу привезли в здание КГБ. В кабинете, куда он вошёл, сидели одни генералы: генерал КГБ, представители военной разведки и ракетных войск. Миша подробно рассказал всё, что знал, и ответил на все вопросы.

Перед уходом генерал КГБ спросил:

— Михаил, где бы ты хотел жить: в Москве или у себя в Дубне, рядом с институтом?

— В Дубне. Там поспокойнее, — ответил Миша.

Генерал кивнул:

— Это твоё право. Мы предоставили тебе две квартиры на выбор. И вот ещё что, Михаил Лебедев: если будут какие-то вопросы или проблемы — звони прямо мне. Помогу чем смогу. Работать будешь в своём институте. Удачи тебе, сынок.

Всё это время Спицын сидел в стороне, не вмешиваясь. Когда Миша направился к выходу, полковник обратился к генералу:

— Я провожу Лебедева.

Генерал махнул рукой:

— Да.

Выйдя из кабинета, Спицын спросил Мишу:

— Ну а теперь чем будешь заниматься? Миша, улыбаясь, ответил:

— Сначала просто пожить. А потом, глядишь, попробую сделать «эликсир бессмертия».

Они оба рассмеялись.

У проходной здания КГБ Спицын спросил:

— Ну что, Михаил, сейчас домой, в Дубну?

— Сергеич, а можно сперва повидаться с «Бурым»? — с лёгкой надеждой в голосе спросил Миша.

— Да запросто. Я всё-таки полковник КГБ. Пока ты не уехал, давай прямо сейчас съездим в «Матросскую тишину».

— Я бы с удовольствием, — улыбнулся Миша.

Через полчаса они уже входили в тюрьму, а ещё через пять минут сидели в комнате для свиданий. Миша и «Бурый» обнялись, как родные.

Спицын кивнул:

— Вам полчаса хватит? Я пока посижу у начальства, чайку попью.

«Бурый» косо глянул на полковника и буркнул:

— Миша, крестник, я не очень то доверяю чекистам.

Присаживаясь за стол, Миша спокойно ответил:

— Этот чекист мне жизнь спасал несколько раз. Ты зря, Трифон Иваныч, так о нём. Нормальный мужик. На таких Россия держится.

— Ты вот что, крестный, — начал Миша, — передай огромное спасибо «Граниту» и особенно «Алмазу». Не знаю, как у вас в блатном мире, а для меня они отличные мужики.

— Уже всё передал, — улыбнулся «Бурый». — И благодарность, и своё покровительство. А это, брат, в нашем мире дорогого стоит. Дороже ордена Ленина.

Они снова рассмеялись.

— Тебе что-нибудь нужно? — спросил Миша. — Говори, не стесняйся. У меня теперь в друзьях генерал КГБ.

«Бурый» чуть прищурил глаза:

— Да что мне твой генерал… Мы с тобой, Мишаня, чем-то похожи: ты из ничего можешь бомбу сделать, а я из воздуха достану всё, что нужно — чай, сигареты, сахар, любую жрачку.

Снова смех, уже негромкий, свойский.

Потом «Бурый» посерьёзнел:

— А как ты, Мишаня, китайца расколол? Он ведь хитрый, падла.

— Так он сам мне помог. Научил входить в транс — проще говоря, смотреть в будущее. Вот я его и вычислил. Царство ему небесное. Сейчас он на Камчатке лежит, разорванный взрывом.

Перед расставанием «Бурый» тихо сказал:

— Ты, крестник, не забывай старого вора.

— Трифон Иваныч, я тебя никогда не забуду. Как только устроюсь в новой квартире, разгребу дела — сразу к тебе на свиданку приеду. Посидим, чайку купеческого попьём, да и просто повидаемся.

Они простились. Миша вышел из тюрьмы немного грустным — будто часть прежней жизни осталась за этими стенами.

На улице Спицын снова подошёл к нему:

— Миш, ты не каждый раз сможешь дозвониться до генерала — он занятой человек. А ко мне можешь обращаться по любому вопросу. Я всегда помогу.

Он помолчал и добавил, будто выдавливая из себя важное:

— Хоть в прошлой жизни ты вроде был мне как враг… Да и, если честно до конца, врагом ты мне никогда не был. Я бы сделал то же самое, что и ты: зарубил бы не задумываясь, если бы речь шла о моей семье.

— Спасибо, Сергеич, — кивнул Миша. — Я всё понял.

— Ещё небольшая просьба, — продолжил Спицын уже деловым тоном. — Как-нибудь на досуге зайди в свой астрал, посмотри поточнее, где находятся штаб-квартиры, откуда шли приказы нас уничтожить. Ты мне дашь адреса этих злодеев, а я пошлю толковых ребят. Всё будет шито-крыто. Про тебя никто не будет знать.

— И ещё, — добавил он после паузы. — Твою «Чёрную пыль» пока законсервировали до лучших времён. Сейчас вроде холодная война: царапаемся друг с другом, но не всерьёз. А когда наступит «горячий час», мы вытащим из рукава непробиваемый козырь.

Миша покачал головой:

— Игорь Сергеевич, я вам дал оружие. А уж как вы с ним будете поступать — меня это не касается. В том кабинете я видел таких генералов, что не дай бог никому с ними связываться. За страну я спокоен.

Потом Мишу отвезли на Савёловский вокзал, и он поехал в свою новую квартиру — двухкомнатную, будто с прицелом на будущее: может, заведёт семью, думали те, кто её готовил.

Когда Миша открыл дверь и зашёл внутрь, он понял: можно просто жить. В квартире было всё — вплоть до мелочей. Постельное бельё, мебель, кухонная утварь, современная по тем временам музыкальная техника.

Он подошёл к проигрывателю, посмотрел на стопку пластинок, выбрал одну. Это был Высоцкий. Миша поставил пластинку, и зазвучала «Разбойничья песня» — про то, что на верёвочке твоей нет ни узелочка.

Миша сел и слушал, тихо повторяя про себя:

— А ведь эта песня про меня.

Прошло несколько дней. Миша пришёл в институт — и его встретили тепло, с распростёртыми объятиями. Здесь он снова был своим.

Вскоре он передал Спицыну точные данные по двум «гадюшникам» — в Китае и в Европе. Две группы «зачистки» съездили по этим адресам и убрали всё до основания. Даже упоминания о Лебедеве нигде не осталось. Всё списали на мусульманских террористов — дело в шляпе.

Миша не стал беспокоить бывшую семью. Пусть живут счастливо. Надо строить свою жизнь, новую жизнь, решил Михаил Лебедев.

То, как за рубежом прошли операции по «зачистке», было понятно: тихо и мирно. Работали профессионалы. Убирали всех, кто был хоть косвенно причастен к фамилии Михаила Лебедева: кого-то отравили в кафе, кто-то «случайно» попал под колёса автомобиля. Везде — несчастные случаи.

Но Трифон Иваныч, вор в законе «Бурый», не оканчивал «университетов» в КГБ. Он действовал по-своему, по старинке. «Бурый» узнал через свои «пятые уши» — кто-то кому-то обмолвился за выпивкой, — что ребят посылали за кордон зачищать «злодеев». Так слухи дошли и до него. На Лубянке вроде немного успокоились насчёт тех троих — судьи, прокурора и следователя, что вели дело Лебедева: дали им большие сроки, пусть сидят.

Но Трифон Иваныч был не из комитета. Своим звериным чутьём и огромным тюремным опытом он знал: врагов за спиной оставлять нельзя. Именно это чутьё и помогало ему выживать там, где «птицы на лету замерзали». Пока Миша обустраивался дома и на работе, «Бурый» решил дожать эту историю до конца.

Сначала он написал «маляву» на женскую зону, к Валентине Ивановне Говоровой, «Валюхе Бритве». Она держала зону в ежовых рукавицах: шаг влево, шаг вправо — и считай себя трупом. «Бурый» не любил лирики, писал строго по делу:

«Валюха, поклон тебе от „Бурого“. У тебя в зоне чалится бывшая судья Смирнова. Сделай старику подарок: пусть эта Смирнова больше не мешала никому жить. Со всем уважением, твой старый друг».

Когда Валюха прочитала «маляву», она коротко бросила своим подопечным: «„Бурому“ отказывать нельзя — себе дороже». В тот же вечер режим на зоне будто стал ещё жёстче, а утром всех построили возле барака. Начальница оперчасти, женщина-майор, хмуро спросила у «старшей»:

— Ну что скажешь, Валентина?

— Да что тут говорить, гражданка начальник, — спокойно ответила «Валюха Бритва». — Эта вшивая интеллигенция нашего режима не выдержала. Вот и сломалась. Ты посмотри на наших: Маруська на воле шпалы таскала наравне с мужиками, Дуська с Дарьей всю жизнь бидоны по пятьдесят литров ворочали. А эта твоя Смирнова, может, пуговицу одну за жизнь пришила — вот и не вынесла.

Майор помолчала, окинула взглядом притихший строй и процедила:

— Ладно. Спишем на самоубийство.

Весточка от Валюхи полетела к «Бурому» почти сразу. Через пару дней он прочитал её, хмыкнул и велел «Сиплому» снарядить «каблучок» — «Москвич»-пикап — для зоны: курево, продукты повкуснее, парфюмерию, всё по полной.

— Привет от меня передайте, — добавил он.

Когда машина въехала на территорию, радости не было предела. Кое-что из посылок, в том числе импортная парфюмерия, незаметно перекочевало и к женщине майору. Система работала по своим правилам, и все эти правила тут знали.

Параллельно «Бурый» занимался прокурором и следователем. Они сидели на «красной зоне», но и там у Трифона Иваныча были свои люди. Он точно знал, кто где работает: прокурор — электриком, следователь — в деревообрабатывающем цеху, на пилораме.

Дальше всё пошло по сценарию «несчастных случаев». С прокурором случилась беда при ремонте щитка высокого напряжения: вспыхнуло так, что разбираться было уже не с кем. А со следователем вышло ещё проще: «споткнулся» возле работающей циркулярки. Оба случая списали на халатность — виноватых как будто и не было.

А незадолго до этого прокурор и следователь сидели в курилке и гадали, за что им такие сроки.

— Кому мы могли перейти дорогу, ума не приложу, — бормотал прокурор.

— Вспомни, Семён, может, какое громкое дело было? — настаивал следователь.

— Да нет, сажал всякую шваль, — отмахивался прокурор.

— А предпоследнее дело, — не унимался следователь. — Ну, этот пацан, Лебедев. Там ведь была самооборона. Да, превышение налицо, но не тринадцать лет давать за это.

— Да брось, Володя, — усмехался прокурор. — За этого пацана кто впишется? Обычный сотрудник какого-то института. Вшивая интеллигенция.

Они так и не поняли, что стали пешками в чужой игре. «Тогда я и сам не знаю, — отвечал следователь Володя, — кому мы перешли дорогу. Но там, в Москве, в „Матросской тишине“, „Бурый“ понимал: узнай те двое о смерти судьи — они быстро сведут концы с концами. Их было трое, кто сломал Лебедеву жизнь. Одной уже нет… Вот и думай, кто будет следующим».

Но додумать они не успели: оба уже были мертвы.

Вскоре Миша приехал к «Бурому» на свидание. Его сразу пропустили — все в тюрьме помнили слова полковника КГБ: «Этот молодой человек может проходить без пропуска, когда захочет». С тех пор Михаила встречали как своего, будто он и правда был сотрудником ведомства.

«Бурый» и Миша обнялись, как родные.

— Трифон Иваныч, я сегодня с тортиком, к чаю, — улыбнулся Миша.

— А у меня для тебя подарочек, — хмыкнул «Бурый». — «Этих трёх сук — судью, прокурора и следака — больше нет на этом свете. Я так понимаю, полковник твой „зачистил“ там, за бугром, а я здесь, в Союзе. Теперь твою фамилию знают только друзья да сослуживцы. Так что, Мишаня, крестник, живи и не оглядывайся. Больше у тебя нет врагов. За это и выпьем по стакану „купеческого чая“».

ковёр — такие есть почти в каждой квартире. А над кроваткой — аппликации, которые Ольга смастерила из лоскутков. Получились забавные портреты сказочных героев: улыбающийся Микки Маус, поросёнок НифНиф и один из гномов, друживших с Белоснежкой. Все они смотрели с аппликаций так мило, что на душе становилось теплее.

Ольга никак не могла уснуть. Она легла, положив голову на согнутую руку Михаила.

— У тебя завтра трудный день? — спросила она. — Опять будешь в лаборатории, делать свои открытия в ядерной физике?

— Да, завтра мы с профессором Никитиным должны приготовить сыворотку. Это очень важно. Но старик уже совсем слаб… Боюсь, если эксперимент удастся, у него просто не выдержит сердце от радости.

Он помолчал, а потом добавил:

— Он мне прямо говорил: «Вот, Михаил, сделаем всё до конца — и я спокойно умру, зная, что мир будет жить вечно. Никакие бинарные и нейтронные бомбы потом не будут страшны: они станут не опаснее новогодних хлопушек. Потеряют и силу взрыва, и самое страшное — смертоносную радиацию».

— Миша, ты мне об этом ничего не говорил, — тихо сказала Ольга.

— Оленька, я и так сказал слишком много. Мы с профессором поклялись не раскрывать суть эксперимента, пока он не будет завершён. Ты только представь, что начнётся, если об этом узнают те, кто строит свои капиталы на ядерных боеголовках…

— Забудь, что я тебе сейчас рассказал, — добавил он чуть строже. — Живи так, будто ничего не произошло. Всё придёт в своё время. Сон всё не шёл. На душе у Михаила ворочалась тревога. Ему казалось, что он в последний раз видит Ольгу и маленькую Вику. По телу пробежала мелкая дрожь. Он крепко обнял жену и поцеловал её в губы.

За окном летний ветерок шелестел макушками тополей и берёз, почти вплотную подступавших к дому. Ночь накрыла город: шум машин затих, и только шелест листвы будто шептал в открытое окно: «Мы ещё не спим. Этот ночной шалун-ветерок не даёт нам покоя». То обвеет берёзу, то залетит в куст сирени и разнесёт по двору её сладкий аромат.

Ольга всё не умолкала:

— Миша, какую хорошую детскую площадку вы с ребятами сделали в прошлое воскресенье! Песочница большая, и машина деревянная — совсем как настоящая. Жаль только, что скамейка всего одна. Двух было бы лучше.

— А ты про топор у вешалки не начинай, — улыбнулся Миша. — В тот день закрутился, поставил и забыл. Завтра точно уберу, от греха подальше.

Площадку и правда строили четверо молодых отцов — таких же, как Миша. В то далёкое время, в 1983 году, это было в порядке вещей.

Время перевалило за полночь, и сон понемногу подбирался к ним, но вдруг в замочной скважине входной двери раздался скрежет. Ольга первой услышала этот звук. Она толкнула Михаила в бок:

— Миша, там какой-то странный звук… Будто кто-то хочет открыть дверь. Может, воры… Или того хуже — бандиты. Миша, мне страшно!

Михаил резко вскочил и в два прыжка оказался у двери. В квартире было темно, лишь свет уличного фонаря выхватывал часть комнаты, но он отлично ориентировался в родном доме. Дверь уже приоткрылась, и в щель просунулась рука.

В прихожей он не стал зажигать свет: так из подъезда пробивался тусклый свет, и в полумраке он ясно видел, как эта рука шарит по стене. Резко подперев дверь ногой, Михаил намертво зажал руку в щели. Чуть наклонившись, он схватил плотницкий топор, который так и стоял возле вешалки. Не думая ни о чём, кроме защиты семьи, Миша одним ударом отрубил руку.

Раздался пронзительный крик. Рука упала в прихожей. Михаил рывком распахнул дверь и увидел второго бандита — тот на мгновение застыл от ужаса. Этой пары секунд хватило: перешагнув через корчащегося от боли первого нападавшего, Михаил ударил второго топором прямо по голове.

Вся сцена длилась не больше минуты. На шум соседи вызвали милицию и скорую. Первый бандит умер в машине скорой от потери крови, второй остался лежать в подъезде — мёртвый, с разрубленной головой.

Так этот вечер перевернул жизнь Михаила Ивановича Лебедева.

А ведь ещё вчера он был старшим научным сотрудником ядерного института в Дубне, работал с самим профессором Никитиным и был на хорошем счету. Примерный семьянин, отличный спортсмен. При институте, в виде исключения, действовала секция карате — в СССР это было под запретом, но на институт, где трудились люди, стоявшие почти наравне с «богами» науки, надзирающие органы смотрели сквозь пальцы.

На тренировках Михаил подавал большие надежды. Тренер порой недоумевал:

— Миш, а ты вообще кем работаешь в институте?

— Старшим научным сотрудником, — спокойно отвечал Миша. — Копаюсь с атомами и разными частицами. А что?

— Да не похож ты на «ботаника». По повадкам — будто спецназовец. Как владеешь телом, как удар ставишь… Будь ты покрупнее, я бы тебя с вышибалой из милиции сравнил. А так… Вроде и «хиляк», а врежешь — башка в трусы осыплется, — усмехался тренер.

Но это было вчера. Сегодня Михаила везли в «воронке» в следственный изолятор. Ему грозил большой срок по статье 105.

Михаилу было двадцать пять — вроде не старый, но уже и не мальчик. За свою короткую жизнь он успел повидать многое: пережил хрущёвское время, когда его семья жила если не впроголодь, то точно без достатка. Он был одним из миллионов парней из простых семей, чья юность пришлась на те годы.

О случившемся узнали и в институте. Коллеги старались помочь: слали в прокуратуру письма с характеристиками, писали, что Лебедев — ведущий сотрудник, человек со всех сторон положительный, и просили о снисхождении. Но все эти старания разбивались о суровую статью 105. Тем более — два трупа и отрубленная рука одного из нападавших. После того случая Ольга переехала к матери и долго сидела на успокоительных. Благо, дочка Вика была совсем маленькой — всего полтора годика: она почти ничего не поняла.

На допросах следователь всё качал головой:

— Ты же учёный, можно сказать, интеллигенция, «белая кость». Посмотри, какие отзывы про тебя пишут из института: хоть завтра в партию вступай — никто слова против не скажет. А ты, Михаил, топором руку отрубаешь, потом второго зарубил… Прямо как какойто маньяк-убийца.

Михаил отвечал коротко:

— Я защищал свою семью: жену и ребёнка. А что бы ты сделал на моём месте? — в сердцах бросил он следователю.

Тот не смог ответить прямо и ушёл в уклончивость:

— Сейчас я на своём месте, а ты сидишь передо мной — на своём.

Миша посмотрел в пол и тихо сказал:

— Хорошо, что у тебя нет семьи. Убьют тебя — и плакать по тебе будет некому.

Когда Михаил шёл по тюремному коридору к камере, где ему предстояло сидеть до суда, надзиратель тихо окликнул его:

— Дружище, вижу, ты тут первый раз. В камере, куда тебя ведут, сидит вор в законе. Это и хорошо, и плохо одновременно. Хорошо, потому что беспредела там нет: вор за этим строго следит. Плохо, что народу много — двадцать пять человек, и половина из них с придурью. Так что держи ушки на макушке.

— Спасибо, постараюсь, — коротко ответил Михаил.

В камере вместо половой тряпки у двери лежало чистое полотенце — будто его только что постирали. Михаил остановился перед ним, оглядел всех, кто был внутри. В нос ударил резкий запах пота и чегото едкого, похожего на мочу.

За столом сидели шестеро — сразу было видно, что не в первый раз за решёткой. Остальные сидели на нарах и не обращали на новенького внимания.

Михаил спокойно произнёс:

— Всем доброго здоровья. Жалко пачкать чистое полотенце. Тот, кто его бросил на пол, пусть лучше поднимет: както не полюдски это.

Он перешагнул полотенце и направился к свободной кровати на втором ярусе.

Сидевшие за столом зашевелились. Самый крупный из них медленно поднялся и шагнул к Михаилу:

— Ты, чушок, не прошёл проверку. Будешь спать возле параши.

Бугай неторопливо двинулся на Михаила. Миша уже бросил матрас на кровать. Он повернулся к верзиле, понимая, что драки не избежать:

— Зря ты, земляк, это затеял. Видно, не ценишь свою жизнь. Ну, это твой выбор.

Прыжком он отскочил на свободное пространство между дверью и столом, за которым сидели приятели бугая. Тот махнул огромной ручищей — Миша увернулся и тут же зашёл ему за спину. Резко и сильно ударил ногой под колени. Бугай подкосился и рухнул на оба колена.

Теперь Михаил стоял за широкой спиной верзилы. Правой рукой он нанёс три быстрых удара — почти никто не успел их разглядеть: плечи и голова бугая закрывали происходящее.

(Как автор, я не хочу и не имею права говорить, куда пришлись эти удары: это слишком опасно.)

Миша спокойно обошёл стоящего на коленях верзилу и посмотрел ему в глаза. Взгляд у того был туманный, будто он ничего не видел перед собой, хотя глаза были широко раскрыты. Такой взгляд иногда называют «стеклянным». Миша про себя окрестил его «бараньими глазами»: после этих ударов в них не осталось ничего человеческого.

Из глубины камеры медленно вышел мужчина и присел к столу. Те, кто до этого сидел рядом, тут же встали и разошлись по нарам. По татуировкам Михаил сразу понял: это и есть тот самый вор в законе — «Бурый».

— Иди сюда к пеньку, — негромко позвал вор. — Чифирнём по глоточку, расскажешь, кто ты и за что сюда попал.

Михаил подошёл, но покачал головой:

— За чифир спасибо, но я лучше «купца» попью. Уж больно чифир бьёт по сердцу.

— Так в чём дело? Разбавь кипяточком — будет купеческий чай, — спокойно ответил вор.

Миша присел и вкратце рассказал, кто он и по какой статье идёт. Разговор шёл почти час — за чаем и сигаретами. Тем временем амбала коекак довели до его кровати, и он тут же провалился в тяжёлый сон.

К концу беседы они перешли почти на шёпот. Вора в законе звали «Бурый», а по жизни он был Трифон Иваныч, чуть за шестьдесят.

— Извини, Трифон Иваныч, — тихо сказал Миша, — но «Бурым» я тебя звать не смогу: язык не поворачивается. Не обижайся.

— Значит, ты Мишка-учёный. И как же ты на «мокруху» пошёл? — спросил вор.

— Прямо как мой следователь, — усмехнулся Миша. — Он то же самое спрашивал. А знаешь, что я ему ответил? Я защищал свою семью. Даже волк до последнего защищает своих волчат. А я что — пёс шелудивый? — чуть повысил он голос. — Не всё так просто в твоём деле, — начал рассуждать вор в законе, задумчиво потирая подбородок. — Ну вот сам посуди: ты простой, грубо говоря, инженер. У тебя за душой — полполучки до следующей зарплаты. Какой смысл лезть к тебе в квартиру, да ещё и зная, что все дома? Нет, Миша, не за деньгами они шли. Вот вопрос… А не за тобой ли они лезли? Ты ведь на «почтовом ящике» работал. Может, им твои тайны были нужны? — закончил рассуждать Трифон Иваныч.

Пролетел час беседы, пошёл второй. За стол так никто и не присел — скорее из уважения, ну и, конечно, из страха: вдруг кто-то не так сделает или, не дай бог, подслушает — враз уши отрежет Трифон Иваныч.

Тем временем Миша решился и прямо спросил:

— Трифон Иваныч, а не кажется тебе странным, что ты, не зная меня, вдруг проявляешь какой-то «отеческий» интерес? Ещё час назад мы друг друга не знали, а теперь такие задушевные разговоры.

— Да нет, Миша, всё проще, чем ты думаешь, — спокойно ответил вор. — Я за свои тридцать лет по разным лагерям научился видеть людей насквозь с первого взгляда. Можешь называть это «звериным чутьём». Это как на войне или на Крайнем Севере: за день понимаешь, кто перед тобой — человек или сука продажная. Просто я давно нормальных людей не встречал. Ты — один из таких. Я это сразу понял, когда ты не стал добивать этого дурня «Пельменя». Он хоть и здоровый чувак, а мозгов — как у курицы.

Трифон Иваныч махнул рукой:

— Ты вот что, Миша, бери свою «скатку» и стели рядом со мной, на второй ярус.

Потом обратился к зеку, что спал над ним:

— Земеля, переезжай на вон те свободные нары.

А Мишке добавил:

— Я пошлю весточку на волю и узнаю, кто были эти два покойника, что вломились к тебе в хату. А сейчас давай ложиться на боковую.

Перед тем как залезть на свою шконку, Миша почти шёпотом сказал:

— Жалко мне этого «Пельменя»… Через пару месяцев я так и так отвалю на зону, а потом «Пельмень» помрёт от кровоизлияния в мозг. Помяни мои слова, Трифон Иваныч.

— Ладно, Мишаня, поживём — увидим, — ответил вор. — Давай ложись спать.

Так прошёл первый день в камере тюрьмы «Матросская Тишина». Потом потянулись обыденные дни, похожие друг на друга. К Михаилу сокамерники относились по-разному, но в основном равнодушно: никто не наезжал попусту, но и уважения не выказывал. Мишу это устраивало. Чаще всего он сидел за столом и писал в тетрадке какие-то формулы.

Если кто-нибудь заглядывал через плечо, все говорили одно и то же:

— Какие-то крючки, цифры… Птичий язык какой-то. Ты сам-то, Мишка, разбираешься в том, что пишешь?

Миша, усмехаясь, отвечал:

— Мало-мало понимаю. А ты иди, Егорыч, лучше чифиру махни да покури сигаретку. Или с ребятами в нарды сыграй.

После таких слов к нему никто не приставал: ну рисует там каракули, ни к кому не лезет — и ладно. А Миша всё решал и решал задачу, которую на воле так и не довёл до конца вместе с профессором Никитиным.

О семье Михаил старался не думать. Он знал: светит ему большой срок — если не пятнашка, то уж десятка точно.

На первом же свидании с женой Ольгой он твёрдо сказал:

— Милая, разводись со мной. Я, видимо, не скоро вернусь. Если вообще вернусь. Всякое может быть за этот долгий срок. Пока наша дочка Вика маленькая, ты выйдешь замуж за нормального человека, и Вика будет называть его отцом. Не подумай, что я вас разлюбил или отказываюсь от вас. Но смотри правде в глаза: я отрезанный ломоть, почти конченый человек. Что меня ждёт в лагерях, там, на краю света, на Севере? Прошу тебя, Ольга, сделай всё, как я сказал. Хотя бы ради дочери. Живите счастливо, а про меня забудьте как можно скорее. И смени нашу фамилию на свою или на фамилию будущего мужа. Фамилию Лебедева забудь, вычеркни из жизни — это очень важно.

Ольга понимала: она ещё молода, ей надо устраивать свою жизнь и жизнь дочери. И она подала на развод. Их быстро развели, учитывая всю ситуацию.

В тюрьме время шло. Были очередные допросы. Недели сменяли друг друга. И вот с воли к Трифону Иванычу пришёл ответ на его запрос об этих двух налётчиках.

— Мишаня, ну-ка прыгай со своей шконки ко мне, — окликнул вор. — Весточка с воли пришла по твоему вопросу.

Миша спрыгнул со второго яруса и присел к вору. 

— Ну, я, как и предполагал, — начал вор, постукивая пальцами по колену. — Не деньги были нужны «Хрящу» и «Полёному» — тем, кого ты завалил. Братва пишет: эти твари связались с мутными людьми. Им посулили большие деньги, чтобы они тебя грохнули под видом ограбления. А ты, Мишка, оказался ловчей их. Но это не самое главное. Мои друзья разнюхали, что эти мутные фраера работают на иностранную разведку. Ты понимаешь, Мишаня, какую кашу вы с профессором заварили? Тебя хотят грохнуть какие-нибудь америкосы! Да ещё братва пишет, что твой профессор неделю назад умер. Правда, не уточняют — своей ли смертью.

Наступила минута молчания. Миша почесал затылок и тихо произнёс:

— Собственно, я не очень-то и удивлён. То, что мы с профессором разрабатывали, но не успели довести до конца, могло перевернуть всё в сфере ядерного оружия. Мне почему-то кажется, что мы были не только костью в горле у западных спецслужб. Здесь, в нашей стране, тоже хватает скотов, которые деньги ставят превыше сохранения государства. Да что там государства — всего мира. Думают: начнётся ядерная война, а они отсидятся где-то в тихом месте, на каких-нибудь островах. Нет, не получится. Крышка накроет всех. А у нас с профессором было почти готово противоядие против ядерной войны.

Вор выслушал всё это и с возмущением спросил:

— А что же эти суки из Кремля? Они хоть знали, чем вы занимались?

— Мы писали в министерство запросы на продолжение экспериментов, просили финансирование на дальнейшие опыты, — с грустным лицом ответил Миша. — Но всё было впустую. Им, видишь ли, Трифон Иваныч, на данный момент сытно и тепло, денег куры не клюют. Плевали они на страну, да и на всех людей — таких, как мы с тобой, и ещё несколько миллионов впридачу.

После этих слов вор почти от сердца сказал:

— Вот петушьё пробитое… Ладно, я вор с молодых ногтей, да — воровал и грабил это государство. Но даже я знал меру, знал край, за который нельзя переступать. Бедных и сирот не грабил, обносил жирных котов, разных партийных работников да торгашей само собой. Но это же моя Родина, моя земля. В ней мои родители лежат. Как её предать? Это надо быть каким чёртом на этой грешной земле…

Прошло ещё несколько дней. До суда над Мишей оставалось полмесяца, а потом — пересылка в лагерь на долгие годы. Но через день у «Бурого» вдруг прихватило сердце, и оставались считанные часы до того, как вор умрёт. Как назло, в тюрьме не было нормального врача — тот сидел дома на больничном, а фельдшер, который его замещал, был, по мнению всех зеков, чуть умнее табуретки, на которой сидел.

Когда этот фельдшер пришёл в камеру, он только развёл руками:

— Я ничем помочь не смогу.

Миша резко шагнул к нему:

— Какие у тебя есть лекарства и таблетки? Давай неси всё, что есть, и скорей, ушлёпок!

Фельдшер принёс всё, что нашлось в тюремной аптечке. Миша быстро стал изучать составы на упаковках, а потом прямо на столе в камере начал крошить таблетки и смешивать порошки.

Прошли полчаса. Вору становилось всё хуже: лицо посерело, на лбу выступили крупные капли пота.

— Потерпи, Трифон Иваныч, — тихо сказал Миша. — Хотя бы ещё пять минут.

Потом он собрал смешанный порошок на чистом клочке бумаги и подошёл к больному.

— Трифон Иваныч, я закину этот порошок тебе под язык. Будет очень горько, но ты терпи и постарайся растворить его там. Ни в коем случае не глотай. Горечь тебе поможет.

Порошок оказался у вора под языком. Трифон Иваныч сильно поморщился, на лице блестел пот, но он еле слышно проговорил:

— Постараюсь не глотать.

Прошёл час, потом ещё один. Вор просто уснул. В камере наступила тишина, которая держалась до самого утра.

Когда баландёры принесли еду, в двери открылась «решка», и зеки застучали посудой. Вор открыл глаза и первым делом позвал:

— Миша!

— Тут я, — отозвался тот.

— «Профессор», — обратился к нему Трифон Иваныч. — Ты чем меня вчера лечил? Я такой горечи сроду не пробовал.

— На ходу собрал лекарство по химическим элементам, — ответил Миша. — Ну, ты, Трифон Иваныч, всё равно не поймёшь. Если совсем просто: у тебя в области сердца собралась «зараза», и чтобы её уничтожить, я сделал более сильную «заразу», которая убьёт твою, но не навредит здоровым клеткам. Так понятно?

Вор присел на кровати и, почёсывая затылок, спросил:

— А меня почему твоя зараза не убила?

— Дело в дозировке, — улыбнулся Миша. — Я же не враг себе, чтобы убивать такого уважаемого человека. Все, кто был рядом в камере, услышав эти слова, громко рассмеялись. Потом вор встал, согнул руки в локтях, сделал пару резких движений — будто проверял, всё ли в порядке с телом, — и довольно хмыкнул.

— А ты знаешь, Мишаня, ничего не болит! И вот что я думаю: надо тебе погремуху дать. Михаилов на разных зонах — как собак нерезаных. А будешь ты теперь «Профессор». Так тебя будут звать и знать на всех зонах Союза.

Новость о том, что какой-то пацан спас уважаемого вора «Бурого» от смерти в «Матросской Тишине», разлетелась по всем зонам. Мало того — сам «Бурый» назвал этого парня своим крёстным сыном. Правда, Мишка узнал об этом гораздо позже — когда пришёл срок прощаться с Трифон Иванычем перед этапом.

— Ты знаешь, «Профессор»… то есть Михаил Иваныч, — начал вор, глядя прямо в глаза Мише, — мне Бог не дал ни семьи, ни сына. Так уж у нас, воров, повелось испокон века. Но ты теперь, Миша, будешь мне считаться крёстным сыном. Да, ты мне жизнь спас, но это не главное. Я в тебе увидел человека с большой буквы «Ч». А это сегодня огромная редкость.

Он помолчал, будто подбирая слова, и продолжил:

— Так вот, сынок, где бы ты ни был — тебя везде примут как моего сына. А это дорогого стоит. Потом сам поймёшь, сам всё увидишь. На прощание скажу ещё вот что: я буду приглядывать за тобой в любой зоне — хоть в Магаданских сопках, хоть в Мордовских лесах. У меня везде есть свои глаза и уши. Так что иди по этапу с лёгким сердцем. Если что-нибудь понадобится — любая помощь, дай только знать. Помогу всем, чем смогу: деньгами — сколько надо, документами — в любую точку мира. Ты только дай знать.

— Ну, всё. Будь здоров. Прощаться не будем. Не поминай лихом, — в конце тихо добавил Трифон Иваныч.

— И тебе не хворать, крёстный. Постарайся поменьше налегать на чифир, побереги сердце, Трифон Иваныч, — ответил Миша.

Они крепко обнялись. Конвой повёл Мишу на пересылку, а дальше — этап. Куда лихая жизнь забросит…

Суд прошёл так, как Миша и ожидал: приговор был суровым. Бывшей жены в зале не было — это он сразу заметил и про себя подумал: «Слава богу, что Ольги здесь нет».

Михаил почти не слушал судью и прокурора, который в красках расписывал, как подсудимый Лебедев «зверски расправился» с ночными хулиганами. Вместо этого он пристально вглядывался в зал, где сидели «зрители» этого процесса.

Двоих мужчин он сразу почему-то приметил. Вроде обычные, одеты как все в 1984 году, но взгляды у них были такие, будто они запоминали Мишу навсегда. Да и лица — какие-то нерусские, «не наши».

А вот другая парочка показалась Михаилу странно знакомой.

В перерыве суда один из этих мужчин незаметно подошёл к Мише.

— Тебе привет, крестник, от крёстного «Бурого». Тебя будут сопровождать и охранять до самого места пребывания, куда бы тебя ни этапировали. Это приказ «Бурого».

Миша коротко кивнул и тихо бросил:

— Вон те два фраера у окошка — какие-то мутные.

Тот, кто говорил с ним, спокойно ответил:

— Мы их давно срисовали. Они через час сдохнут — после суда. Держись, браток. Нам пора отваливать.Все, кто был рядом в камере, услышав эти слова, громко рассмеялись. Потом вор встал, согнул руки в локтях, сделал пару резких движений — будто проверял, всё ли в порядке с телом, — и довольно хмыкнул.

— А ты знаешь, Мишаня, ничего не болит! И вот что я думаю: надо тебе погремуху дать. Михаилов на разных зонах — как собак нерезаных. А будешь ты теперь «Профессор». Так тебя будут звать и знать на всех зонах Союза.

Новость о том, что какой-то пацан спас уважаемого вора «Бурого» от смерти в «Матросской Тишине», разлетелась по всем зонам. Мало того — сам «Бурый» назвал этого парня своим крёстным сыном. Правда, Мишка узнал об этом гораздо позже — когда пришёл срок прощаться с Трифон Иванычем перед этапом.

— Ты знаешь, «Профессор»… то есть Михаил Иваныч, — начал вор, глядя прямо в глаза Мише, — мне Бог не дал ни семьи, ни сына. Так уж у нас, воров, повелось испокон века. Но ты теперь, Миша, будешь мне считаться крёстным сыном. Да, ты мне жизнь спас, но это не главное. Я в тебе увидел человека с большой буквы «Ч». А это сегодня огромная редкость.

Он помолчал, будто подбирая слова, и продолжил:

— Так вот, сынок, где бы ты ни был — тебя везде примут как моего сына. А это дорогого стоит. Потом сам поймёшь, сам всё увидишь. На прощание скажу ещё вот что: я буду приглядывать за тобой в любой зоне — хоть в Магаданских сопках, хоть в Мордовских лесах. У меня везде есть свои глаза и уши. Так что иди по этапу с лёгким сердцем. Если что-нибудь понадобится — любая помощь, дай только знать. Помогу всем, чем смогу: деньгами — сколько надо, документами — в любую точку мира. Ты только дай знать.

— Ну, всё. Будь здоров. Прощаться не будем. Не поминай лихом, — в конце тихо добавил Трифон Иваныч.

— И тебе не хворать, крёстный. Постарайся поменьше налегать на чифир, побереги сердце, Трифон Иваныч, — ответил Миша.

Они крепко обнялись. Конвой повёл Мишу на пересылку, а дальше — этап. Куда лихая жизнь забросит…

Суд прошёл так, как Миша и ожидал: приговор был суровым. Бывшей жены в зале не было — это он сразу заметил и про себя подумал: «Слава богу, что Ольги здесь нет».

Михаил почти не слушал судью и прокурора, который в красках расписывал, как подсудимый Лебедев «зверски расправился» с ночными хулиганами. Вместо этого он пристально вглядывался в зал, где сидели «зрители» этого процесса.

Двоих мужчин он сразу почему-то приметил. Вроде обычные, одеты как все в 1984 году, но взгляды у них были такие, будто они запоминали Мишу навсегда. Да и лица — какие-то нерусские, «не наши».

А вот другая парочка показалась Михаилу странно знакомой.

В перерыве суда один из этих мужчин незаметно подошёл к Мише.

— Тебе привет, крестник, от крёстного «Бурого». Тебя будут сопровождать и охранять до самого места пребывания, куда бы тебя ни этапировали. Это приказ «Бурого».

Миша коротко кивнул и тихо бросил:

— Вон те два фраера у окошка — какие-то мутные.

Тот, кто говорил с ним, спокойно ответил:

— Мы их давно срисовали. Они через час сдохнут — после суда. Держись, браток. Нам пора отваливать. Судья присудил Михаилу тринадцать лет строгого режима. А тех двух подозрительных мужиков нашли в сквере недалеко от здания суда — на скамейке, зарезанными. Свидетелей, как обычно, не было.

После суда Михаила сразу отправили на этап. И что интересно: всю дорогу его не покидало чувство, будто кто-то невидимо опекает, прикрывает от любых неприятностей. В поезде, который вёз его и множество зеков в Сибирь, случился странный эпизод. Один зек ни с того ни с сего попытался наехать на Мишу — на пустом месте, без всякого повода. А наутро его нашли мёртвым на шконке. И опять — ни свидетелей, ни следов. Как будто и не было никого рядом.

А «Пельмень», о котором Миша когда-то говорил «Бурому», умер через неделю после суда — во сне. Врач прямо в камере сухо констатировал: кровоизлияние в мозг. «Бурый», услышав это, почесал затылок и тихо пробормотал себе под нос:

— Да, Мишаня… Ты не просто «Профессор»-химик. Ты ещё и мастер попадать в истории так, что вроде и пальцем никого не тронул, а глядь — через пару месяцев очередной трупешник.

Тем временем Михаила привезли не в Мордовские лагеря и не на Колыму, а в центральные леса Сибири. Зона стояла неподалёку от большой бурной реки — не Лены, не Енисея, но мощной, полноводной. Выше по течению высилась дамба, за ней раскинулось огромное водохранилище, а вокруг, на тысячу вёрст, — непролазная тайга. Побег здесь был равносилен смерти: через реку не перебраться — вода ледяная, в тайге неподготовленному человеку не выжить.

Зона встретила Мишу по-своему «приветливо». Он сразу пошёл к смотрящему, обозначился:

— Я «Профессор». Статья 105, срок — тринадцать лет.

Человек, сидевший на кровати, спокойно кивнул:

— Присаживайся. Мы знаем, кто ты, Миша. Меня зовут Валентин Петрович, погоняло моё — «Туз». «Бурый» отписал, чтобы к тебе относились с уважением, как к его крёстному сыну. Ты сам то, «Профессор», как думаешь жить? Может, к нам, к блатным, пойдёшь?

— Валентин Петрович, разрешите я вас так буду звать? Просто я и «Бурого» звал по имени-отчеству — как родители окрестили.

— Не возражаю. Даже понимаю, почему тебе так проще. Ты ведь, Михаил, не блатной, верно?

— Совершенно правы. С вашего позволения, я бы сначала огляделся, пожил немного. Жизнь сама всё по местам расставит. Но к «краснопёрым» я точно не пойду — это и без слов ясно.

— Миш, — спросил «Туз», — а правда, что ты на тюрьме «Пельменя» завалил, или людская молва брешет?

— «Пельмень», насколько мне известно, умер через неделю, когда я уже шёл по этапу. Тут, Валентин Петрович, какая-то неувязочка. Если нет больше вопросов, разрешите прилечь с дороги?

— Конечно, «Профессор». Твоя шконка готова ещё со вчерашнего. Извини, что утомил расспросами. Потом ещё наговоримся, — спокойно ответил «Туз».

Миша ушёл спать, а оставшиеся в бараке зеки принялись обсуждать новенького.

— Кто же он такой, этот малый, что сам «Бурый» крёстным отцом стал? — протянул зек по кличке «Шило».

— Не зря ему «Бурый» погремуху «Профессор» дал, — заметил «Шплинт». — Такие имена просто так не раздают.

— Да, — протяжно отозвался «Туз», — малый, видно, не простой. С другой стороны — пацан как пацан, каких тут сотни.

— Ты что, «Туз»! — встрял «Рыба». — Ты не слышал? Этот парень — физик, ядерщик какой-то. На зону попал почти случайно: завалил двух отморозков топором — и вот тебе тринадцать лет, как с куста.

«Туз» помолчал, потом подвёл итог:

— Значит, так: парень за себя постоять может. Никакой он не фраер-ботаник. Но, как сказал «Бурый», за ним надо следить и оберегать в оба глаза. Поняли, босяки?

— Конечно, — ответили все разом. — Против «Бурого» переть — проще себе могилу выкопать.

Миша проспал почти двенадцать часов. За это время ему принесли ужин, а потом и завтрак — всё стояло на тумбочке возле кровати. Время в зоне шло примерно так, как Миша и предполагал: первый месяц его никто не трогал. Он ходил по территории, присматривался, изучал порядки. И всё чаще замечал одну и ту же деталь: почти везде его сопровождали двое парней — держались на расстоянии, не приближались, но шли следом.

Однажды Миша подошёл к ним прямо посреди двора:

— Чёй-то вы за мной бродите?

Один из парней спокойно ответил:

— Ты, «Профессор», не тушуйся. Мы вроде как твоя охрана — от всяких барагозов.

Второй добавил, чуть прищурившись:

— Если что, в миг на пику посадим чёрта.

Миша кивнул, чуть склонил голову — и улыбнулся:

— Спасибо.

«Это всё мой крёстный», — подумал он, уходя.

Как-то раз, когда Миша проходил мимо лесопилки, его заметили зеки, работавшие там.

— Какой-то мелкий этот «Профессор», — протянул один, глядя вслед Михаилу. — И чего это сам «Бурый» взял его под крыло? Как-то странно.

— Мелкий, не мелкий, — возразил второй, — а двух чертей завалил за пару минут. Ты, «Рябой», не смотри на рост. Внешность всегда обманчива.

— Ты помнишь «Пельменя» с вологодской пересылки? Ну, мы там с тобой ещё чалились. Так вот этот, как ты говоришь, мелкий, отбуцкал «Пельменя», а тот через пару месяцев ласты склеил. А «Пельмень»-то был раза в три крупнее «Профессора».

— Ты прав, земеля, — протянул «Рябой». — Внешность и вправду бывает обманчива.

И правда, Михаил был среднего роста — метр семьдесят, размер одежды сорок шестой. Для своих двадцати пяти лет он выглядел почти как подросток. Только усы выдавали, что парень уже не мальчишка, а просто невысокий, крепкий мужичок.

В тот же день, когда Миша снова шёл мимо лесопилки, к нему подбежал зек:

— «Профессор», тебя в оперчасть «Кум» вызывает. Хочет с тобой поговорить.

— Хорошо, я уже иду, — спокойно ответил Миша.

В кабинете начальника оперчасти он представился по всей форме: статья, срок, фамилия, имя, отчество — всё как положено.

Начальника оперчасти звали Иванов Сергей Иванович. Он сразу предложил Мише присесть и заговорил без лишних предисловий:

— Я про тебя всё знаю, Михаил Иваныч. Знаю, что ты стал крёстным сыном «Бурого» и что он приказал по всем зонам с тебя пылинки сдувать. Я, в принципе, не против. Мне с «Бурым» ссориться — себе дороже. Хоть он и сидит в «Матросской Тишине», но в любой зоне может поднять бунт.

Он сделал паузу, будто давая Мише прочувствовать эти слова, и продолжил:

— Это, Миша, не два сожжённых матраса. По приказу «Бурого» вся зона встанет на рога — а это ЧП союзного масштаба. Мне такого не надо. Моя должность здесь, в этом медвежьем углу, мне дорога.

Немного помолчав, «Кум» сменил тон, стал почти доверительным:

— Ну ладно, хватит о грустном. Я в твоём деле вычитал, что ты — ведущий сотрудник ядерного института в Дубне.

Миша спокойно поправил:

— Бывший научный сотрудник, гражданин начальник.

— Ну да, да, бывший, — кивнул «Кум». — Но голова и мозги бывшими не становятся. Если ты физик-ядерщик, то это навсегда. Ну, согласись, Михаил.

Миша чуть наклонил голову, не отводя взгляда:

— А к чему вы клоните, гражданин начальник? Никак в толк не возьму.

— Понимаешь, Михаил, — начал опер, будто оправдываясь перед самим собой, — я в школе очень любил физику и химию. У нас даже кружок был — «Юный химик». Я туда бегал, как на праздник. А преподаватель всё твердил: «Тебе, Серёга, в институт надо поступать». Да куда мне из этой глуши выбраться? Видно, век мне коротать в этой зоне…

Он помолчал, потом продолжил уже деловым тоном:

— Я к чему всё это говорю. Ты, Михаил, в химии и физике умнее меня в несколько раз. Может, я небольшую лабораторию организую, а ты там будешь вроде как при деле. А то я вижу: второй месяц болтаешься по зоне. У меня порядок должен быть: кто здоров — тот работает.

Он чуть наклонился вперёд, будто хотел, чтобы Миша понял главное:

— Наезжать на тебя не могу — ты под защитой. Но и ты пойми: у меня своё начальство.

Миша спокойно кивнул:

— Да я не против, гражданин начальник. Мало того, я вас кой в чём даже поднатаскаю. Может, ещё поступите на заочный в физико-технический. У меня практика большая.

— Вот и договорились, — выдохнул «Кум», будто камень с души свалился. — А то я уж грешным делом думал, что ты, Лебедев, не согласишься.

— Да нет, гражданин начальник. Я же не урка какой-нибудь. Я простой инженер, который защищал семью и за это получил тринадцать лет строгача.

— Ну что теперь об этом говорить, — тихо сказал начальник оперчасти. — Дальше жить надо. Ты вот что, Михаил: напиши подробный список, что нужно для лаборатории — реактивы, колбы, всё, что тебе видней. Через пару-тройку дней я помещение выделю. Будем с тобой опыты ставить. Ты — по науке, я — на подхвате.

— Хорошо, гражданин начальник. Составлю список. Разрешите идти?

— Иди в свой барак. Скоро обед, — махнул рукой «Кум».

Миша вышел из оперчасти. Его уже ждали двое парней — та самая охрана.

— Где сейчас «Туз»? Надо поговорить, — коротко спросил Миша.

— Так у себя в бараке, где ему ещё быть, — ответил один из парней.

В бараке у «Туза» всё было как обычно: на кроватях сидели зеки, курили, тихо переговаривались. Но стоило Мише сказать: «Валентин Петрович, надо с глазу на глаз, без свидетелей», — как все молча встали и вышли. Никто не задавал вопросов: если «Профессор» просит приватного разговора, значит, дело серьёзное.

Когда дверь закрылась, Миша сел напротив «Туза» и спокойно, без суеты, рассказал:

— Только что от «Кума». Он базарит, что я по зоне слоняюсь без дела. Предложил создать химическую лабораторию, чтобы я не маячил зря у всех на глазах. Я согласился. И на это есть причины. Неприятности воровскому обществу не принесу, а вот пользу, возможно, точно принесу. Пока не знаю, как именно, но придумаю. Прошу, Валентин Петрович, не мешайте. Чувствую, из этой канители выйдет толк.

«Туз» чуть прищурился:

— Так, «Профессор», ты в этой лаборатории и бомбу сделать можешь.

Миша чуть скривил лицо — не от страха, а от лёгкой усталости от этих вечных подозрений:

— Валентин Петрович, бомбу я и на коленке сделаю. Тут открываются перспективы побольше.

— Ладно, — после паузы кивнул «Туз». — Мути, колдуй. Я не против.

Почему Миша так спокойно бросил про «бомбу на коленке»? Всё просто. Это как если бы повар из Кремлёвской столовой вдруг оказался у тебя на кухне и начал творить блюда, о которых ты и слыхом не слыхивал. Для него это — привычное дело, почти игра. Так и Миша: из самых обычных вещей мог сделать что угодно. Не потому что хотел зла, а потому что был профессионалом. А профессионал делает своё дело почти шутя.

Миша составил подробный список и передал его «Куму». Через несколько дней они вместе осматривали новое помещение.

Оглядев комнату, Миша сдержанно кивнул:

— Не Московский университет, конечно. Но я думал, будет хуже. А так — более-менее. Можно сказать, неплохо.

— Старался. Как для себя, — чуть смущённо ответил «Кум».

— Так для тебя и для меня, Сергей Иваныч. Ты всё это и приобрёл, — улыбнулся Миша. — Не для чужого же дяди.

Тут и сам «Кум» не сдержал улыбки.

Кстати, Иванов Сергей Иваныч был чуть постарше зека Лебедева: Мише тогда стукнуло двадцать шесть, а начальнику оперчасти — тридцать.

С тех пор Миша пропадал в лаборатории целыми днями. Когда к нему заглядывал «Кум», он с жадностью погружался в процессы, которые ему объяснял Миша. Задачи были примерно на уровне второго курса института — не запредельно сложные, но и не простые. Правда, Миша нарочно подсовывал ему чуть более запутанные варианты: пусть ковыряется, пусть чувствует, что учится. А сам тем временем продолжал дело, которое они не успели закончить с профессором Никитиным в Дубне. Одного забрала смерть, другого — зона.

Оборудование, конечно, и близко не стояло с тем, что было в институте, но Миша пошёл другим путём — проще и элементарнее. Все формулы реакций он держал в голове, а на бумаге оставлял лишь наброски. Это были не полноценные записи, а обрывки мыслей: умные формулы, обрывавшиеся на самом интересном месте. Не всякий учёный-химик сразу разберёт такой почерк.

Иногда «Кум» спрашивал:

— Лебедев, а над чем ты сейчас работаешь?

Миша потягивался, разминая затёкшую спину, и спокойно отвечал:

— Да над старой работой. Хочу сделать сельскохозяйственный препарат для повышения урожайности. За такой препарат, гражданин начальник, Ленинскую премию обещали тому, кто его изобретёт.

— Ну и как успехи?

— Да никак, — делал Миша вид раздосадованного человека. — Только на полпути. Ещё пыхтеть и пыхтеть.

На этом расспросы «Кума» обычно заканчивались, чему Миша в душе был только рад: накидал современной теории, тот поверил — и ладно. Теперь хоть не будет слишком уж приставать.

Как-то раз, направляясь к лаборатории, «Кум» заметил двух крепких зеков, сидевших на скамейке у самого входа.

— А вы что тут делаете? — спросил он.

Оба встали. Один коротко ответил:

— На работе. Охраняем «Профессора».

«Кум» только головой помотал:

— Ну-ну… Прямо какой-то неприкасаемый ваш «Профессор».

Однажды вечером «Туз» позвал Мишу к себе. Когда тот пришёл, в бараке уже сидели несколько зеков — на койках по обе стороны. Атмосфера была не то чтобы враждебная, но внимательная: все ждали, что скажет «Профессор».

— Ну, как дела, «Профессор»? Что можешь сказать? — спросил «Туз».

Миша чуть пожал плечами:

— В творческом процессе, Валентин Петрович. Ищу то, что нам всем нужно.

— И как долго ты будешь это искать? — вклинился зек по кличке «Рыба».

Миша посмотрел на него спокойно, без раздражения:

— Как тебе сказать, «Рыба»… Чтоб было всем понятно: вот бабе, чтоб родить, надо девять месяцев носить ребёнка. Она же не может родить через две недели после того, как залетела. Так и у меня: надо провести тысячу опытов, чтобы получить тот результат, который нужен. Время требуется.

В бараке повисла короткая тишина — будто все вдруг услышали не просто тюремную болтовню, а что-то серьёзное. Потом «Туз» кивнул:

— Ладно. Время так время. Но чтоб без фокусов, понял? — Да кстати, «Профессор», — задумчиво протянул «Туз», постукивая пальцами по колену, — у нас тут уже третий год сидит один странный пассажир. Вроде китаец. Тихий, смирный, ни с кем не контачит. Может, привести его к нам, познакомишь? Ты только скажи — я мигом всё устрою.

— Спасибо, Валентин Петрович, — спокойно ответил Миша, — но я сам к нему пойду. Сам познакомлюсь.

Нары китайца и правда стояли в самом дальнем углу барака — будто он специально выбрал место, где его никто не тронет. И его действительно не трогали: он никому не мешал, и потому все оставили его в покое.

Миша подошёл к кровати, поздоровался и жестом попросил разрешения присесть на край. Китаец чуть наклонил голову:

— Я не против.

Присев, Миша спросил:

— Ты по-русски понимаешь? Наш язык знаешь?

Китаец посмотрел на него из-под густых бровей и тихо ответил:

— Да, я знаю русский. И я знаю, что ты, Михаил, занимаешься благородным делом. Хочешь спасти планету от уничтожения.

Они говорили едва слышно, почти шёпотом — так, что ни один лишний слух не мог долететь до чужих ушей. Миша замер, в глазах мелькнуло удивление:

— Кто ты… Откуда ты про всё это знаешь?

— Вот ты в своих формулах мастер, каких поискать надо, — так же тихо произнёс китаец. — А я в своём деле мастер. Чтобы ты понял: все мысли летают над нами, как птицы. А я умею ловить этих птиц. Меня двадцать лет этому учили — в Тибете, в Китае. Так что мы с тобой, получается, два мастера. Только наши направления плывут по разным рекам этой жизни.

— А как же тебя сюда занесло? — негромко спросил Миша. — Где Тибет, а где лагерь в центре сибирской тайги…

— Это долгая история, — спокойно сказал китаец. — Я как-нибудь расскажу. У нас с тобой теперь много времени.

— Ты так говоришь, — задумчиво произнёс Миша, — будто всё знаешь наперёд. Или я ошибаюсь?

— Ты правильно меня понял, Михаил. Когда я медитирую, ухожу в транс с помощью своих упражнений, я могу немного заглядывать в будущее.

Миша подался вперёд, не скрывая любопытства:

— И это трудно? Как ты это делаешь?

— Со временем я научу тебя этому ремеслу. Но ты, Михаил, никогда не сможешь научить меня своим формулам — я просто не смогу этого понять.

После этих слов они оба едва заметно улыбнулись.

— Как тебя зовут? — спросил Миша. — Ты про меня почти всё знаешь, а я даже имени твоего не знаю.

— Можешь звать меня Хунсэ. Или проще — Красный. Это одно и то же на нашем языке. Как тебе удобнее.

— А это не обидное слово? — уточнил Миша. — Если я буду звать тебя Красный?

— Нет. В монастыре, в Тибете, меня звали Красный Змей. Это длинное имя, и по-китайски ты всё равно не выговоришь. Зови просто Красный — я не обижусь.

Тут прозвучал сигнал «отбой». Все потянулись к своим кроватям, чтобы не нарушать режим.

Утром Миша подошёл к «Тузу»:

— Спасибо, Валентин Петрович, что подсказал про китайца. Он нам очень пригодится в будущем. Береги его, как зеницу ока.

«Туз» нахмурился — он ничего не понимал, но не хотел показывать слабость перед остальными:

— Хорошо, «Профессор». Тебе видней. Только ты хоть растолкуй: что ты там мутишь в своей лаборатории и на кой чёрт тебе этот китаец?

Миша чуть прищурился:

— Потерпи немного, «Туз». Скоро сам всё узнаешь и сам поймёшь. Тебе ещё десятку сидеть, мне — двенадцать, да и Красному тоже одиннадцать лет париться. Вот и кумекай своей головой. Больше пока сказать не могу. Рано.

И, не дожидаясь ответа, он ушёл.

К «Тузу» тут же подсели «Шило», «Шплинт» и «Рыба». Почти в один голос они заговорили:

— Слышь, «Туз», а ведь «Профессор» на рывок собрался. Вот только когда… И не кинет ли он нас с побегом?

«Туз» резко дёрнул плечом:

— Да вы чего?! «Профессор» — правильный фраер, хоть и не блатной. Если сам «Бурый» ему верит, то вы, сявки, у тухните и не пылите зря.

Зеки, кто в спортивных штанах, кто в трусах, но все в майках, из-под которых выглядывали пёстрые татуировки, переглянулись.

— Ну, тебе видней, «Туз», — протянул один из них. — Ты же смотрящий зоной. Ты же бугор. Михаил ушёл в лабораторию, как всегда, ровно и без суеты. Но он точно знал: после обеда у него будет разговор с Красным Змеем. И этот разговор должен был стать чем-то большим, чем просто обмен тайнами.

А тем временем на «большой земле», далеко от сибирской тайги, жизнь шла своим чередом. В Москве проходило очередное собрание по вопросам ядерной энергетики. Докладчик из ядерного центра в Дубне говорил о текущих достижениях — сухие лозунги, аккуратные цифры, ничего лишнего. Всё звучало так, будто ничего важного не происходит.

Когда собрание закончилось, к докладчику подошёл куратор института из КГБ — спокойный, сдержанный, с тем особым взглядом, который будто считывает даже невысказанные мысли.

— А над чем прорывным вы сейчас работаете, Антон Сергеевич? — спросил он вроде бы небрежно, но в этой небрежности чувствовалась стальная хватка.

Докладчик, Антон Сергеевич, лишь пожал плечами:

— В данный момент прорывных линий нет. После того как умер профессор Никитин и посадили его сподвижника, очень перспективного сотрудника Лебедева Михаила, всё будто застыло.

— Я что-то слышал об этом деле, — кивнул полковник. — Тот случай с топором…

— Да, это был наш Михаил Лебедев. Зарубил двух грабителей. И, честно говоря, правильно сделал: за его спиной в квартире были жена и грудная дочка.

Полковник чуть наклонил голову, не показывая эмоций:

— Но я спрашивал не про само дело. Я спрашивал про их работы. Чем они занимались?

Антон Сергеевич помолчал, будто подбирая слова, чтобы не сказать лишнего и не упустить главного:

— Товарищ полковник, про их разработки почти никто не знал. Так, краем уха все слышали, что Никитин и Лебедев экспериментировали над чем-то вроде ядерного противоядия. Если говорить совсем простым языком: они пытались сделать так, чтобы после ядерного взрыва вместо радиации в воздухе появлялся чистый кислород. Он бы растворялся в атмосфере и не причинял вреда — только пользу. Звучит как фантастика, но у них были реальные расчёты.

Чекист слушал внимательно, не перебивая, не моргая почти. Когда Антон Сергеевич закончил, полковник заговорил жёстко, приказным тоном:

— Записи этих опытов остались? Вы хоть представляете, что будет, если эти наработки попадут в иностранные разведки?

— Извините, товарищ полковник, — тихо ответил сотрудник института. — После смерти Никитина и ареста Лебедева в их лаборатории случился пожар. Все бумаги и наработки сгорели. В тот день мы хоронили профессора… Как-то было не до документов.

Он снова вздохнул, и в этом вздохе была не просто усталость, а горечь от потери чего-то важного:

— Мы писали письма в областную прокуратуру, просили пересмотреть дело Лебедева. Такие «золотые мозги» — и в тюрьме… Но на наши обращения не было никакой реакции. А где сейчас Михаил — никто не знает.

Полковник медленно кивнул, будто фиксируя каждое слово, и произнёс ровно:

— Понятно. Держите меня в курсе, если всплывут какие-либо упоминания об этих разработках. Даже самые незначительные. И, не добавив больше ни слова, он развернулся и ушёл по коридору, оставляя после себя ощущение, что ничего не забыто и ничего не прощено. — Ничего, я найду этого Лебедева, — процедил полковник КГБ, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Все зоны перетряхну, но найду.

С этого разговора начались его активные поиски. Полковник быстро выяснил, что по лагерям сидит двести тридцать четыре Михаила Иваныча Лебедева, и большая половина из них подходит по возрасту.

— Да уж, — пробормотал он себе под нос. — Больно много на Руси Лебедевых. Хорошо, что он не Иванов — их бы было тысячи.

Все ниточки вели в Мордовию — в огромный узел из лагерей, где следы терялись, будто растворялись в холодном северном воздухе.

«Ну что ж, — думал полковник. — Придётся ехать на место. В Мордовию. Там, среди этих зон, и надо искать».

А за тысячи километров от Москвы, в штабквартире ЦРУ, разворачивалась совсем другая сцена.

— Господин Крек, разрешите войти? — спросил вошедший.

— Да, Сэм, проходи. Докладывай, что там в России с нашей операцией.

Сэм Олд, куратор операции «Уничтожение ума», коротко кивнул и начал:

— Операция прошла частично положительно. Поясню: профессор Никитин мёртв. А его правая рука, тот самый Лебедев, с которым они вели все эксперименты, — сейчас в советских лагерях. И, судя по сроку в тринадцать лет, вряд ли выйдет оттуда скоро.

Крек нахмурился:

— Конечно, было бы лучше ликвидировать Лебедева ещё там, на квартире. Тогда я был бы уверен на сто процентов, что их замыслы канули в небытие. Но раз он в лагере… Хорошо бы ктонибудь его там навестил. По нашей просьбе.

— Мне бы спокойней спалось, Сэм, если бы я знал, что Лебедев мёртв.

— Господин Крек, босс, это в принципе можно попытаться сделать, — осторожно ответил Сэм. — Но в Союзе очень сильная уголовная структура. Внедриться со стороны почти невозможно. Малейшая ошибка — и, как говорят в России, посадят на перо.

— Что значит «посадят на перо»? — нахмурился Крек.

— Босс, это значит, что чужого человека просто зарежут. Без суда, без объяснений. Просто посадят на перо, — почти равнодушно пояснил Сэм.

Тем временем в Советском Союзе жизнь шла своим чередом. Ольга спустя время вышла замуж, сменила фамилию. Её новый муж оказался неплохим человеком — простой инженер, работал на заводе. Таких семей были миллионы, и в этом была своя тихая обыденность.

Дни складывались в недели, недели — в месяцы. Полковник методично искал Лебедева по всей Мордовской области, обходя зону за зоной. А иностранные спецслужбы тем временем пытались подкупить и внедрить своих людей в уголовную среду, чтобы добраться до Михаила.

Но «Бурый» действительно держал руку на пульсе. Малейшее упоминание о «Профессоре» — и любой разговор, начатый не с теми людьми, заканчивался одинаково: перо в бок. Утром в камере — хоть в «Крестах», хоть в «Бутырке» — находили труп очередного любопытного бедолаги.

Наступила зима. Холод пробирался даже сквозь толстые стены бараков, оседал инеем на решётках и стыл в углах. Михаил по утрам уходил в лабораторию: там было чуть теплее, и среди колб, пробирок и старых тетрадей он чувствовал себя почти как дома. До обеда он работал, а после всегда шёл к Красному.

Китаец учил его премудростям восточной медицины — как лечить себя почти от любых болезней, как освобождать разум от негатива и погружаться в медитацию. Поначалу у Миши ничего не получалось: он не мог удержать позу, мысли скакали, а тишина внутри никак не наступала.

— Ничего, Миша, — тихо говорил Красный, касаясь пальцами нужных точек на его теле и голове. — Сейчас я немного помогу. Расслабься. Ты увидишь незнакомые образы — не пугайся. Это просто дорога, которую нужно пройти.

Однажды, когда Красный нажимал на эти точки, Миша, сидя в позе лотоса с закрытыми глазами, вдруг тихо произнёс:

— Красный, я вижу незнакомые горы. Очень большие, со снежными верхушками… Что это?

— Это, Михаил, твоя душа или разум — как тебе ближе — сейчас находится на Тибете. Чуть в стороне от моего монастыря. Ты путешествуешь по разным сторонам света: вот ты здесь, в Тибете, а через минуту заходишь в мой монастырь, где я прожил больше тридцати лет. А теперь возвращайся в своё тело. В нашу действительность.

Миша открыл глаза. Перед ним сидел Красный и улыбался:

— Пока ты можешь «гулять» по будущему только с моей помощью. Но скоро сможешь заглядывать туда сам. Завтра продолжим занятия. И знаешь, мне отчего-то кажется, что уже завтра ты сможешь предсказать ближайшее будущее.

— А ты сам, Красный, видишь ближайшее будущее? — спросил Миша.

Красный повёл плечами:

— Хочу, чтобы ты сам это увидел.

В зоне к Мише почти никто не лез. «Ковыряется “Профессор” со своими пробирками — какое нам дело? Всё равно мы в этом ни черта не шарим». Только Иванов, начальник оперчасти, заходил в лабораторию пару раз в неделю — позаниматься опытами. Ему это нравилось, хоть времени и не хватало.

Каждый раз Миша подбадривал его:

— Всё нормально, гражданин начальник. Вы уже можете считать себя второкурсником института прикладной химии. Так держать.

Иванову было приятно, а Мише — тем более: опер не совал нос в его настоящие дела. Да и даже если бы совал, всё равно ничего бы не понял.

Наступил следующий зимний день. После завтрака Миша не пошёл в лабораторию.

— Да хрен с ними, с этими опытами, — пробормотал он себе под нос. — Из головы они никуда не денутся.

Его манило новое, неизведанное: возможность заглянуть в будущее и, если получится, не сделать там ошибок.

Китайца он нашёл в их укромном месте — под навесом: две деревянные стены, крыша, скамейка. Перед ними лежала заснеженная площадка, а рядом высился огромный сугроб.

Миша хотел что-то сказать, но Красный опередил его:

— Посмотри, сколько снега навалило. Теперь смотри на этот белый снег. Потом закрой глаза и думай только о снеге. Видения сами придут. Рассказывай, что видишь.

Сидя на скамейке с закрытыми глазами, Миша сначала говорил спокойно, почти равнодушно:

— Вижу очень снежную зиму. Снега навалило как никогда. Вижу весну — тёплую, бурную…

А потом голос его дрогнул:

— Учитель, я вижу наводнение. Очень большое. Прорвало дамбу выше нас по течению. Нашу зону практически всю смыло страшным потоком. Очень много трупов… И ещё больше пропавших без вести.

Он резко распахнул глаза:

— Это правда? То, что я сейчас видел?

— Правда, Миша, — спокойно ответил Красный. — Этой весной будет сильнейшее наводнение. К нему нам придётся подготовиться.

— А люди, которые утонут… Тебя это не волнует? — голос Миши сорвался на крик.

— Это было написано ещё до их рождения. На их страницах жизни, — так же ровно произнёс Красный.

— И что, ничего нельзя изменить? — не сдавался Миша.

— Нет. Ты ведь не сможешь поменять ночь на день. Всё это написали до нас те, кто составлял мироздание. Мы лишь идём по пути, который начертили те, кто выше нас.

После короткой паузы китаец добавил:

— Но ты не о том думаешь, Михаил. Ты не увидел среди умерших нас с тобой. Значит, надо готовиться. Желательно начинать уже с марта.

Он показал на большие кучи брёвен:

— Скажи «Тузу», пусть на крыше лесопилки положат брёвна для плота. И пусть сделают четыре плота вон там. Возможно, кто-то спасётся. Только пусть делают так, чтобы охрана ничего не заподозрила.

— А ещё постарайся придумать световые минигранаты. Чтобы стрелять ими из рогатки, — закончил Красный.

Удручённый, Миша вернулся в лабораторию и принялся за работу. Он понимал: если после потопа придётся уходить по тайге, шуметь нельзя. Иначе привлекут внимание, а это смерти подобно. Остаётся добывать еду бесшумно.

Через неделю он придумал и сделал гранаты размером с пуговицу. Световая волна ослепляла на пару метров — этого хватало, чтобы на мгновение обездвижить птицу или зверя. Дальше — дело техники: быстрый удар, точный разрез. Если это кабан — вскрывают брюхо. Если птица — хватает одного движения.

Рогатку Мишка сделал сам — быстро, привычно, будто руки помнили всё с детства. А детство его прошло не за экраном, а в лесу: они с пацанами стреляли из рогаток в дроздов, а потом жарили их на костре. Картошку подкапывали на чужом огороде, соль держали в спичечном коробке — и вот он, ужин. Благодать. Что ещё надо пацану в шестьдесят третьем, при «Никите»? Ни одна «собака» из ребят тогда не болела.

Убирая минигранаты в непромокаемый мешочек, Миша на секунду замер, погрузившись в далёкое прошлое. Потом тихо хмыкнул:

— Да, было времечко…

После этого он нашёл «Туза» и, уведя в сторону, заговорил без предисловий:

— Валентин Петрович, в марте пусть твои доверенные ребята на кучах брёвен спрячут как можно больше верёвки и канатов. Это очень важно. Весной будет большой кипишькипиш — сам потом увидишь. Считай это почти приказом. Я хочу спасти тебя и твоих бродяг. Всё понял?

«Туз» нахмурился:

— Слышь, «Профессор», ты чего в приказном тоне? Как-то это не по понятиям.

Миша посмотрел на него твёрдо, без злости, но так, что спорить расхотелось:

— Весной будет не до блатных понятий. Я твою жизнь хочу спасти, а ты передо мной пальцы гнёшь. Делай, что говорю. Ты знаешь, я вам зла не желаю.

«Туз» помолчал, потом кивнул:

— Понял, «Профессор». Всё будет пучком. Но откуда ты про это знаешь?

— Даже если скажу, Валентин Петрович, ты всё равно не поверишь. Лучше делай, что говорю. Бог даст — мы с тобой живы останемся.

И, не дожидаясь ответа, Миша ушёл на свои нары.

Время шло. Миша сделал больше тридцати минигранат — каждая размером с пуговицу от пальто. Спрятал их в надёжном месте. На лесопилке тем временем зеки незаметно подняли на плоскую односкатную крышу пару десятков брёвен. Там же, под настилом, спрятали канаты и верёвки. Оставалось только ждать весны.

А весна уже подбиралась всё ближе. В марте солнце стало греть сильнее обычного — это было видно по капели с крыш и по тому, как быстро оседал снег. К концу апреля он почти сошёл. Из леса по оврагам побежали ручьи, стекая в сибирскую реку и в водохранилище выше по течению. Вода прибывала стремительно, будто торопилась.

Тем временем полковник КГБ методично шерстил зоны Мордовии. В те годы не было компьютеров, а телефонная связь работала с перебоями: упадёт где-нибудь в тайге на линию сосна или ель — и несколько дней сидишь без связи. Полковник рыл землю рогом, но дело двигалось медленно. Зато он точно знал: Лебедева нет в мордовских лагерях. Его этапом отправили дальше — вглубь тайги, туда, где тоже стояли лагеря.

Время неумолимо катилось к разгару весны. И вот уже кончился март, и даже в глухой тайге солнце пригревало всё сильнее.

Однажды после утреннего развода к Михаилу подошёл Красный:

— Миша, у нас всё готово? Карта, компас, продукты на пару недель?

— Да, Красный. Ещё неделю назад всё приготовил и спрятал в надёжном месте.

— А скоро начнётся наводнение?

— Завтра ночью, — тихо ответил Красный. — Я разбужу тебя в три часа. Мы должны быть на крыше лесопилки до четырёх утра — уже со связанными плотами.

— Надо предупредить зеков, — предложил Миша.

Красный чуть поморщился:

— Это твоё дело. Но я бы не стал. Они ненадёжные люди: при первой возможности продадут тебя ради своей выгоды.

— Я всё равно скажу «Тузу». Пусть готовит плоты, когда начнётся наводнение. Хоть совесть будет чиста.

Миша снова встретился с «Тузом». Они долго разговаривали в стороне — это заметили многие.

— «Туз», завтра ночью, часа в четыре, ты со своими корешами и с едой должен уже вязать плоты там, где спрятаны канаты. Меня не ищи — я буду рядом.

— Неужели всё так серьёзно, «Профессор»?

— Серьёзнее, чем ты думаешь.

«Туз» вздохнул, будто на плечи ему легло что-то тяжёлое:

— Если что с тобой, Мишаня, случится — с меня «Бурый» башку снимет. Он за тебя слово держал.

— Давай сначала переживём эти пару дней. Если останемся в живых, я дам весточку о себе. Не волнуйся.

День тянулся как обычно: светило весеннее солнце, на лесопилке зеки пилили брёвна. Всё было как всегда, но над зоной висела странная тревога — будто воздух стал гуще. Зеки сбивались в кучки возле курилки, говорили шёпотом, чтобы никто не слышал. Со стороны было видно: они что-то замышляют. Это не укрылось от пристального взгляда «Кума».

Зайдя в лабораторию, «Кум» остановился у двери и спросил:

— Лебедев, ты ничего не замечаешь? Зеки себя ведут странно. Как будто в массовый побег собрались.

Миша, не поднимая глаз от колб, вздохнул:

— Да это всё весна, гражданин начальник. При виде тёплого солнышка каждый зек мечтает о свободе. Только мечты эти несбыточные.

«Кум» хмыкнул:

— Вот-вот, несбыточные. Отсюда бежать практически невозможно. На тысячи километров — непроходимая тайга. Верная смерть.

— Ваша правда, гражданин начальник, — покачал головой Миша. — Верная смерть.

— Ну ладно… Ты тут надолго?

— Поковыряюсь ещё немного. До обеда точно. Никак не получается: не соединяются элементы, которые мне так нужны, — пробормотал Миша, склонившись над столом.

«Кум» улыбнулся:

— Колдуй, колдуй.

И ушёл к себе в кабинет.

Оставшись один, Миша доделал ещё три десятка минигранат. Про себя он бормотал:

— Запас ношу не тянет… Сколько мы с Красным будем идти по тайге до самой китайской границы? Полгода, а может, и год. Обходить придётся все населённые пункты, чтобы ни одна собака нас не видела. А то опять зона. И неизвестно, где будет эта зона: может, на краю света, на Колыме или на Новой Земле. Оттуда точно не сбежишь.

Время до обеда пролетело незаметно. После обеда Миша и китаец, как всегда, ушли в свой закуток. В этом давно не было ничего необычного: они уединялись уже полгода, и к этому привыкли все — и зеки, и охрана. Сидят себе, болтают, режим не нарушают — ну и ладно. Эту версию заранее подготовил Красный: мол, сидят, базарят о своём, у всех на виду. Никто уже и не обращал на них внимания.

Солнце после обеда поднялось в зенит и грело так, будто старалось напоследок согреть эту грешную землю.

На вышке скучал охранник. Он осматривал территорию зоны привычным, равнодушным взглядом: вот бродят зеки, вот курилка, вот лесопилка. Он видел это изо дня в день, и всё давно стало фоном.

Повернувшись, он глянул за забор, в лес. Сначала пробежала стая зайцев, а через минуту — ещё какие-то местные звери, все вниз по течению реки.

— Чокнулись, что ли? — пробормотал охранник, думая своим «восьмиклассничьим» умишком.

Он и не догадывался, что звери почуяли беду задолго до людей. Они уже спасались бегством.

Наступил вечер: ужин, вечерняя поверка, отбой. В бараке погас основной свет, остался только дежурный у входа. Большинство зеков уснули после трудового дня, но подельники «Туза» не могли заснуть. Они ждали.

В три часа ночи Красный тихо разбудил Михаила:

— Пора.

Миша бесшумно подошёл к «Тузу» и прошептал:

— Поднимай ребят. Идите вяжите плоты на кучах брёвен.

— А ты? — так же шёпотом спросил «Туз».

— Я буду рядом. Я тебе уже говорил: не думай обо мне. Думай, как спасти себя и свою братву.

Они тихо разошлись. Основная группа двинулась к брёвнам, а Миша и Красный бесшумно взобрались на крышу лесопилки и начали вязать свой плот.

«Туз» со своими подельниками вязали плот шириной в восемь брёвен — чтобы поместилось как можно больше людей. А Миша и Красный делали плот узкий, всего в четыре бревна.

Миша хотел было возразить, но Красный остановил его коротким жестом:

— Нам с тобой ещё нужно будет пробираться до реки между стволов деревьев. Узкий плот — единственный шанс пройти.

С крыши лесопилки Миша и Красный видели, как зеки вместе с «Тузом» вяжут большой плот. А вот самих героев снизу не было видно — Миша понял это по тому, как «Туз» то и дело озирался по сторонам, будто пытался разглядеть что-то в темноте.

Рассвет ещё не наступил. Лишь едва заметное просветление легло на востоке, когда издалека, со стороны дамбы, донёсся странный звук — будто сама земля глухо застонала. Это был шум воды, и он стремительно нарастал.

— Началось, — тихо произнёс Красный. — У нас меньше часа до полного наводнения.

И ровно, как и предсказывал китаец, в четыре утра на зону из леса хлынул огромный поток. Волна, смывшая дамбу, была выше десяти метров — настоящая силища, которая сметала всё на своём пути.

Бараки высотой в шесть метров уходили под воду стремительно, будто их втягивало в бездну. Административные здания скрылись под водой за какие-то полчаса. Из окон, из-под самой поверхности, выныривали люди — зеки и охрана вперемешку. Тех, кто не утонул сразу, подхватывало сильнейшее течение и уносило вниз, в глухую тайгу.

Оба плота удержались на воде. Но судьба их оказалась разной. Плот, который вязали зеки, через полкилометра начал застревать между стволами деревьев. Под напором потока он постепенно разваливался, треща и кренясь.

Нашим героям повезло больше. Их узкий плот — всего в четыре бревна — ловко огибал препятствия. Миша и Красный стояли по краям, отталкиваясь от стволов, изо всех сил работая руками, чтобы удержать курс. Они не обращали внимания на крики о помощи, которые неслись позади. Сейчас главное было выйти на чистую воду.

Когда они наконец вырвались на просторы реки, только тогда обернулись. Но там, хоть и было далеко, они ясно видели: зоны больше не существовало. Её смыло начисто, будто корова языком слизала. Между деревьями теперь плескалось что-то вроде лесного озера.

Течение несло их всё ниже и ниже. За несколько часов бешеный поток протащил плот больше чем на двести километров.

Когда встало солнце, сила реки чуть поутихла, но она по-прежнему оставалась бурной и опасной.

— Скоро будем причаливать! — крикнул Красный, перекрывая шум воды. — Приготовься! Вон туда, в заводь — там спокойнее!

Они подвели плот к более-менее тихому берегу, выбрались на сушу и, едва держась на ногах от усталости, развели костёр, чтобы поесть и набраться сил.

Миша, отпив чаю из кружки, наконец спросил:

— Почему мы остановились? И как ты думаешь, Красный, остался кто-нибудь в живых, кроме нас?

Китаец помолчал, глядя на пламя, и ответил:

— На первый вопрос: нам нужен отдых. Мы должны распределить силы на долгий путь, иначе загоним себя в первые же дни.

Он сделал паузу, потом продолжил:

— На второй… Честно говоря, я не знаю. А если быть до конца честным — мне наплевать. Даже если кто-то и выжил, тайга его доберёт. Мы с тобой выживем. А те, кто сейчас ещё жив, умрут плохой смертью.

Миша посмотрел на него:

— Ты жестокий, Красный.

— Нет, Миша. Я скорее прямолинейный. Дело не в жестокости. Просто посмотри: мы с тобой основательно готовились к побегу. Через неделю у нас кончится тушёнка, и мы начнём добывать пищу в тайге — твоими гранатами. А они? О чём они думали, собираясь в побег? Что их встретят приятели через пару дней и накормят? Нет. Это не жестокость, Миша. Это реальность. Кто-то кидается в истерику, размазывает сопли. А кто-то холодно и реально смотрит на весь путь, который нам предстоит пройти.

Перекусив и немного остыв от бешеной гонки по реке, Миша и Красный развернули карту. Бумага была потрёпанной, местами протёртой на сгибах, но линии и названия оставались читаемыми.

— Нам с тобой, Миша, надо пройти по реке километров пятьсот, — сказал Красный, водя пальцем по извилистой синей линии. — Через каждые двести будем делать привал. Но эти пол тысячи желательно пройти за сутки. Тогда у нас появится шанс, что нас искать не станут. Пусть и враги, и твои друзья думают, что мы погибли в наводнении. Я уверен, многих не найдут ещё несколько дней. А звери… звери «подчистят» наши следы. Съедят тех утопленников, кого вода разбросала по тайге. Я, по крайней мере, на это надеюсь.

Миша помолчал, вглядываясь в крошечные значки на карте, будто там можно было разглядеть их будущее.

— Дальше река более-менее спокойная, — наконец произнёс он. — Мы всё-таки на воде. Может, придумаем что-нибудь насчёт рыбалки? Всё-таки еда. А когда сойдём с воды, тогда будем пользоваться моими гранатами.

Красный улыбнулся — впервые за долгое время по-настоящему, без напряжения:

— Хорошая мысль. Я что-нибудь придумаю. А ты, для учёного, неплохо варишь головой.

Пока Миша собирал скарб, укладывая вещи так, чтобы на плоту ничего не мешало и не скользило, Красный быстро смастерил нечто вроде блесны: привязал к верёвке кусок жести, обточенный до блеска, и закрепил её на конце плота.

Они снова двинулись по течению. Река теперь казалась чуть спокойнее, но всё ещё строптивой — то подталкивала плот вперёд, то пыталась развернуть боком, швыряя на скрытые под водой коряги.

Спустя час на самодельную блесну попалась приличная рыба. Потом ещё одна. Красный только усмехался:

— Видишь, вода сама кормит, если не торопиться и смотреть по сторонам.

Так они плыли, пока не добрались до следующего пункта, который китаец заранее отметил на карте.

Мимо проплывали девственные леса — ни следа тропы, ни дымка от костра, ни просеки. Солнце стояло в зените и грело прямо в макушку. Если бы не шум реки, можно было бы подумать, что они попали в райский сад, куда ещё не ступала нога человека.

От места побега до границы, к которой они держали путь, лежали тысячи километров. И никто из них не знал, что через пару дней им придётся столкнуться с нежеланными попутчиками. Но это случится только после двух привалов и пары ночей под открытым небом.

Через день, другой беглецам пришлось разобрать плот по брёвнам и затопить их по одному — так, чтобы не осталось ни следа, ни намёка на присутствие человека. Дальше путь лежал пешком. Они обходили непроходимые болота, где земля пружинила под ногами и хлюпала на каждом шаге, и, разумеется, все населённые пункты — даже крошечные лесные посёлки, где любой незнакомец сразу бросался в глаза. 

План по реке они выполнили точно, как и намечали: почти пятьсот километров остались позади.

А в это время полковнику, который всё ещё кружил по мордовским лагерям, пришла телефонограмма: «Заключённый Лебедев Михаил Иванович находится в лагере № 13.24. Сообщаем, что вчера там прорвало дамбу выше по течению; лагерь смыло в тайгу. Очень много погибших и без вести пропавших».

Полковник пробежал глазами текст, медленно отложил листок и тихо произнёс:

— Ну вот… приехали. Все поиски — коту под хвост.

Но тут же покачал головой, будто отгоняя усталость:

— Как ни крути, а ехать туда и досконально проверить надо. Пока не найду хотя бы труп — не успокоюсь. А там ведь полно без вести пропавших… Где искать — ума не приложу.

Вертолёт доставил его прямо к месту катастрофы. Полковник сразу представился начальнику следственной группы:

— Полковник КГБ. Есть ли живые из офицеров колонии?

— Так точно, товарищ полковник. Вон в той палатке — начальник оперчасти, майор Иванов, — ответил следователь, махнув в сторону брезентового навеса.

Проходя по тому, что ещё недавно было лагерем, полковник смотрел на бараки, смытые «под корень», на поваленные деревья, на ряды палаток, где лежали трупы. Их было много — слишком много.

Зайдя в палатку, полковник коротко бросил:

— Кто здесь майор Иванов? Остальных прошу выйти.

Майор, тот самый «Кум», вскочил по стойке смирно, лицо его на секунду исказилось тревогой.

— Присаживайся, майор, — спокойно сказал полковник. — Разговор будет долгим.

— Товарищ полковник, — начал «Кум», будто оправдываясь, — это стихийное бедствие. Кто мог такое предположить?

— Я не за этим, майор, — мягко, но твёрдо оборвал его полковник. — Меня не интересует твой смытый лагерь. Скажи мне: заключённый Лебедев Михаил Иванович — где он? Жив или нет?

«Кум» на мгновение замер, потом удивлённо приподнял брови:

— Полковник КГБ интересуется «Профессором»? Чудно это как-то… Странно.

— Да, я лично знал «Профессора». То есть, простите, — поправился он, — зека Лебедева. До потопа мы с ним даже занимались разными химическими опытами. Правда, мне до него, как до Луны. Среди мёртвых его пока не нашли. Многих унесло в тайгу… А там, сами знаете, товарищ полковник: даже если человек раненый или мёртвый, медведь, волк или рысь быстро сделают своё дело. А кости потом лисы растащат. Я не уверен, что Лебедев жив. Честно говоря, шансов почти нет. Если говорить прямо — шансов ноль.

Полковник помолчал, глядя куда-то сквозь брезент палатки, будто видел перед собой не руины лагеря, а цепочку следов, уходящих в лес.

— Хорошая новость, что я всё-таки его нашёл… Ну, как ты говоришь, «Профессора», — пробормотал он, скорее себе, чем майору.

— Кстати, — вновь поднял глаза на майора, — почему «Профессор»? Лебедев ведь молодой парень. На профессора никак не тянет.

«Кум» чуть скривил губы:

— Не знаю, товарищ полковник. Он уже с этим погонялом к нам поступил. Знаю только, что сам «Бурый» его так окрестил. И, кстати, Лебедев стал «Бурому» крестником — ещё после «Матросской Тишины». Вы разве не знали там, в Москве?

— Да, — протянул полковник, будто пробуя слова на вкус. — Всё интересней и интересней с этим «Профессором». Что ещё можешь сказать про Лебедева, майор?

Майор, которого полковник теперь называл по имени, чуть расправил плечи — будто от этого разговор становился менее страшным.

— То, что «Профессор» не блатной, я сразу понял. Но вот деталь: «Туз», он же смотрящий зоной, опекал Лебедева от всяких отморозков. С ним всегда ходила охрана — я сам это видел. А так… спокойный зек. Таких бы побольше. Занимался разными опытами. Меня койчему обучал: я в школе химией увлекался, вот мы и сидели часто в лаборатории, когда время позволяло.

Он помолчал, будто вспоминая тот мир, где можно было просто смотреть, как в колбе меняется цвет раствора.

— Ещё одна деталь, может, и не существенная… Полгода назад Лебедев познакомился с китайцем, который сидел у нас до него. И вот что странно: они вместе проводили очень много времени. Прямо на виду у всех — вон там, под тем навесом. Их все проходящие видели, но они были какието больно тихие: бубнят себе чтото под нос. В общем, на них уже никто не обращал внимания.

— Китаец жив? — резко спросил полковник.

— Нет. Тоже, видимо, унесло течением в тайгу, — ответил майор и тут же, будто не выдержав напряжения, добавил: — А если не секрет, почему вы так спрашиваете про «Профессора»?

Полковник будто не услышал вопроса. Вместо этого он вдруг спросил:

— Тебя ведь Сергеем зовут?

— Так точно, товарищ полковник, — кивнул «Кум».

— Ты его дело внимательно читал, Серёжа?

— Конечно. Лебедев до посадки работал в институте ядерной физики в Дубне. Был ведущим учёным. Ну и что?

Полковник медленно выдохнул, и в этом выдохе было столько горечи, что майор невольно опустил взгляд.

— Да… В своей тайге вы ни черта не понимаете. Не обижайся, майор. Лебедев разрабатывал антиядерную программу вместе с профессором Никитиным. Такой гений рождается раз в тысячу лет. Когда вернусь в Москву, посажу всех: следователей, прокуроров и судью. Мы это умеем: кому взятку подкинем, кому проститутку подсунем. Все у меня сядут. Суки. Они ногтя Лебедева не стоят. Про них никто и не вспомнит, а Лебедев мог прорыв в ядерной физике сделать. Суки, какие мозги загубили… — он замолчал, стиснув зубы, и только потом продолжил уже тише: — А как же двойное убийство? — робко спросил майор.

— Я разобрался с этим убийством. Лебедеву подсунули этих двух урок, чтобы под видом ограбления его убрать. У Лебедева грабить было нечего: не было накоплений. Была жена, была дочь. Вот за них он и дрался.

Полковник встал и прошелся по тесной палатке, будто в ней вдруг стало тесно от всей этой несправедливости.

— А сейчас, если он жив, он один. Ни семьи, ни Родины, что бросила его за решётку. Значит, говоришь, сдружился с китайцем… Это очень интересный факт. Если жив, они будут пробиваться к китайской границе. Другого пути у них нет. Я бы сделал так же.

— Товарищ полковник, вы всётаки верите, что «Профессор» жив? Лично я не верю. Пережить такое наводнение…

— Понимаю тебя, Сергей. Прекрасно понимаю. Может, я бы и не выжил в таком потопе, как те, что лежат в палатках. Но пока я не увижу труп Лебедева, для меня он числится живым. Понял?

Он снова сел, посмотрел на майора почти поотечески, но в этом взгляде не было тепла — только тяжесть ответственности.

— Да, Сергей, я тут с тобой немного разоткровенничался. Ты забудь, что я говорил про Лебедева. А то сам понимаешь: если услышу наш разговор от другого, ты сядешь очень надолго. У меня есть такие полномочия.

С этими словами полковник поднялся, кивнул на прощание и вышел из палатки. На улице его встретил резкий ветер, который будто пытался сдуть с него эту ярость и эту боль, но не смог.

— Да я вас и не видел, чтоб с вами разговоры разговаривать, — сказал Сергей и положил руку себе на грудь, будто давая короткую, почти незаметную присягу.

Полковник опросил ещё пару человек из лагеря, а потом распорядился: искать всех, кого разбросала по тайге вода. Для этого выделили две роты солдат. И главное — при малейшем сходстве с фотографией Лебедева докладывать лично ему, в любое время суток.

Но прошла неделя, наступила другая, а вестей про Лебедева полковник так и не дождался.

Зато там, «за бугром», наводнению были искренне рады. В кабинете господина Крека помощник Сэм Олд докладывал, чеканя слова:

— Босс, проведение пошло нам навстречу. Лагерь, где сидел Лебедев, смыло наводнением. Почти все погибли. Среди живых Лебедева нет. Как говорят русские — концы в воду.

Сэм закончил доклад и улыбнулся, будто это была не трагедия, а идеально сработавшая операция.

Известие о потопе дошло и до «Бурого». Вор знал из маляв от «Туза»: «Профессор» что-то химичит в лагерной лаборатории, скорешился с китайцем. «Бурый» задумчиво закурил, хлебнул крепкого чаю — чифир он бросил по совету «Профессора» — и тихо, себе под нос, начал рассуждать:

— Если крестник жив… Если скорешился с китайцем… У него один путь — за кордон. Здесь ему вилы.

Он позвал одного из своих и коротко бросил:

— Пиши малявы во все города, всем ворам от Иркутска до границы с Китаем. Если кто найдёт моего крестника, будет царский подарок от «Бурого». Слово вора. А кто проглядит, а другой заметит — тому, я так понимаю, глаза уже будут не нужны.

Малявы разлетелись по городам и весям за пару дней. Все воры на этой необъятной территории знали: дело не в золоте, которое обещал «Бурый». Дело в глазах, которых можно лишиться за промах. И потому искали всерьёз.

Тем временем по всем отделениям милиции от центральной Сибири до Приамурья лежали фотографии Михаила Лебедева и его друга-китайца — как особо опасных. Такие же снимки были у всей братвы по всей России. Их искали и криминал — чтобы сообщить «Бурому», и милиция — чтобы доложить полковнику КГБ.

Герои оказались между молотом и наковальней. Попасть к блатным было даже меньшим злом: по крайней мере, тюрьма им не грозила. Но об этом Миша и Красный могли только догадываться.

На очередном привале, когда солнце уже садилось, а лес становился темнее и будто тише, Миша спросил:

— Красный, а ведь за нами, наверное, идёт охота. Или погоня. Как тебе больше нравится?

Красный, привалившись к стволу дерева, помолчал, потом кивнул:

— Да, Миша. Я знал это с того дня, как мы плыли по реке. Если чекисты не найдут наши тела, они не остановятся. Ты, Миша, очень важная «птица» для людей в погонах.

— Прошлой ночью я выходил в транс, — продолжил Красный спокойно, будто речь шла о чём-то будничном. — Видел одного полковника. Он ищет тебя. Очень хитрый и умный соперник. Почти думает как мы с тобой. Но хорошо, что он не умеет заглядывать в будущее. Этому в их школах не учат.

Миша закрыл фляжку с водой и посмотрел куда-то в сторону, будто пытался разглядеть невидимую линию погони.

— Знаешь, когда я сидел в «Матросской Тишине», я много разговаривал с «Бурым». Он держит весь союз в криминальном мире. Его приказы выполняются на раз. Я как-то спросил его: «Трифон Иваныч, а почему ты такой всемогущий и не на свободе?»

Красный чуть наклонил голову, слушая.

— А он мне ответил: «А мне там делать нечего. Я там давно не был. Жизнь, которую я знал, больше не существует. А достать любого человека — я только скажу, и его либо приведут ко мне, либо зароют где-нибудь в лесу. У меня всё есть. Ты спросишь: а свобода? Так на этой свободе за мной бегают все мусора, а здесь я на месте: крыша над головой, деньги… Да деньги меня давно не интересуют. Жрачка какая хочешь. Я с детства не привередлив. Перед глазами прошла война, потом послевоенный голод. К еде я отношусь равнодушно: есть хлеб — и хорошо. А если ещё чай с сахарком — так это праздник на деревне».

Красный слушал, не перебивая, потом тихо произнёс:

— Да, «Бурый» многое повидал. Хоть и полжизни просидел в тюрьме, но он увидел в тебе не просто человека. Думаю, он увидел в тебе спасение человечества.

Миша хмыкнул, будто отмахнулся от слишком громких слов:

— Ну скажешь тоже, Красный. — Да что ты не так говоришь? — чуть возмутился Красный. — Ты ведь в полушаге от своего открытия! Поставь тебя сейчас в хорошую лабораторию — и через месяц ты сделаешь прорыв. Да, до этого нам с тобой ещё идти и идти, но я уверен: мы дойдём.

Вставая, чтобы продолжить путь, Миша вздохнул:

— Красный, у нас рюкзак уже пустой. Надо подумать об охоте.

— Хорошо, — кивнул Красный. — Теперь будем смотреть по сторонам внимательнее. Попадётся дичь — хлопнем без шума.

На каждом привале они сверялись с картой, стараясь не выйти к населённым пунктам. Карта была неплохой, но на ней не отмечали мелкие поселения: браконьерские заимки, где жили люди, для которых не имело значения, в кого стрелять — в зверя или в случайного прохожего. Они охраняли свои логова, как звери — берлоги.

Прошагав почти весь световой день, к вечеру они заметили крупного тетерева: он сидел не очень высоко на ветке кедра. Красный молча показал Мише на птицу и кивком дал понять: «Стреляй. Это наш ужин».

Миша достал рогатку и вложил в кожицу минигранату. Это был первый выстрел такой гранатой не в лаборатории, а в деле. В зоне он испытывал её на свет: вспышка получалась яркой, как электросварка. Но там не было ни ветра, ни живой цели, ни страха промахнуться.

Он выстрелил. Граната ударилась о ствол кедра рядом с тетеревом — и вспыхнул ослепительный свет, будто солнце ударило прямо в глаза. Птица упала почти под ноги Красному. Тот резким движением свернул ей шею.

— Да, Миша, — усмехнулся Красный. — Я знал, с кем иду. Но чтобы вот так… с таким «фокусом»? «Бурый» зря дал тебе прозвище «Профессор». Я бы назвал тебя «Фокусник».

К несчастью, эту вспышку, ярче полуденного солнца, заметили браконьеры, прятавшиеся неподалёку. Через пару сотен шагов пути они столкнулись на лесной опушке.

— Эй, мужики! — крикнул один из браконьеров, и все трое направили ружья на Мишу и Красного. — Вы кто такие и чего здесь шаритесь?

Красный едва слышно шепнул Мише:

— Встань за мою спину и заряжай рогатку двумя гранатами. Стреляй, как сможешь.

Выглядывая изза спины Красного, Миша крикнул:

— Мужики, а вы тут никакой вспышки не видели? Может, учения какие-то идут, а мы тут сдуру зашли не туда…

— А ты чего прячешься за спину? — рявкнул другой браконьер. — Ссышь, что ли, что подстрелим?

— Конечно, боюсь, — честно ответил Миша. — Если не будете стрелять, я, конечно, выйду…

И с этими словами он выстрелил.

Перед лицами браконьеров вспыхнул свет, ещё более резкий и ослепительный, чем у кедра. Охотники повалились на землю, корчась от боли и закрывая глаза руками.

Красный подбежал и быстро собрал все ружья. Потом, глядя на корчащихся мужчин, тихо сказал:

— Что будем делать? Они хотели нас убить. Если оставим им жизнь — даже слепыми они смогут про нас рассказать. Надо их кончать.

Миша присел на пенёк, потёр лоб, потом почесал затылок.

— Я понимаю, что это бандиты и что они хотели нас убить. Но, Красный… я не такой. Давай придумаем что-то другое.

Красный долго смотрел на них, потом выдохнул:

— Ладно. Ты не хочешь их убивать — я согласен. Я тоже не буду марать об них руки. Но я покажу им дорогу, где их ждёт смерть.

Он поднял всех троих, поставил в колонну и повёл к болоту, приговаривая:

— Идите прямо. Там ваш дом.

Они шли друг за другом, ничего не видя, спотыкаясь и шатаясь. Через пять минут на опушке наступила тишина, нарушаемая лишь редким щебетом невидимых в ветвях птиц.

Красный вернулся к Мише, который всё ещё сидел на пеньке.

— Вот и всё. На земле стало чуть меньше зла. Не переживай, Миша. Пойдём посмотрим их зимовье. Может, даже заночуем там. Надо ещё ужин приготовить.

Миша встал, взял рюкзак, в котором лежал тетерев, и пошёл за Красным.

Через сотню метров Красный обернулся:

— Ну как? Всё под впечатлением или отошёл?

— Да нет, всё нормально, — тихо ответил Миша.

— Ты же уже убивал людей, — негромко заметил Красный.

— Так-то было в драке, — пробормотал Миша. — А здесь… как будто не то.

— Ладно, если хочешь помолчать — давай помолчим немного, — спокойно сказал Красный.

В зимовье они увидели кучу шкур: медвежьи, оленьи, лисьи. Красный подошёл к медвежьей шкуре, провёл по ней ладонью и глухо произнёс:

— Это была медведица. За одну только её я бы разорвал их на куски. А они ещё и на нас пошли.

Миша сглотнул, выдавил из себя:

— Прости, Красный. Я был не прав.

Китаец протянул ему руку:

— Ну что, «Профессор»… «Фокусник»… Мир?

Миша крепко пожал руку:

— Мир. На долгие годы.

Вместе они стали готовить ужин. Пока Красный щипал птицу, он хмуро проговорил:

— Да, Миша, мы наследили. Этих браконьеров кто-то крышует. Они пропали, и, может, их не найдут, но мысли у людей появятся. Завтра надо пройти как можно дальше от этого населённого пункта.

Он взял нож и показал на карте точку:

— Держим курс вот сюда. Чем дальше, тем лучше.

— Ты прав, — кивнул Миша. — Надо за ночь как следует отдохнуть и завтра со свежими силами рвануть подальше отсюда.

Ночь прошла без приключений. Они спали как убитые — усталость тайги брала своё. Хоть приходи и бери тёпленькими.

Утром, плотно перекусив, друзья снова двинулись в путь, держа курс к намеченной цели.

В деревне, откуда были те браконьеры, и правда коекто забеспокоился. Местный авторитет, так, приблатнённый воришка — чуть выше шестёрки, но в деревне его побаивались: он водил дружбу с городскими криминальными людьми. Именно он и доложил, что его стрелки, те, что вели нелегальный отстрел, не вернулись к намеченному дню.

— Может, тёрки между конкурентами? Постреляли друг друга? — спросили городские.

— Не может быть, — твердо ответил деревенский бандюк. — У нас всё строго. Мы давно со своими соседями сектора поделили. В чужой сектор заходить нельзя — это карается смертью.

— Ладно, разберёмся, — кивнули городские. — А товарто на месте? Шкуры целы?

— В томто и дело, что всё на месте, а стрелков нет. Какаято непонятка, — повторил мужик, будто сам себе не верил.

— Ладно. Товар на месте. Со стрелками разберёмся чуть позже, — сказали городские и уехали на машине в город.

В милицию о пропаже трёх охотников никто не заявлял, поэтому милиция по привычке искала беглецов на вокзалах и остановках. Но приехавшие в город бандиты рассказали смотрящему про случай в тайге: шкуры не взяты, ружья и патроны на месте, будто никто и не заходил.

— Были бы беглые братки — оружие точно бы взяли, — заметил один из бандюков. — А эти гости всё оставили. Кругом одни непонятки.

Выслушав всё это, смотрящий за городом коротко бросил:

— «Сиплый», неси бумагу. Будем «Бурому» маляву писать.

На листке вывели:

«Бурый», обнадёживать пока не буду, но у нас странный случай произошёл. Трое моих охотников пропали без вести. В их зимовье не взяли ничего, даже оружие оставили. Значит, эти пассажиры идут очень тихо, без стрельбы и прочего. Не твой ли крестник идёт с кемнибудь в паре? Я пока следов не нашёл, но постараюсь отыскать. Мусора пока не в теме, не дёргаются. С уважением, «Гранит».

Тем временем милиция через своих «стукачей» тоже узнала о пропавших охотниках. Новость полетела в Москву, на Лубянку. Полковник КГБ Спицын Игорь Сергеевич моментально связался с местным отделением милиции и сразу начал засыпать начальника отделения вопросами.

— Когда это произошло?

— Пару дней назад, товарищ полковник.

— Так. Срочно оцепить эту заимку и направить туда криминалистов. Пусть снимут все отпечатки до единого.

— Слушаюсь, товарищ полковник, — прозвучало на другом конце провода.

На Москву лёг весенний вечер. Зажглись фонари на бульварах, улицах и в переулках. И в этот самый час в двух совершенно разных местах сидели два человека и думали практически об одном и том же человеке.

В кабинете на Лубянке полковник Спицын смотрел на фотографию Лебедева и размышлял вслух:

— Значит, ты, Михаил Иванович, всётаки выжил при наводнении… Но как? Ведь погибло столько людей, сотни. Как тебе это удалось? И потом — как ты смог оказаться так далеко от лагеря? Вода, река… Видимо, вы с товарищем построили плот. А как иначе можно удалиться на такое расстояние? Почти восемьсот километров. По суше, по тайге это невозможно. Ладно. Дождёмся результатов криминалистов. Если пальчики совпадут с отпечатками Лебедева, надо будет лететь туда.

В это же время в тюремной камере «Бурый» читал маляву от братвы и тоже говорил сам себе:

— Значит, жив крестник. Это хорошо. Это его почерк. Скорей всего, ему китаец помогает и ведёт Мишку к себе за кордон. Жалко, что я не смогу ему помочь прямо сейчас. Но там будет видно. Мусора, наверное, тоже сели им «на хвост». Они ведь тоже не зря зарплату получают.

Он подозвал одного из зеков:

— «Шплинт», давай строчить маляву братве.

И вот что написал «Бурый»:

«Гранит», заряжай всех блатных по всей области. Пусть ищут двух людей: один из них — китаец. Если найдёте, они мне нужны только живые. Чтоб волоска с них не упало. Ищите не в городах — ищите в деревнях и небольших посёлках. Их тоже ищут мусора. Я на тебя надеюсь, «Гранит». Если найдёшь крестника, буду обязан по гроб жизни. «Бурый».

Тем временем криминалисты, снимавшие отпечатки в зимовье, среди множества следов нашли те, что были нужны. На чайнике и кружках чётко проявились отпечатки Лебедева и Красного. Эту информацию срочно отправили в Москву.

Полковник Спицын, едва получив донесение, тут же вылетел в область, где нашли следы беглецов. Одновременно «Гранит», получив маляву от «Бурого», разослал своих людей по всем дорогам, посёлкам и деревням. Облава шла с двух сторон, и круг вокруг Миши и Красного постепенно сужался.

Это почувствовал Красный уже на второй день после того, как они покинули заимку.

— Миша, мне опять было видение, — тихо сказал он, оглядываясь на тёмную стену леса. — Нас окружают с двух сторон — блатные и мусора. Кольцо завтра может сомкнуться. Нам надо выходить из лесов, брать транспорт и прорываться ближе к границе, к горным хребтам. Там нас точно не найдут.

— Хорошо, — кивнул Миша.

— В крайнем случае, если будет погоня, у нас с тобой ещё почти тридцать гранат, — добавил он, и в голосе его прозвучала не бравада, а холодная уверенность. — Мы с тобой роту ментов можем ослепить.

Красный положил руку Мише на плечо:

— Миш, давай гранаты будем использовать только в крайних случаях. Ты же сам точно не знаешь: вернётся зрение после вспышки или человек ослепнет на всю жизнь.

— Хорошо, Красный, — кивнул Миша, но тут же добавил: — Но применять их всё равно придётся. И кто там потом будет слепым — не мы их ловим, они нас ловят, как волков на охоте.

Рано радовались зарубежные «друзья». В кабинет к господину Креку вбежал его помощник Сэм Олд и срывающимся от напряжения голосом выкрикнул:

— Господин Крек, этот мерзавец Лебедев жив! Мне только что доложили наши агенты, завербованные в рядах милиции. Информация точная.

Крек медленно закурил сигару, выпустил дым и злым, низким голосом произнёс:

— Тогда поезжай сам в Россию, Сэм, и разберись. Я больше не хочу слышать, что Лебедев жив.

Тем временем Миша и Красный, сверившись с картой, двинулись в сторону ближайшей трассы. Им повезло: на заимке они смогли немного приодеться. Теперь они выглядели как обычные таёжные жители — то ли грибники, то ли охотники. На ногах — кирзовые сапоги, простые штаны, свитера, брезентовые штормовки с капюшонами, вязаные шапки. У Миши за спиной был рюкзак, у Красного в руках — палка, похожая на посох, выточенная из клёна.

Выйдя на дорогу, они стали голосовать. Машин проезжало немного, и почти никто не останавливался. Но вскоре в их сторону подъехал милицейский «уазик». Чуть обогнав Мишу и Красного, он остановился.

Красный тихо, одними губами, произнёс:

— Готовь гранаты. Это наш шанс. Захватим машину, переоденемся и сможем вырваться из кольца.

Из «уазика» вышли двое милиционеров с автоматами наперевес.

— Предъявите документы, товарищи!

— Конечно, — спокойно ответил Миша. — Одну минуту. Они у меня в рюкзаке.

Красный шёпотом бросил:

— Дай мне одну гранату. В машине остался водитель. Ты берёшь этих двоих, а я ослеплю водителя.

Миша, будто просто копаясь в рюкзаке, встал с колена.

— Пожалуйста, смотрите наши документы, — проговорил он и, делая вид, что достаёт бумаги, бросил под ноги милиционерам две гранаты. Они упали почти бесшумно — как две тяжёлые пуговицы. Никто не успел ничего понять.

Вспыхнула ослепительная вспышка — яркая, как разрыв молнии.

В тот же миг Красный, зажмурив глаза, рванулся вперёд. Он уже знал, куда бежать, и эти метры преодолел по памяти. Добежав до машины, он рывком распахнул дверь кабины и швырнул гранату внутрь.

Ещё одна вспышка — и в кабине всё померкло.

Милиционеры повалились на землю, закрывая лица руками.

Миша и Красный резко огляделись по сторонам. Трасса была пуста.

— Грузим быстро всех ментов в машину и в лес. Там переоденемся. У нас с тобой, Миша, часа четыре форы: пока менты сообразят, что случилось с экипажем, пока объявят план «Перехват», мы уже вырвемся в другую область, — быстро проговорил Красный, подхватывая одного милиционера под плечи. Миша взялся за ноги.

Не прошло и пяти минут, как «уазик» въехал в молодую поросль и скрылся среди тонких стволов. Ментов раздели, пристегнули наручниками к толстой берёзе и завязали рты, чтобы не орали. Они сидели в одних трусах, глаза сильно болели, а сами они толком ещё не понимали, что происходит.

— Что с ними будем делать? — тихо спросил Миша.

— Убивать не будем. Нет смысла. Этих придурков найдут часов через шесть. Нам это подходит, — коротко ответил Красный. Потом махнул Мише и, глядя на милиционеров, нарочно сказал чуть громче, так, чтобы они слышали:

— Поедем лесными дорогами. У нас какникак вездеход, двухмостовый. Проскочим.

Переодевшись в форму, герои привели себя в порядок, умылись, стёрли с лиц грязь и рванули по шоссе. В баке хватало бензина километров на сто.

— Ничего, — сказал Миша. — Заправимся на какойнибудь дальней заправке.

— Но ведь в город мы не поедем? — спросил он чуть позже.

— Нет, конечно. Там нас сразу заблокируют двумя грузовиками. Мы, Миша, объедем город по объездной. А на трассе сможем оторваться с нашими гранатами, — спокойно закончил Красный.

По карте выходило, что эта область кончалась через сто километров.

— Как проедем последний пост ГАИ в этой области, сворачивай, Миша, вот на эту дорогу, — Красный ткнул пальцем в карту.

— Я всё понял, — кивнул Миша и вдавил педаль газа в пол.

Они были в пути уже больше часа. Пока всё было тихо. В рации, что стояла в машине, шли обычные переговоры — о разном, но не о беглецах.

— Это хорошо, — пробормотал Миша. — Наших ментов даже не ищут. Это нам плюс.

Красный тем временем внимательно слушал милицейскую волну: вслушивался, как экипажи передают доклады на центральный пост. Потом он склонился над картой, разложенной у него на коленях.

— Ты что задумал, Красный? — спросил Миша.

— Да вот хочу всех мусоров отправить на другой конец области. Тогда наша дорожка будет почище, — усмехнулся тот.

Он взял передатчик и стал говорить прерывисто, будто на линии помехи:

— Центральный, экипаж 017, преследую подозрительную машину. По описанию похожи на тех самых зеков. Прошу срочно подкрепления. Похоже, они вооружены.

И назвал адрес на противоположной стороне области — а это, как ни крути, почти четыреста километров.

Все экипажи рванули туда, где указал «экипаж 017», а там — пусто.

Заправив бак под завязку на последней в области заправке, беглецы чуть расслабились. Казалось, погоню удалось сбросить.

Но на посту ГАИ их остановил постовой.

— Что там у вас происходит? Кого вы там ловите всем подразделением? — спросил он, заглядывая в кабину.

Красный надвинул фуражку на лицо, почти до самых глаз. Миша, улыбаясь, ответил:

— Да какихто зеков. Обычное дело.

При этом он не убирал руку из кармана, где лежала очередная граната.

— Да, мы слышали по рации, — ответил второй гаишник из стеклянной будки.

Миша спокойно кивнул:

— Ну, парни, мы поехали дальше нести службу.

Он шагнул к машине.

— Давай, счастливо, — махнул рукой гаишник, стоявший возле поста.

Но второй вдруг выкрикнул:

— Постой! Ты же 017й! Ты передавал по рации, что преследуешь машину с подозреваемыми! Ты должен быть на другом конце области!

Это были последние слова старлея. Через секунду в открытое окно будки влетела световая граната, а вторая упала под ноги тому, кто стоял у поста.

Яркая вспышка ударила по глазам, как разряд молнии. Оба гаишника рухнули без сознания.

Красный выскочил из «уазика», и они с Мишей быстро занесли гаишников в будку, пристегнули наручниками, закрыли рты, чтобы не очнулись и не подняли крик. Оружие брать не стали: трёх автоматов, снятых с экипажа на трассе, хватало.

Вскочив обратно в машину, Миша вдавил педаль газа в пол. Мотор взвыл, и «уазик» рванул вперёд.

— Так, что мы имеем, — быстро заговорил Красный, склоняясь над картой. — Вся наша затея с теми тремя у берёзы провалилась. Эти гаишники всё спутали. Я специально просёлочные дороги упоминал, чтобы менты передали это наверх и искали нас там. А теперь мы засветились на посту. Они поймут, что это сделали мы.

Он водил пальцем по карте, будто пытался силой мысли проложить безопасный путь.

— Вот, нашёл. Через сто километров сворачивай на грунтовую дорогу. По ней, даст Бог, вырвемся из области. Слушай, нам кровь из носу надо добраться до Благовещенска, а оттуда горными тропами пройти через границу в Китай.

Миша только крепче сжимал руль, выжимая из «уазика» всё, на что тот был способен. До Благовещенска было ещё очень далеко: предстояло пересечь почти половину Забайкальской области — а это сотни километров тайги, бездорожья и чужих глаз.

Тем временем до местного криминала дошла весть: беглецы засветились на краю области, на посту ГАИ. «Гранит» тут же вызвал помощника:

— Кто у нас в соседней области? «Алмаз», что ли? Нука соедини меня с ним.

Через минуту он уже говорил в трубку:

— Привет, дорогой «Алмаз». Перехожу сразу к делу — времени на пустые базары нет. Ты маляву «Бурого» читал? Так вот, в твоём районе за крестником «Бурого» идёт мусорская облава. Его вотвот возьмут. Если не в падлу, помоги всем, чем можешь.

— Конечно, брат, — сразу отозвался «Алмаз». — Это святое дело — такого пацана от ментов отбить. Тем более крестника самого «Бурого». Всё сделаю, «Гранит», всё, что в моих силах.

«Алмаз», вор лет сорока, был человеком энергичным и действовал без промедления.

— Все машины — на дороги! В каждую — рацию! Перекрыть все пути, чтобы мышь не прошмыгнула! Я сам буду на трассе, что ведёт к Благовещенску! Быстро по машинам! — рявкнул он.

У братвы были японские иномарки — границато недалеко. А у беглецов — «уазик», который и на хорошей дороге едва выжимал 110 км/ч. Через полчаса все ключевые дороги оказались перекрыты.

Миша и Красный заметили впереди фуру, перегородившую всю трассу. Рядом стояли две чёрные иномарки.

— Готовь гранаты, — тихо сказал Красный.

Миша остановил «уазик» метрах в пятнадцати от фуры. Оба напряглись, замерли, ожидая, что будет дальше.

Из чёрного джипа вышел человек с поднятыми руками и направился к ним.

— Кто из вас «Профессор»? — спросил он, подходя ближе. — Ага, значит, ты. Второй, понятно, китаец. Тебе привет от твоего крёстного, «Бурого». Быстро вылезайте из машины и пересаживайтесь ко мне в джип. Через полчаса здесь будет ментов как грязи.

Не теряя ни секунды, Миша и Красный перебрались в джип. Бандиты тут же укатили «уазик» и спрятали его в ближайшем лесу.

Уже в джипе «Алмаз» бросил через плечо:

— Переодевайтесь. В сумке шмотки для вас. Мусорскую форму потом утопим. Сейчас приедем на место — отдохнёте, поспите, а потом скажете, куда вас доставить.

Едва он договорил, в небе послышался нарастающий гул вертолёта. «Алмаз» поднял палец вверх и усмехнулся:

— Всётаки я успел опередить ментов. Думаю, «Бурый» меня похвалит.

Потом он покосился на Мишу и спросил:

— А почему ты такой ценный, «Профессор»? Встреть я тебя на улице — пацан как пацан, ничего необычного.

Миша улыбнулся, глядя прямо в глаза вору:

— Вот за это и ценит меня мой крёстный. За мою скромность.

— Ничего себе скромность! — рассмеялся «Алмаз». — Двух на воле завалил топором, из потопа вышел сухим, полтайги протопал с китайцем… Мне бы быть таким скромным.

Все в машине рассмеялись, и напряжение, висевшее в воздухе, чуть спало.

Переодевшись в обычную одежду, они подъезжали к загородному дому.

— Ну, меня ты знаешь, как зовут, — сказал Миша. — А как к тебе обращаться?

— Зови меня просто «Алмаз». Может, при случае скажешь «Бурому», кто спас его крестника.

— Обязательно скажу Трифону Иванычу про тебя, — кивнул Миша, — если Бог даст свидеться или поговорить по телефону.

— Во как! — удивлённо протянул «Алмаз». — Я «Бурого» знаю больше десяти лет, а сегодня от тебя только узнал, что его зовут Трифон Иваныч.

— Не обижайся, «Алмаз», но Трифон Иваныч — только для меня. Для вас, воров, он «Бурый». Думаю, ты меня понял, «Алмаз», — спокойно, без вызова, сказал Миша.

— Да, конечно. «Бурый» значит «Бурый», я понял тебя, «Профессор», — кивнул «Алмаз».

В доме Мише и Красному выделили отдельную комнату. Друзья помылись с дороги, слегка перекусили и сказали:

— Мы пойдём спать.

— Спите сколько надо, — ответил один из охранников.

Милиция осталась с носом. Нашли тех троих милиционеров, прикованных к берёзе, и гаишников из будки — всех отправили в госпиталь лечить глаза. Красные белки, перед собой ничего не видят. Начальство недоумевало: их что, заставляли смотреть на электросварку?

Только когда прилетел полковник КГБ Спицын, картина начала складываться. Но следы беглецов были потеряны — это был неоспоримый факт.

Пока Миша и Красный спали, «Алмаз» позвонил «Граниту»:

— Брат, ребята у меня. Успел прямо перед самым носом мусоров перехватить. Ты сам отпишешь маляву «Бурому», или я ему напишу?

— Спасибо, брат, за помощь. Обрадуй «Бурого» ты, братуха. Ты их спас, я только немного помог.

— Хорошо. В маляве тебя тоже вспомню, — пообещал «Алмаз».

Через день «Бурый» уже читал письмо в камере. Самолёты в Союзе летали быстро — как сейчас такси по городу. На лице «Бурого» было нескрываемое удовольствие. Он тут же приказал разослать по всему Союзу малявы:

«Алмазу» и «Граниту» — всесоюзное уважение лично от меня. Если ктото из уважаемых воров будет им чинить козни или всякие подлянки — это касается прежде всего кавказских воров, — я тому лично кадык вырву прямо в своей камере. А как посадить любого вора за решётку, вы все знаете: подкинут валюту — и получи свою десятку лагерей. Всё, что в зоне, — значит, у меня в руках. Никто не скроется, даже на Луне. Я и там достану.

Тем временем полковник Спицын сидел в кабинете начальника милиции. Вокруг — офицеры, все ждали нагоняя. Но Спицын не стал ругать. Он заговорил спокойно, будто раскладывал пасьянс:

— Товарищи, то, что вы упустили этих двух беглецов, — очень плохо. Но далеко уйти они не смогли. Значит, их ктото прячет. И этот ктото — очевидно, влиятельный субъект. Есть ли соображения? Говорите, не стесняйтесь. Я всех выслушаю.

— Разрешите, товарищ полковник, — начал майор.

— Да, пожалуйста. Говорите всё, что покажется важным. Даже странное.

— Смотрите, после исчезновения тех трёх охотников, я думаю, мы их не найдём. Скорее всего, они утонули в болоте — возможно, когда были слепыми, как наши сотрудники. Но обратите внимание: эти беглецы никого не убили. Приковали наручниками: одних к дереву, других к трубе. Почти все отпетые зеки убивают «ментов», а эти нет. Вам не кажется это странным? Будто они не уголовники, а простые гражданские. В них нет этой злости, ярости к власти.

— Правильно, майор, — кивнул Спицын. — Я тоже это заметил. Один из них — Лебедев, обычный научный сотрудник. Второй — китаец, бывший монах. Профессии у них мирные, не как у отпетых уголовников. Но я ещё раз спрашиваю: где они могут быть и, главное, кто мог их спрятать?

— Разрешите, товарищ полковник, — вступил подполковник милиции. — Искать надо у криминала, у блатных. Простые «сявки» с таким мероприятием связываться не будут — побоятся. Скорее всего, это местные авторитеты, воры в законе. Их не так много, но скажу сразу: они могут дать отпор. За ними пусть небольшая, но сила.

— Я вас услышал. Садитесь, подполковник. Будьте добры, через час список всех воров в законе на стол. Будем с ними разбираться, — спокойно закончил Спицын.

Часы шли. Миша и Красный проспали полдня и всю ночь. Утром они завтракали вместе с «Алмазом». Не успели доесть, как в комнату ворвался помощник «Алмаза» и громко объявил:

— «Алмаз», мусора обыски устраивают по всем хатам. Шерстят дома уважаемых воров. Сейчас они у «Гранита» шмон наводят, ищут этих двоих. С мусорами ещё чекист. А с ними, сам знаешь, ссориться себе дороже — сразу расстрельная статья.

— Сколько у нас времени? — спросил «Алмаз» у помощника.

— Часа два, максимум три, пока до нас очередь дойдёт.

«Алмаз» повернулся к Мише и Красному:

— Дороги точно все перекрыты. Птица мимо мусоров не пролетит. Тем более если за вас взялись чекисты. Я вас переправлю до границы с контрабандистами. Будет вёрст двеститриста — не очень удобно, зато надёжно. Поедете в «гробах». Так мы называем нашу ноухау.

— В чём, в чём? — нахмурился Миша.

— Да не в настоящих гробах, — усмехнулся «Алмаз». — В брёвнах. Там тесновато, но вам постелют подстилку. Три часа потерпите. А там пересядете в джипы и с ветерком до самой границы. Надо эти триста вёрст проскочить.

Он резко встал:— Быстро собираемся на лесопилку! — рявкнул «Алмаз» и тут же повернулся к помощнику: — Лесовоз на парах!

— Как всегда, дай только приказ, — усмехнулся помощник и исчез в дверях.

Через двадцать минут Миша и Красный уже ложились в большие выдолбленные стволы кедров. Потом крышку из того же ствола ставили на место, а сверху погрузчиком укладывали ещё несколько брёвен. В каждом стволе была предусмотрена вентиляция — узкая щель, через которую тянуло прохладным воздухом.

С виду — обычный лесовоз, каких в этих краях десятки. Такие машины ездили по трассе по десять раз на дню: край таёжный, лес — главная валюта.

Лесовоз мчался по трассе уже час. За спиной водителя остались сотни километров, а к «Алмазу» тем временем пришли с обыском.

— Если надо, ищите, — спокойно пожал плечами вор. — А я пойду чайку попью.

Ещё через триста километров лесовоз разгрузили. Ребят достали из стволов.

— Ну как, не укачало? — усмехнулся рабочий.

— Нет, всё в порядке, — кивнул Миша. — Да я кимарнул немного.

Перед тем как пересесть в джип, Красный отвёл Мишу в сторону.

— Пока мы ехали эти три часа, я погружался в транс. Видел, что нас ждёт при переходе через границу. Миша, нас будут преследовать до самой черты. Двое. Один — наш чекист. А второй — какойто иностранец. Я так и не понял кто, но знаю точно: он из западной разведки. Держи гранаты наготове. Мало ли что.

Миша молча кивнул:

— Я понял, Красный.

Джип довёз их до предгорья. Там они распрощались со своими спасителями — навсегда.

Солнце уже клонилось к закату. Вдалеке горы потемнели, будто на них накинули тяжёлое чёрное одеяло.

— Здесь переночуем в палатке, — решил Красный. — С рассветом тронемся в путь. Ночью в горах очень опасно: наступишь не на тот камень — и полетишь в пропасть. Так что ждём до рассвета.

Тем временем полковник Спицын понимал: след беглецов в этой области потерян, и ему здесь больше делать нечего. Он решил за вечер и ночь слетать в Москву и вернуться ближе к границе. Полковник не сомневался: Лебедев и китаец идут к границе. Всё их движение, весь пройденный путь указывали на это.

Прилетев в Москву, Спицын сразу направился в «Матросскую Тишину» и потребовал вывести «Бурого» на допрос.

Дверь в камеру распахнулась, и охранник рявкнул:

— «Бурый», на допрос!

— Да ты чего, начальник? Время — час ночи! Какой допрос? — проворчал вор.

— Этому человеку отказывать нельзя. Давай выходи и в допросную топай.

«Бурый» тяжело поднялся и пошёл по коридору. В допросной его ждал полковник Спицын.

— Извини, Трифон Иваныч, что поднял тебя в такое время, — сразу начал полковник. — Ты знаешь, кто я?

— Не-а, — хмуро ответил «Бурый». — Но, думаю, большой начальник.

— Полковник КГБ Игорь Сергеевич Спицын. Крутить вокруг да около не буду. Мне нужно вернуть Михаила Лебедева в Москву. Ты понял, о ком я говорю?

— А зачем он тебе, полковник? У вас что, учёные кончились? — усмехнулся «Бурый».

— Ты правильно мыслишь. Таких, как Миша, нет. И ближайшие сто лет не будет. Он тебе рассказывал, чем занимался до посадки? Правильно. Так вот, Лебедеву остался один шаг до открытия, которое перевернёт всю атомную военщину Запада. В пух и в ничто. У него в голове все формулы, чтобы атомная бомба превратилась в чистый воздух, насыщенный кислородом. Понимаешь? Он может обезвредить всех врагов Советского Союза. У нас останутся атомные бомбы, а мы ни на кого нападать не собирались и не собираемся.

«Бурый» удивлённо приподнял бровь:

— И что ты предлагаешь?

— Помоги вернуть Мишу. Я уже посадил всех, кто вёл дело Лебедева: следователя, прокурора и судью, который привёл приговор в исполнение. Всем дали по пятнашке лагерей.

Вор даже присвистнул:

— Пятнашка? Да ещё и судья под молотки попала… Как это вышло?

— Очень просто, — спокойно ответил Спицын. — Подкинули каждому в квартиру по пять тысяч долларов. Вот и вся недолга. А ты сам знаешь: в крупных размерах — это расстрельная статья.

«Бурый» долго молчал, глядя на полковника. Потом медленно кивнул:«Бурый» долго молчал, глядя на полковника. Потом медленно кивнул:

— Значит, ставки выше, чем я думал.

— Да, — протяжно выдохнул «Бурый». — Я грешный человек. Грехов на мне не смыть. Но до вас мне плыть не доплыть по Енисею. Что ты конкретно от меня хочешь?

— Отпиши Михаилу письмецо. Я попробую перехватить его с китайцем на границе. Понимаешь, Трифон Иваныч, у меня в голове подозрение: Мишу целенаправленно ведут в Китай, будто затягивают в какоето рабство. Боюсь, что мы его потеряем навсегда.

— Мишаня — крестник мой. Хоть он и учёный, но малый резкий, кручёный. Я видел, как он отбуцкал «Пельменя» — тот через пару месяцев ласты склеил, как Мишка и говорил. Нет, полковник, моего крестника голыми руками не возьмёшь. Он из грязи под ногами может бомбу сделать и взорвать к чертям собачьим всех, кто поперёк встанет.

— Ну, отпишу я ему письмо… А что я ему скажу? «Возвращайся, Мишаня, в золотую клетку»? Так, что ли? — задумчиво протянул «Бурый».

— Хорошо. Напиши хотя бы, что мы с тобой говорили. Что я, полковник КГБ, ему зла не желаю.

«Бурый» помолчал, потом кивнул:

— Ладно. Напишу чтонибудь.

И склонился над листком.

Через два часа полковник Спицын уже летел обратно, ближе к Благовещенску. В салоне самолёта он спал как убитый. Немудрено: двое суток на ногах — Москва, Сибирь, снова Москва.

Но и зарубежные «друзья» даром времени не теряли. Сэм Олд подкупал всех, кто мог дать полезную информацию: ментов, бандитов — любой, кто знал хоть чтото, сдавал сведения за доллары. Сейчас Сэм был в трёх часах хода от беглецов, в предгорье, с местным проводником.

— Тут всего две тропинки на ту сторону, — шептал проводник, показывая на изломанную линию склона. — Но верхнюю тропу недавно засыпало лавиной. Там теперь не пройти. Твои люди пойдут нижней тропой. Мы их догоним к обеду.

Полковник Спицын тоже наступал на пятки Сэму Олду.

Ночь плотно легла на горы. Ни одна из групп не решалась идти по тропе: в темноте здесь было смертельно опасно. Любой неверный шаг — и ты летишь в пропасть.

В четыре утра Красный разбудил Мишу:

— Нам пора. Завтракать будем на той стороне, когда перейдём границу.

Гдето на востоке солнце уже выбросило в синее небо первые лучи, но среди скал всё ещё висел густой туман. Он стелился по камням, будто вечер не хотел уходить. Марево делало тропу призрачной: казалось, что впереди не скалы, а дымящиеся тени.

Обойдя очередной утёс, беглецы вдруг услышали, как за спиной с сухим треском посыпались камни.

— Это по нашу душу, — тихо сказал Красный. — Михаил, готовь рогатку. Здесь подождём. Мимо нас они не пройдут.

Они залегли на каменном выступе, сливаясь с серым камнем. Через несколько минут по тропе показались двое.

Первый — невысокий, неважно одетый человек: скорее всего, проводник. Второй — выше среднего роста, собранный, без лишней суеты. На нём была правильная горная экипировка: ботинки с глубоким протектором, куртка из плотной ткани, за спиной — страховочный канат, на голове — бейсболка. Ничего лишнего.

Красный тихо ткнул пальцем:

— Вот этого я видел в своём видении. Это разведчик с Запада. Идёт по твою душу.

— Заряжай сразу две гранаты в рогатку, — коротко бросил Красный. — Стреляй под ноги.

Миша не раздумывал. Рывок, щелчок, и гранаты полетели вниз.

Вспышка ударила по глазам, как молния в замкнутом ущелье. Её отблески на мгновение выхватили из тьмы острые гребни скал, серые валуны, изогнутые тени.

Двое внизу рухнули на колени, схватившись за глаза, и закричали от боли.

Красный и Миша быстро спустились с выступа, подбежали к ним, обыскали. Забрали карабин и пистолет у агента ЦРУ, вытряхнули карманы, подхватили вещи и снова рванули вперёд.

Не прошли и двухсот метров, как до них донеслись крики — чьито голоса, оборвавшиеся в пустоте. Люди падали в пропасть.

Беглецы переглянулись. Ни слова. Только короткий кивок — и снова вперёд, по трЭту вспышку полковник видел издалека — яркий отсвет на скалах, а следом донеслись крики падающих людей.

— Значит, я всё-таки вас догнал, — пробормотал Спицын себе под нос. — Надо прибавить шагу.

Через полчаса он уже различал спины Михаила и китайца: они шли по небольшой поляне, зажатой между отвесными склонами.

— Лебедев! Постой! Надо поговорить! — крикнул полковник. — Хунсэ, это и тебя касается!

Миша и Красный замерли, будто в них ударила ледяная волна, и резко обернулись на голос.

— Миша, почему он назвал твоё имя? — быстро спросил Миша.

— Не знаю, кто это кричит, — хмуро ответил Красный.

Они метнулись за камни, сливаясь с серой породой.

— На всякий случай заряжай гранату, — коротко бросил Красный.

Потом сам крикнул незнакомцу:

— Выходи с поднятыми руками! Если есть оружие — положи на камень, чтоб я видел!

Из-за поворота утёса на поляну вышел полковник Спицын. Руки подняты, лицо спокойное, без суеты. Он достал пистолет и штык-нож, аккуратно положил их на плоский камень, похожий на стол, посреди зелёной травы.

— Сделай пять шагов вперёд! — рявкнул Красный.

Полковник подчинился. Он шёл медленно, не опуская рук, будто каждый шаг был под прицелом не только ствола, но и чужой воли.

— Миша, держи его на мушке, — тихо сказал Красный. — Я пойду обыщу и заберу оружие.

Проходя мимо полковника, китаец услышал тихое:

— Здравствуй, Хунсэ.

Красный не ответил. Быстро и привычно обыскал Спицына, собрал оружие с камня и коротко бросил:

— Пошли вперёд. Там и поговорим.

Миша спустился с утёса и вышел на поляну. Перед ним стоял человек с поднятыми руками. Сзади шёл Красный, держа в руках пистолет и нож.

— Присаживайся, — кивнул Миша полковнику. — Рассказывай: кто ты и почему нас знаешь.

Спицын сел прямо на траву, не отводя взгляда.

— Во-первых, я вам не враг. Особенно тебе, Миша. Я полковник КГБ, Игорь Сергеевич Спицын. Могу показать удостоверение. Ещё вчера я разговаривал с «Бурым», с твоим крёстным. Кстати, он тебе записку прислал. Скажу честно — я её не читал. Вот, возьми.

Он протянул конверт. Миша взял, но не стал сразу открывать.

— Рассказывай дальше, — холодно сказал он.

— Я знаю про Хунсэ: знаю, что он монах из тибетского монастыря. Знаю про тебя, Миша, всё, что должен знать: чем ты занимаешься в ядерной физике, чего хочешь добиться. Если в записке «Бурый» не написал, скажу сам: твой следователь, прокурор и судья, что тебя судили, сейчас сидят в лагерях. Всем дали по пятнадцать лет. Это устроил я. За то, что тебя посадили за самооборону — пусть и с превышением. Эти люди не знали, кого сажают. Это всё равно что посадить Эйнштейна за хулиганку, за то, что он разбил витрину в магазине.

Миша слушал, не моргая. Лицо оставалось неподвижным, будто он пропускал слова через невидимый фильтр.

— Я шёл по твоим следам от самого лагеря, через полстраны, до самой границы. Нам надо вернуться в Москву. Там у тебя будут все условия, чтобы закончить то, что ты начинал с профессором Никитиным: все исследования, все расчёты. Ты сможешь найти способ обезвредить ядерное оружие.

Миша наконец опустил взгляд на конверт, надорвал край и быстро пробежал глазами строчки. Там было коротко:

«Мишаня, этот полковник вроде нормальный мужик, правильный. Но думать только тебе. Твой крёстный».

Пока они говорили, солнце наконец вырвалось из-за горных вершин и залило поляну резким дневным светом. Тени стали короткими и жёсткими, будто очерчивали границы: здесь — свои, там — чужие.

Спицын посмотрел на Красного, который сидел чуть в стороне на камнях, и сказал:

— Миша, можем мы поговорить наедине?

Михаил чуть улыбнулся — не радостно, а скорее устало:

— В принципе можем. Но это нам с тобой не очень поможет. Красный, — он кивнул в сторону китайца, — обладает видением, чуть заглядывает в будущее. Вряд ли наш с тобой разговор он не услышит. Хочешь, давай поговорим прямо здесь.

Они встали и отошли на другой край поляны, но даже там Красный не терял их из виду.

Миша заговорил первым, и голос его прозвучал неожиданно спокойно:

— Ты лучше, полковник, расскажи, как там Ольга с Викой.

Спицын кивнул, будто ждал этого вопроса:

— Профессор Никитин умер после твоего ареста. Я знаю, он был стар и болен, но… как-то уж очень вовремя умер. Сразу после того, как ты сел. В вашем институте были обыски, но ничего существенного не нашли — только разные формулы на черновиках.

Он чуть помедлил, подбирая слова:

— Ольга, твоя бывшая жена, вышла замуж за хорошего парня. Он работает инженером на заводе. Удочерил Вику. В целом у них всё нормально.

Миша слушал с задумчивым лицом, а потом вдруг улыбнулся — не радостно, а с какой-то светлой усталостью:

— Знаешь, я рад. Правда рад, что у Ольги и Вики теперь хорошая семья. Мне, конечно, в глубине души горько. Но с другой стороны… я теперь как вольный ветер: хочу — на восток, хочу — на запад. Только в Союз мне лететь не хочется. Уж больно много горя я повидал за этот год с небольшим.

— В Союз я не вернусь, — сказал он твёрдо. — Это моё последнее слово.

Полковник глубоко вздохнул:

— Жаль. А я надеялся.

— Да, Миша, а что это за вспышки такие непонятные? И эти слепые милиционеры в Сибири… Это ведь не китаец всё придумал.

Миша улыбнулся и достал из кармана маленькую гранату — она была размером с крупную пуговицу.

— Вот что делает эти вспышки, — спокойно сказал он. — Я их ещё в зоне сделал, перед самым наводнением. Кстати, наводнение тогда предвидел Красный — тот, кого ты зовёшь Хунсэ.

— Можно посмотреть? — протянул руку Спицын.

— На, не жалко, — ответил Миша. — Они так просто не взорвутся. Тут маленький секретик есть.

Спицын взял «пуговицу» и на мгновение замер. Потом выдохнул почти отчаянно:

— Это невозможно. В зоне, считай, на пеньке, на голом месте сделать такие уникальные вещи…

Чуть успокоившись, он спросил:

— Какой радиус поражения?

— Я специально сделал его небольшим — метра два по кругу. Но смысл не в поражении, а в яркости. Она ослепляет.

Полковник медленно кивнул:

— Прав был «Бурый». Он говорил: «Мишаня из грязи, что у нас под ногами, сделает бомбу». И он был прав.

— Давай решать, что дальше делать, — сказал Спицын, глядя прямо на Мишу. — Вы можете меня убить. Или ослепить, как тех двоих, что упали в пропасть. Решай, Михаил.

Миша задумался, будто складывал в голове не слова, а формулы — каждое слово на своё место.

— В Союз я не пойду, — повторил он. — Но предлагаю вариант без крови. Ты идёшь с нами до конца — туда, куда приведёт нас Красный. Через полгода я доведу дело до конца и получу то, что нужно всем.

Он помолчал и добавил:

— Я даже знаю, как будет называться эта смесь, этот порошок: «Чёрная пыль». Потом ты, полковник, с этой пылью вернёшься в Союз. Как ваша разведка будет уничтожать вражеские ядерные бомбы — меня не касается. Я дам вам материал и противоядие: с его помощью ядерный взрыв можно превратить в простой кислород — почти такой же, каким мы все дышим. Без грязных выбросов, без радиации.

Миша протянул руку:

— Ну что, полковник, согласен?

Спицын секунду смотрел на эту руку, потом кивнул:

— Согласен. У меня просто нет другого выхода.

И почти на ухо добавил:

— Но я опасаюсь за тебя, Михаил. В Китае может случиться всякое.

Они пожали руки.

— Красный! — крикнул Миша.

Китаец поднялся с камня и подошёл к ним.

— Полковник идёт с нами до самого конца. Это не обсуждается.

Красный чуть склонил голову:

— Воля твоя, Михаил. Ты у нас золотая голова. Мы лишь твои охранники… — он запнулся и поправился: — Охранники остались в тайге. Мы теперь твои телохранители.

Все невольно заулыбались, и напряжение, висевшее в воздухе, чуть рассеялось.

Собрав вещи, они двинулись дальше — к границе, где Красный знал безопасный проход.

Это была странная трещина в скале — довольно широкая, но почти невидимая. Ручей струился по ней и уходил куда-то под землю. Трещину не заметил бы ни путник, ни турист: она пряталась за выступом, за поворотом, словно сама природа её маскировала.

Они спустились по руслу ручья, зажгли фонари и пошли вперёд. Через полкилометра подземный ход вывел их через границу — будто шли по тоннелю метро, только вместо вагонов вокруг были мокрые камни, а вместо гула поездов — тихий шёпот воды.

Выбравшись из природного туннеля, они оказались в предгорье: перед ними лежала пыльная степь с редкой растительностью. Ветер гонял по земле сухие шары «перекати-поле».

Красный заметил взгляды своих спутников и спокойно сказал:

— Нам на восток. Через два часа пути природа станет симпатичнее. Начнутся бамбуковые леса.

Пройдя ещё час-другой, Миша и полковник наконец увидели впереди зелёную стену леса, совсем не похожую на привычные советские чащи. Сначала тянулись невысокие сосны, а за ними стеной вставали высокие бамбуковые стволы, плотные, будто сплетённые между собой.

— А там пройти-то можно? — спросил Спицын, показывая на сплошную зелёную преграду.

Красный улыбнулся:

— Можно. Если знать тропы. Нам туда, где лежит большой камень — он вроде указателя для посвящённых.

И все послушно пошли за ним. Для Миши и Спицына эти края были в новинку, и в том, чтобы идти за китайцем, не было ничего странного.

Пока они пробирались сквозь бамбуковую чащу по едва заметным тропинкам, в Европе, в штаб-квартире ЦРУ, господин Крек метал громы и молнии:

— Как вы допустили, что один из лучших агентов погиб в этих русских горах? Да ещё и так нелепо — упал в пропасть!

— Господин Крек, — начал оправдываться подчинённый, — мы направили туда группу. Выяснилось, что Сэм Олд уже был слепым, когда падал. Видимо, у русских было какое-то ослепляющее оружие.

— Мне плевать на их оружие! Где они сейчас?! — не успокаивался Крек.

— Уже в Китае, босс. Мы стараемся не выпускать группу из виду, но их ведёт китаец, который знает все тропы. Мы можем говорить только о приблизительном местонахождении.

— Это плохо. Очень плохо. Задействуйте всю агентуру в Китае. Лебедев должен прийти к какой-то конкретной точке. Не уничтожайте группу — просто следите неусыпно. Я хочу знать, куда они идут.

Крек закурил сигару.

— Слушаюсь, босс, — коротко ответил сотрудник и быстро вышел из кабинета.

Путники шли по лесу уже полтора часа. Постепенно бамбук стал редеть, и стало ясно: ещё полчаса — и они выйдут из зарослей.

— Пора бы и про завтрак подумать, — заметил Красный.

Миша хмыкнул и чуть повысил голос:

— Какой там завтрак — пора уже об обеде думать. Красный, ты местный. Найди какую-нибудь съедобную мишень, а я её подстрелю нашими «пуговицами».

Когда они вышли из леса, Красный шёпотом указал на полянку:

— Вон, два фазана прыгают перед самкой. Миша, не промахнись.

Все трое спрятались за молодыми бамбуковыми стволами. Миша чуть выдвинулся вперёд и выстрелил из рогатки двумя гранатами.

Через секунду на поляне вспыхнул яркий свет. Когда сияние погасло, три птицы неподвижно лежали в траве.

Красный выбежал на поляну и быстро собрал добычу. Полковник и Миша остались на месте. Миша улыбался, Спицын — нет.

— Да, Михаил, ты и правда вундеркинд. Много чего я видел в своей конторе: мини-пистолеты, стреляющие авторучки… Но чтобы обычные пуговицы делали такое — это что-то.

Пока Красный укладывал фазанов в рюкзак, у Миши и полковника появилось несколько минут наедине. Миша воспользовался моментом:

— Игорь Сергеевич, эти пуговицы — ерунда. У меня на всякий случай есть кое-что посерьёзнее. Но пока молчок.

Спицын почти шёпотом спросил:

— Ты… не совсем доверяешь Красному?

Миша чуть скривил губы и, махнув кистью, ответил:

— Наполовину.

Они подошли к Красному.

— Где будем делать привал? — спросил Миша.

— Вон у той одинокой скалы. Видишь? Километра полтора отсюда, — ответил Красный.

Степь с сухим «перекати-поле» осталась позади, за непролазным лесом. Теперь под ногами была мягкая зелёная трава. Дойдя до скалы, похожей на вытянутый вверх большой палец, они устроились на отдых и стали готовить еду.

Спицын, ощипывая фазана, спросил китайца:

— Красный, сколько ещё идти до твоего места? Мы ведь в монастырь идём?

— Почти угадал, полковник. От монастыря свернём чуть правее. Пешком — почти неделя. Если повезёт и раздобудем транспорт, управимся дня за четыре.

— Далековато, — протянул Миша. — Но другого пути у нас нет.

Тем временем ЦРУ продолжало искать следы группы. Агенты действовали почти в открытую: в этих провинциях они скупили на корню почти всех чиновников, полицию и прочих, кто мог дать хоть крупицу информации. В СССР они боялись каждого шороха: там за шпионаж можно было не просто надолго сесть, а получить «вышку». Здесь же они чувствовали себя вольготно — и оттого сильнее злились, что никак не могут напасть на след.

Пообедав жареными фазанами, Красный серьёзно сказал:

— Нам надо сменить одежду. Полковник ещё куда ни шло — одет как рыбак или охотник. А мы с тобой, Миша, выглядим как городские европейцы. Здесь так не ходят.

Он развернул карту:

— Предлагаю дойти до ближайшей деревни. Я всё устрою. Вы с полковником подождёте меня на краю деревни, вот здесь.

Все согласились.

Ещё несколько километров — и к вечеру они добрались до небольшой деревни. Миша и Спицын спрятались неподалёку, а Красный отправился добывать одежду.

— На всякий случай заряди рогатку гранатой, — тихо сказал Спицын Мише. — Чёрт их знает, что тут на уме. Мы на чужой территории. Бережёного Бог бережёт.

Миша держал рогатку наготове. Через час вернулся Красный с одеждой местного покроя. Переодевшись, все трое издалека стали похожи на крестьян — по крайней мере, не бросались в глаза.

— Я договорился о ночлеге на краю деревни, — сказал Красный. — С одним бывшим монахом из нашего монастыря. Так что спать будем не на земле.

Дом оказался похож скорее на лачугу для скота, только пол был деревянный. Поев немного риса и выпив чаю, они улеглись спать. Время уже подбиралось к полуночи.

Утром Красный первым поднялся и тихо произнёс:

— Ночью я снова погружался в транс. За нами идут иностранные разведки — из той же группы, что и тот парень, который сорвался в горах. Почти уверен: в деревне есть их люди. Возможно, нас не заметили, но надо уходить как можно скорее.

Герои быстро доели остатки риса, подхватили вещи и двинулись прочь — туда, где за горизонтом в синей дымке тянулись горы. При сильном ветре казалось, будто их сдувает с края неба.

— Эх, нам бы машину какуюнибудь, — вздохнул Миша, шагая по дороге мимо рисовых полей.

— Она вроде и нужна, — ответил Красный. — Но на машине мы быстро засветимся. Кругом посты полиции. Так просто не проскочим.

— Лучше идти дольше, обходя населённые пункты, — поддержал Спицын. — Тропами, где транспорт не проедет. Да, путь длиннее, но риск меньше.

Так и шли: день, второй. До монастыря оставалось полтора-два дня пути. Ночевали в лесу, укрываясь от ветра за валунами и густыми кустами. Ели то, что удавалось добыть: пару раз Миша подстреливал из рогатки мелкую дичь «пуговицами» — вспышка, и добыча лежала в траве. Гранат у него хватало. А однажды Красный, ловко нырнув в заросли у опушки, поймал приличную змею. Её зажарили на углях — и вышло сытно.

Тем временем агент ЦРУ Бил Моур не терял времени. Он быстро вышел на след: побывал в той самой деревне, где ночевали беглецы, прикинул примерный маршрут и теперь шёл почти по пятам. В голове у него всё сходилось: с ними китаец, бывший монах — значит, логично, что он ведёт их в свой монастырь.

Сидя в джипе и прикуривая сигарету, Бил рассуждал вслух:

— Если с ними монах, он поведёт их в монастырь. Значит, перекрываем дороги к нему и ждём. Они сами на нас выйдут.

В чёмто он был прав: любой на его месте сделал бы так же. Но Бил не учёл главного: беглецы не ехали, а шли пешком, по тропам, которые знали только местные. И ещё у них был Красный. Каждую ночь он уходил в свои видения, а утром коротко говорил, что впереди засада или патруль. Благодаря этому они обходили опасные места и оставались в относительной безопасности — если, конечно, не случится чтото невероятное.

Наконец они вошли в горную местность. Горы здесь стояли стеной, сплошь покрытые зеленью; голые скалы проглядывали лишь коегде на вершинах. Внизу петляла дорога, ведущая к монастырю Красного.

— Вон, видите, — тихо сказал Красный, показывая на дорогу. — Нас уже ждут.

На горной трассе стояли две полицейские машины и один чёрный джип. С противоположной стороны горы беглецы видели всё как на ладони: и машины, и суетящихся возле них людей.

Спицын хмыкнул:

— Да, Хунсэ, твой дар нам очень помогает. Может, и нас научишь?

Красный ответил серьёзно:

— Я Мишу начинал учить ещё в зоне. Потом както не до того стало: всё время бежали, а ты, Игорь, всё время догонял.

После этих слов Спицын остался серьёзным, а Миша и Красный расплылись в улыбке.

— Да ладно, Игорь Сергеевич, — вставил Миша. — Твоя работа — нас догонять, а наша с Красным — убегать. Не обижайся, такова жизнь.

Все рассмеялись, и напряжение чуть отступило.

Потом Спицын, прищурившись, посмотрел вниз и спросил:

— Михаил, а сможешь дострелить до машин из своей рогатки?

— Далековато, полковник, — спокойно ответил Миша. — Мы их в ближнем бою возьмём, если дойдёт до того.

Они ещё немного постояли, глядя на суету внизу. Метрах в трёхстах копошились полицейские и гражданские: будто ждали гостей на свидание, а гости так и не пришли.

Красный махнул рукой:

— Пошли вперёд. Нам ещё за полдня нужно пройти вон ту гряду гор. А это не так просто. Не хочется ночевать на утёсах.

— Тогда пойдём быстрее, — кивнул Миша. — Мне тоже не хочется спать на камнях.

И они двинулись по извилистой тропинке, петлявшей среди скал, будто змея. Спустившись к подножию одной горы, начали подниматься на следующую гряду. Путь был тяжёлый.

Вскоре Миша и Спицын стали сбиваться с дыхания. На такой высоте воздух был разрежённым, и его едва хватало тем, кто не привык к горам. Каждый шаг давался чуть тяжелее, каждый вдох — короче. Но они шли вперёд, потому что остановиться значило проиграть.

Красный заметил, как тяжело дышат Миша и Спицын, и спокойно сказал:

— Друзья, давайте поднимемся ещё метров на четыреста. Сделаем привал, перекусим, вы немного оклемаетесь к этой высоте.

Так и решили. Поднялись туда, куда вёл Красный, нашли ровную площадку у вершины и разбили импровизированный лагерь. Сели на камни, развели костёр — вскипятить чай и доесть остатки змеи. Мясо было жёстким, но сытным; на каждого хватило по куску.

А внизу, на горной дороге, Бил Моур смотрел в бинокль, вглядываясь в зелёные склоны.

— Они не могли быть здесь раньше меня, — бормотал он себе под нос. — Значит, по дороге не пошли. Где тогда? По горам…

Он пристально всматривался в зелень, пока взгляд не зацепился за тонкую струйку дыма — почти на вершине, гораздо правее того места, где он стоял. В груди у Била шевельнулась надежда.

«Неужели это они, а не какие-нибудь охотники?» — пронеслось у него в голове.

— Надо проверить, — решил он и вызвал по рации вертолёт частной компании. Компания была подставной, но на деле принадлежала ЦРУ.

Через полчаса между гор раздался рокот винтов. Вертолёт забрал Била, и машина пошла между зелёных склонов, огибая гору за горой.

Красный, затаптывая костёр, хмуро произнёс:

— Нас обнаружили.

Помолчал и добавил чуть мягче:

— Всё-таки вы, европейцы, не очень выносливы к высоте.

Миша, оправдываясь, усмехнулся:

— Так мы на равнине живём, не в горах. Кавказцы с детства по скалам бегают, а мы нет. Ну, извини, Красный.

Спицын спокойно вставил:

— Мужики, нас бы всё равно догнали. Не сейчас, так завтра. Предлагаю дать бой. Оружие у нас скудное: мой пистолет да Мишины гранаты. Но можно заманить их в ловушку.

Он обрисовал план:

— Нужно найти площадку под высоким выступом. Внизу разведём костёр, из одежды сделаем манекены — пусть сидят у огня. Мы будем выше. Вертолёту здесь негде сесть, значит, стрелять будут с воздуха. Наша задача — подбить машину. Понимаю, что это почти невозможно, но другого шанса сбросить погоню у нас нет.

Красный огляделся, поднял голову, оценивая скалы, и кивнул:

— Есть такое место. Быстро собираемся.

Пока они обустраивали западню, вертолёт петлял между зелёных гор. Бил всматривался в каждый изгиб склона, в каждую прогалину. Растительность цеплялась за отвесные скалы, будто сама природа прятала беглецов: кусты росли там, где, казалось, расти было невозможно.

И тут снова — тонкая струйка дыма.

— Летим туда! — крикнул Бил пилоту. — Прижимайся к горе максимально близко. Хочу точно знать, что это они.

Вертолёт завис возле площадки, где горел костёр. В бинокль Бил отчётливо видел три силуэта у огня.

— Нашёл! — с нескрываемой радостью выдохнул он. — Готовьте пулемёт. Стреляйте до последнего патрона.

Тем временем трое беглецов лежали на выступе, чуть выше точки зависания вертолёта, и ждали. Ждали, когда машина подлетит максимально близко к скале — настолько, насколько физически сможет.

Ждать пришлось недолго. Вертолёт приблизился к горе метров на двадцать пять — не больше. Ближе он просто не мог.

Спицын достал пистолет, прицелился. Миша тихо, но твёрдо остановил его:

— Не надо, Игорь Сергеевич. Я сам всё сделаю.

Он достал четыре гранаты. Две положил на камень, две зарядил в рогатку. Встал на колено — позиция была удобной, обзор вниз — идеальным.

Первый выстрел — в лобовое стекло кабины. Яркая вспышка ослепила пилота, вертолёт качнуло вбок, и он развернулся открытым бортом прямо к Мише.

Этих секунд хватило. Миша мгновенно перезарядил рогатку. Второй выстрел — уже внутрь салона. Вспышка ударила изнутри, по металлу и стеклу. Шансов выжить не было ни у кого.

Машина, словно взбесившаяся игрушка, заметалась из стороны в сторону, теряя управление, и рухнула в глубокое ущелье.

Три пары глаз молча следили, как вертолёт исчезает в пропасти.

Тишину нарушил Миша:

— Ну вот и всё. Теперь можно и допить недопитый чай.

Красный скривил лицо в чём-то вроде усмешки:

— А что… неплохая идея.

— Да мы и змею толком не доели, — добавил Спицын.

Все улыбнулись. Ещё десять минут назад они могли погибнуть, если бы не эта ловушка. А теперь просто сидели, будто ничего и не было.

Они спокойно спустились к прогоревшему костру, осмотрели свою одежду — вся в прострелах от пулемётной очереди.

Миша вздохнул:

— Красный, а нам ещё далеко? Моя куртка совсем пришла в негодность.

Красный взял рваную ткань, повертел в руках и спокойно ответил:

— До вечера будем на месте.

Перекусив остатками еды, они двинулись дальше — покорять следующую зелёную гору. Поднявшись на склон с правой стороны, остановились и посмотрели на противоположную сторону: внизу петляла рыжая горная дорога и упиралась в большой монастырь.

— Это твой монастырь, Красный? — спросил Миша.

Китаец ответил чуть тише, будто голос сам стал тише от воспоминаний:

— Да, Миша. Это он. Но мы туда не пойдём. Нам вон туда.

Он показал на неприметное строение, затерявшееся между зелёных гор.

— Через три-четыре часа будем на месте, — сказал он.

Четыре часа они шли, петляя между склонов и обходя острые выступы. Наконец подошли к небольшому монастырю. Он не был похож на те яркие китайские монастыри с красными драконами. Всё здесь было серым, неприметным: деревянные колонны и стены посерели от дождей и ветров, будто сами хотели слиться с горами.

Миша и Спицын уже потянулись к ступеням главного входа, но Красный остановил:

— Нет. Нам сюда.

Он указал на маленькую, почти незаметную дверь в стороне.

Внутри их встретил молчаливый монах. Он лишь коротко кивнул и жестом показал, куда идти. Они прошли в небольшую комнату, где на лавке уже лежала чистая одежда.

Спицын посмотрел на неё и тихо сказал:

— Хунсэ, нам бы помыться. Жалко надевать чистое на грязное тело.

— Сейчас всё устроим, — кивнул Красный и быстро произнёс несколько слов по китайски.

Монах закивал и снова жестом указал, куда пройти.

Через час все трое были чистыми и одетыми в простую, но добротную одежду.

— Теперь поедим по-человечески, — улыбнулся Красный.

Им принесли несколько блюд: овощи, мясо, рис и, конечно, чай. Ели молча, но это была хорошая, спокойная тишина.

За обедом Миша спросил:

— Где я смогу продолжить исследования?

Красный спокойно ответил:

— Напиши подробный список всего, что нужно. Через день всё доставят. Лабораторию покажу чуть позже — думаю, тебе понравится.

— Спасибо. Посмотрим, — кивнул Миша.

После обеда он сел и составил список. Писал сосредоточенно, ничего не пропуская: стеклянный купол для опытов, реактивы, оборудование. И отдельно, жирным почерком, добавил: «Уран238 и 235 — сколько сможете, немного».

— Не волнуйся, — сказал Красный, взглянув на листок. — Всё будет по твоему списку.

До доставки оставалось почти сутки. Миша и Спицын решили осмотреть монастырь. Красный водил их по небольшим залам, рассказывая:

— Здесь читают молитвы. В этих комнатах живут монахи. Их здесь немного, человек десять. В основном поддерживают порядок и отбывают обед молчания. Так что разговаривать вам придётся только со мной, — он улыбнулся.

Миша тихо шепнул Спицыну:

— Смотрю на того монаха, что нас встречал… ни слова не сказал. А это, оказывается, обед молчания.

Красный продолжал:

— Спать будете в той комнате, где лежала чистая одежда. Я буду в другой. Я всё-таки в своём монастыре и должен молиться, как все. Но после молитвы всегда буду с вами.

— Только не тогда, когда я буду делать противоядие против ядерной бомбы, — перебил Миша.

— Само собой. В лаборатории ты будешь один. Если понадобится помощь — зови любого из нас, — спокойно ответил Красный.

День прошёл без приключений. Солнце скрылось за зелёными горами, и быстро наступила ночь. В монастыре зажгли фонари, тени легли на стены, и тишина стала глубже. После ужина все разошлись по комнатам: Миша и Спицын — в свою, Красный — в свою.

Когда они остались одни, Миша сел в позу лотоса и начал нажимать пальцами на точки на шее и затылке — те самые, которым его когда-то учил Красный в зоне.

Спицын почти шёпотом спросил:

— Ты что делаешь, Михаил?

— Пробую заглянуть в ближайшее будущее. В зоне у меня получалось. Я почти за несколько дней видел потоп. Может, и сейчас выйдет.

В комнате стало тихо. Спицын молча наблюдал. Миша закрыл глаза, пальцы ещё раз коснулись нужных точек, а потом руки бессильно упали, будто из них ушла сила. Он замер.

Полковник заметил, что под веками у Миши быстро бегают глазные яблоки — словно он действительно что-то видит.

Прошло несколько минут. Миша открыл глаза. Даже в тусклом свете фонаря Спицын увидел, что он взволнован.

— Ты что-то видел? — тихо спросил полковник.

— Да, — ответил Миша, голос звучал чуть глуше обычного. — Но не чётко. Обрывками. Полной картины не получилось.

Он помолчал, подбирая слова.

— Мы с тобой, Игорь Сергеевич, были где-то в Приморье. Потом картинка резко сменилась: мы уже на Камчатке, кругом вулканы… и нас снова преследуют.

— Жаль, что не можешь увидеть целиком, — задумчиво сказал Спицын. — Но из этого уже ясно одно: нас опять кто-то преследует. Если это снова ЦРУ — с этим всё понятно.

— В следующий раз попробую разглядеть лица тех, кто за нами гонится, — с надеждой добавил Миша. 

— Я постараюсь, полковник, — кивнул Миша.

— Ладно, давай спать, — вздохнул Спицын. И уже перед тем, как окончательно закрыть глаза, тихо добавил: — Миш, Красному про то, что ты видел, не говори. Думаю, промолчать сейчас — очень важно.

Наступило утро. Красный заглянул в комнату, стоя в дверях:

— Ну, как спалось?

Миша потянулся и улыбнулся:

— Почти как дома. Вчера в лесу на камнях мы спали чёрт-те как, а тут кровати… Совсем другое дело.

— Хорошо, — кивнул китаец. — Умывайтесь. Скоро будем завтракать. А к вечеру машина привезёт всё твоё оборудование.

Они встали, умылись, позавтракали и вышли на небольшую поляну перед монастырём. Вокруг было красиво и безмятежно: зелёные горы обнимали это тихое место, небо было голубым, солнце медленно выкатывалось из-за большой вершины, а тишина звенела в ушах.

Полюбовавшись видом, Миша будто невзначай бросил:

— Красный, машина-то только к вечеру приедет. А ты мне ещё в зоне обещал, что научишь уходить в транс и видеть видения.

Спицын покосился на них с лёгким недоумением: мол, я и не знал про эти ваши «видения».

Красный чуть улыбнулся:

— Время есть. Давай попробуем. Сначала я помогу — нажму на нужные точки. Потом попробуешь сам, без моей помощи.

Миша сел на зелёную траву, скрестил ноги и постарался расслабиться. Красный подошёл сзади и стал нажимать пальцами на точки на шее и затылке. Через мгновение сознание Миши поплыло, и он погрузился в транс.

Теперь он не ждал, что картинки придут сами. Он целенаправленно тянулся к той самой погоне, пытался удержать фокус. Видения пошли, как обрывки киноплёнки: сначала он увидел, как собирает порошок — противоядие, каждое движение было ему знакомо, будто он уже делал это тысячу раз. Потом картинка сменилась: за ними гнались агенты ЦРУ, рядом бежали китайцы, похожие на местную мафию, а впереди всех, уверенно ведя преследователей по пятам, шёл Красный. Дальше — Приморье, затем Камчатка, и внезапно вспыхнул вулкан, выбросив столб пепла и огня. И тут видения оборвались, как будто кто-то дёрнул рубильник.

Миша открыл глаза. Перед ним стоял Красный и, чуть улыбаясь, смотрел пристально, будто пытался прочитать не слова, а мысли.

— Ну, что видел? — спокойно спросил он.

Мише пришлось врать на ходу:

— Да так… Вроде что-то видел, но всё как в тумане, будто пелена на глазах. Скажу только одно: порошок я точно сделаю. Это я видел чётко. А остальное — люди, погоня… Не разобрал. Надо больше тренироваться.

— Времени теперь полно, — кивнул Красный, хлопнув его по плечу. — Поработаешь в лаборатории, устанешь — иди тренируйся. Уходи в транс.

Он помолчал и добавил:

— Вы, друзья, гуляйте где хотите. А мне надо идти молиться. Я всё-таки послушник этого монастыря и должен соблюдать порядок.

И ушёл в сторону храма.

Миша и Спицын медленно пошли к краю поляны, будто просто любуясь видами. Миша рукой показывал на горы, кивал: мол, красиво. Но на самом деле он шептал:

— А за что Красный сел? Ты же, полковник, читал его дело.

Они присели на камне у самого края — в пяти метрах начиналась пропасть. Спицын оглянулся на монастырь, убедился, что за ними никто не наблюдает, и тихо ответил:

— За контрабанду наркотиков.

Потом он посмотрел на Мишу:

— Ты ведь что-то видел. И Красному не сказал.

— Ты был прав насчёт него, Игорь Сергеевич, — тихо произнёс Миша. — Я сейчас всё расскажу. Но сначала… У меня такое чувство, что он специально сел в тюрьму за два года до меня. Если Красный умеет видеть будущее, он мог заранее знать, что я окажусь в той зоне. И весь этот «спектакль» — мой побег, моё спасение — был нужен только для того, чтобы доставить меня сюда, в Китай.

— Дальше — его цель, — продолжил он, глядя прямо перед собой, на край пропасти. — Завладеть моими разработками. Уничтожить ядерное оружие у всех стран. А потом… воевать «по старинке»: танками, пушками, автоматами. И самое страшное: у Китая уже миллиард населения. А через десять-пятнадцать лет будет полтора. И тогда они любую страну «мясом» задавят. Никто не выстоит.

Спицын молча выслушал, потом медленно кивнул:

— Ты прав. Без ядерного сдерживания они нас численностью возьмут. Тут не поспоришь.

— Но что ты всё-таки видел? — снова спросил он.

— Примерно то же, что и вечером в комнате. Только теперь я разглядел больше. Среди преследователей не только ЦРУ. Там китайская мафия. И во главе её — наш «друг» Красный. Похоже, он не просто монах. Он — часть этой системы.

Полковник помолчал, переваривая услышанное.

— И что мы теперь будем делать? Мы ведь здесь полностью в их власти.

Миша задумался на минуту, а потом заговорил уже спокойнее, почти рассудительно:

— Красный может видеть будущее — это наш минус. Но я уверен: он не может залезть ко мне в голову. Не может читать мысли. Если бы мог, он бы сам сделал этот порошок. Сам бы придумал формулу. Значит, есть у нас один жирный плюс: никто, даже Красный, не знает, что я могу придумать. Что родится у меня в голове.

Он чуть наклонился вперёд, будто хотел, чтобы Спицын услышал не слова, а саму суть:

— Мы будем подыгрывать. Я буду изобретать, ставить опыты. Ты иногда будешь мне помогать. А в остальное время — просто «шататься» вокруг монастыря. Изображай сильного, но не слишком умного телохранителя. Разговаривай с Красным о чём угодно, только не выдавай себя. Не дай ему понять, что ты тоже всё просчитываешь. Иначе нас здесь просто уберут.

Спицын усмехнулся без веселья:

— Телохранитель… Ладно. Я справлюсь.

Миша посмотрел на него и впервые за долгое время улыбнулся не для вида, а почти искренне:

— Знаю, что справишься.

Через какое-то время подошёл Красный и спросил:

— Ну, как, не скучаете? О чём хоть говорили?

Спицын спокойно ответил:

— Да я Мишке про Москву рассказывал, какая там жизнь.

— Ты всё-таки, полковник, хочешь Мишу вернуть в Союз, — улыбнулся Красный.

— Русским языком говорю: я в Союз не вернусь, — резко, но без злости повторил Миша. — И повторю хоть десять раз, если надо.

Красный сиял, будто начищенный самовар. А Спицын только грустно развёл руками:

— Проиграл, признаю.

Они гуляли втроём, говорили о разном, но темы выбирали тщательно. Спицын рассказал, как разговаривал с «Бурым». Миша в ответ вспомнил, как они с Красным ехали в стволах деревьев. Оба дружно рассмеялись, а Спицын только махал рукой — и от этого смех становился ещё громче.

На шум из дверей вышел монах и погрозил пальцем.

— Друзья, потише, пожалуйста, — быстро прикрыв рот ладонью, сказал Красный. — Здесь монастырь, а не цирк.

Все сразу притихли.

К вечеру подъехала машина с оборудованием. Миша сразу взял командование на себя:

— Реактивы — в ту сторону. Колбы и пробирки — на стол. Стеклянный корпус для опытов ставьте у этой стены.

Когда всё расставили, он окинул комнату хозяйским взглядом и сказал:

— Вроде всё на месте. Сегодня уже поздно, а завтра я начну. И вот что, мужчины: без стука ко мне не заходить. Я буду работать с веществами, где малейшее неправильное движение… ну, вы поняли. Если меня отвлечёте, и я сделаю не то — весь монастырь взлетит, даже щепок не останется.

Красный и Спицын одновременно подняли руки:

— Век бы к тебе не заходили, — усмехнулся Красный.

— Тут я с ним полностью согласен, — кивнул Спицын.

Поздно вечером поужинали, немного прогулялись и разошлись по комнатам.

Утром, едва позавтракав, Миша ушёл в лабораторию один. Сев за стол, он огляделся и тихо пробормотал:

— В монастыре точно есть потайные глазки. Всё видят.

Он улыбнулся уголком рта:

— Ладно. Будем играть по их правилам. Всё буду делать прямо на их глазах. В моих опытах сам чёрт ногу сломит и не поймёт, что я делаю. А уж простого человека, даже ясновидящего, я как-нибудь обдурю.

Формулы он держал в голове, пропорции помнил примерно.

— Начнём с микродоз. Помолясь, так сказать.

И приступил к работе.

За всем этим в потайное окошко наблюдал Красный. Перед этим он сказал Спицыну, что пошёл молиться.

Миша первым делом взял опломбированный контейнер с реактивами. Пломба щёлкнула и лопнула под его пальцами. Он открыл крышку и стал внимательно разглядывать пробирки: разноцветные жидкости, аккуратные этикетки.

И тут в голову ударила мысль, как пуля:

«Что-то здесь не то. Эти шесть пробирок… слишком подозрительные».

Он взял одну, высыпал на стол едва заметную крупинку. Потом из другой — тоже микродозу. Смешал.

Вспышка была крошечной, почти незаметной, но стол на секунду озарился, и в воздухе запахло горелым. Маленький взрыв, не больше щелчка.

— Ну-ну, — тихо сказал Миша себе под нос. — Хотели меня взорвать? Нет, братцы китайцы, не на того напали.

Он вышел из лаборатории и увидел на краю поляны Спицына, Красного и водителя, который вчера привёз оборудование.

— Ребята, подождите минуту! — крикнул Миша через всю поляну.

Вернулся в лабораторию, взял железный контейнер и снова вышел. Прошёл через поляну и поставил ящик прямо перед ними.

— Твой водитель понимает по-русски? — спросил Миша у Красного.

— Да, понимает хорошо. Говорит не очень, но понять можно.

— Прекрасно.

Миша подозвал водителя:

— Это ты вчера привёз этот контейнер?

Водитель смущённо кивнул:

— Да… А в чём дело?

— Молодец. Вот видишь пломбу? — Миша постучал пальцем по крышке. — Я её сорвал минуту назад. Скажи ка мне, где ты брал эти реактивы?

— В химической лаборатории. Меня туда направили. Я всё получал по вашему списку.

Миша достал две пробирки и спокойно сказал:

— Правильно. Молодец. — А сейчас я перед вами проведу один эксперимент. Проще говоря — опыт. С этими порошками.

С этими словами Миша отошёл на другой край поляны — туда, где вчера стояла машина с оборудованием. Между ним и группой (Спицыным, Красным и водителем) было метров двадцать пять.

Он высыпал рядом две кучки реактивов на плоский камень, лежавший у края поляны: одну жёлтую, другую зелёную. Вернулся к остальным и протянул водителю деревянную палочку, похожую на ложку.

— Вот тебе палочка. Иди туда и перемешай эти две кучки. Если получится красный порошок — значит, всё в порядке. Ты привёз то, что надо. Иди, не бойся, — улыбнулся Миша.

Водитель взял палочку и нерешительно посмотрел на Красного. Тот рявкнул приказным тоном:

— Иди и делай, что сказано! Смешивай!

Водитель побрёл к камню. Трое мужчин наблюдали за ним. Спицын и Красный не понимали, к чему всё это ведёт.

Как только палочка коснулась порошков и смешала их, раздался резкий, оглушительный взрыв. Ударная волна хлестнула по ушам. Водителя разорвало на куски.

Красный закричал:

— Ай! Ох! Что это, Миша?!

Миша спокойно, даже с лёгкой улыбкой, ответил:

— Я только что спас твою жизнь. И свою. И полковника. И твой монастырь заодно. Нас хотели взорвать — всех. Тебя, твоих монахов. Теперь думай, Красный, напрягай мозги: кто хотел нас уничтожить?

Красный стоял, прижав руки к вискам, будто пытался удержать голову:

— Миша, я слишком возбуждён… Мне нужно помолиться, успокоиться. Я пойду в монастырь.

— Конечно, — кивнул Миша. — Я и сам на нервах. Иди помолись. А мы с полковником тут подышим свежим воздухом. Я всё понимаю: пять минут назад ты мог быть мёртвым.

Красный пошёл к монастырю. На звук взрыва из дверей выбежали восемь монахов. Красный замахал руками, загоняя их обратно.

Спицын дёрнул Мишу за рукав:

— Ты можешь мне объяснить, что это было?

— Давай присядем, — спокойно сказал Миша, указывая на камень в стороне. — Подышим. Я всё расскажу.

Они сели. Спицын смотрел на него с напряжённым ожиданием.

— Ты думаешь, Красный пошёл молиться? Нет, Игорь Сергеевич. Я уверен: у него есть рация. Сейчас он докладывает своему начальству о взрыве. Но это ерунда. Главное — я вывел Красного из равновесия. Он сейчас на нервах, и это наш козырь. В таком состоянии он не сможет погружаться в транс, не сможет видеть будущее. Этот «нервяк» продлится пару дней. Два дня он не будет предвидеть, что я делаю.

— И что ты собираешься делать в эти два дня? — тихо спросил Спицын.

— Сегодня я приготовлю что-то вроде «пилюли». Она будет похожа на нитроглицерин: положишь под язык — и она быстро растает. Она защитит тебя от газов: сонных, угарных, любых. Правда, действует всего четыре часа. Но нам этого хватит.

— Зачем? — не понял полковник.

— Примешь её тогда, когда я скажу. Вечером, после ужина, когда будем гулять перед сном. Сонный газ я сделаю сегодня. А послезавтра мы будем рвать когти из этого монастыря.

Спицын нахмурился:

— Ты сказал: через пару дней рванём. А когда ты будешь делать противоядие?

Миша махнул рукой, будто речь шла о пустяке:

— Сначала нам надо вырваться живыми из Китая. Порошок я сделаю хоть завтра.

— «Хоть завтра»? — в голосе Спицына прозвучало недоумение. — Для тебя «спасти мир от ядерной войны» — это ерунда?

— Сначала спасём себя. Вырвемся из Китая. А потом спасём мир. Так тебя устраивает?

Спицын чуть усмехнулся:

— Устраивает.

Миша вдруг спросил:

— Кстати, полковник, чем ты умеешь управлять? Каким транспортом?

Спицын начал загибать пальцы:

— Любые автомобили. Танк и ему подобные. Вертолёт. Самолёт.

— Вот это нам и надо! — оживился Миша. — Вертолётом до Союза не долетим — собьют. А вот военный самолёт — самое то. МиГ поднимешь в воздух?

— Летал несколько часов. Подниму, конечно. Только с посадкой у меня на троечку.

— Ничего. Нам бы границу перелететь. В крайнем случае десантируемся на парашютах.

Пока они говорили, Миша машинально окидывал взглядом их одежду: коричневые широкие хлопковые штаны, коричневые рубахи. У него рост был метр семьдесят, у Спицына — на полголовы выше, примерно метр семьдесят восемь. Стрижки короткие, волосы тёмно-каштановые. Совсем не похожи на монахов в чёрных штанах и рубахах, на шлёпанцах. Те выглядели здесь как часть монастыря, а они с полковником — как чужаки в полуспортивных ботинках, нечто среднее между кедами и туфлями.

Вскоре Красный вышел из монастыря и направился к ним. Прежде чем он успел что-то сказать, Миша поднял руку:

— Красный, ты как хочешь, а реактивы мне привези. Хоть сам поезжай, хоть монахов пошли. Без того, что я заказал, противоядие не сделать. Пойми: это как кирпичи в стене. Ты каменщик — ты знаешь: без трёх четырёх кирпичей внутри стена рухнет. Так и у меня: всё взаимосвязано. Будут реактивы — сделаю порошок.

— А когда ты сможешь его сделать? — спросил Красный нетерпеливо.

— В зоне я одному вору объяснял: если баба залетела, ей так и так носить ребёнка девять месяцев.

Красный не выдержал:

— То есть ты будешь делать это десять дней?!

— Успокойся, — улыбнулся Миша. — Постараюсь сделать открытие за неделю. Максимум — за десять дней.

Красный потёр руки, будто уже видел результат:

— Это другое дело. Ты же, Миша, гений. Раз сказал десять дней — значит, десять.

Полковник молча слушал, и в голове у него крутилась одна мысль: «Да тебе бы, Миша, в разведке работать. За минуту запудрил мозги врагу, а враг даже не заметил». — Не знаю, как вы, а я пойду в лабораторию. Немного поработаю. Хоть предварительную часть сделаю. А ты, Красный, чтоб к вечеру привёз реактивы.

Красный поклонился чуть ниже обычного:

— Я раньше привезу, Миша. Ты только работай.

Он тут же отправил одного из монахов на машине за реактивами, а сам, бросив полковнику: «Я пойду поработаю в монастыре», направился туда, откуда было удобно подглядывать за лабораторией через потайное окошко.

Полковник понимающе кивнул:

— Раз надо, значит, иди. Ты же всё-таки монах.

Тем временем в лаборатории Миша аккуратно соединял ингредиенты для «пилюли». Он не торопился: каждое движение было выверенным, каждая капля — на счету. Когда смесь наконец схватилась, он встал из-за стола и начал размахивать руками, громко и нарочно раздражённо бормоча:

— Чёрт, ничего не получается! Где я сделал ошибку? Мне не хватает двух реактивов! Надо всё переделывать!

Эти слова донеслись прямо до Красного. Тот тут же побежал докладывать начальству:

— Лебедев начал работу. Пока не всё выходит, но он старается. Обещал сделать препарат за десять дней. Дайте ему всё из списка.

А «волшебные пилюли» тем временем лежали на столе, на самом видном месте. Миша посмотрел на них и тихо усмехнулся про себя: «Правильно сказал один мудрец: если хочешь что-то спрятать — положи на видное место».

Дальше он взялся за сонный газ. Работал под стеклянным куполом, замеряя дозиметром силу газа, следя за плотностью и скоростью распространения. Когда газ был собран в герметичную колбу, Миша снова встал, будто в отчаянии, и повторил ту же сцену:

— Ничего не выходит. Надо по-другому подходить к этому эксперименту. Всё не так!

Для побега, по сути, уже всё было готово. Оставались лишь мелкие штрихи — как у художника, который наносит последний мазок на картину. Этим «последним мазком» была «чёрная пыль»: вещество, которое могло уничтожить все ядерные заряды противника. Попутно, пока не наступил ужин, Миша сделал ещё одну вещь — нечто вроде специального клея. Достаточно было окунуть в него патрон от «Калаша», и он становился не просто разрывным, а давал взрыв, сравнимый с тремя гранатами типа «лимонки».

Закончив, Миша со спокойной совестью вышел на поляну. Огляделся: никого, кроме полковника, который сидел на тёплом камне и смотрел на горы. Миша потянулся, будто после тяжёлой работы, и подошёл к нему. Присев рядом, спокойно произнёс:

— Вот и всё. К побегу всё готово. Вечером привезут реактивы, а завтра я сделаю то, за чем гоняются все разведки мира, — «чёрную пыль».

Он говорил так равнодушно, будто речь шла о новом сорте мороженого. Полковник не выдержал:

— Ты так спокойно говоришь, будто изобрёл новый вкус лимонада! Ты хоть сам понимаешь, что завтра создашь?

Миша смотрел вдаль, на зелёные горы, и так же спокойно ответил:

— Да ерунда это всё. Ваше противоядерное средство — для меня обычный эксперимент. Ну да, со сложными формулами, но для моих мозгов — ерунда. Вот если бы я изобрёл эликсир бессмертия — вот это было бы открытие века.

— Нет, Мишка, ты действительно не от мира сего. Вы, учёные, все наполовину чокнутые.

Миша повернулся к нему и улыбнулся:

— Попрошу без оскорблений. Ты много видел таких «чокнутых», как я, с моими мозгами?

— Честно? Ни одного. Разговаривал со многими, видел разных — и седых профессоров, и молодых гениев. Но такого, как ты, — первый раз.

Миша чуть смутился:

— Это всё профессор Никитин. Он многому меня научил. Учил подходить к проблеме с другой стороны. Не по проторённой дорожке, а по неизведанной.

— Ладно, хватит обо мне, — махнул он рукой. — Завтра веди себя как обычно. Гуляй, разговаривай с Красным о чём угодно, только не о «чёрной пыли».

Он помолчал и добавил уже серьёзно:

— Завтра я сделаю порошок и разделю его на две части: одна будет у меня, вторая — у тебя. На всякий случай. Если, не дай бог, кого-то убьют, второй контейнер останется у другого.

Спицын кивнул:

— Разумно. Но хотелось бы остаться в живых.

— После завтрака, ровно в десять, положишь под язык пилюлю. Не волнуйся, для нас она безвредна. Потом я пущу газ. Через пять минут все отключатся. Работаем оперативно: связываем всех, рацию уничтожаем, я минирую дорогу — и уходим. Ищем ближайший военный аэродром.

— А чем ты, Миша, собрался минировать дорогу? — удивлённо спросил полковник.

— Завтра всё увидишь. Только сильно не удивляйся, как сейчас, — усмехнулся Миша.

Ещё не стемнело, когда приехала машина. Миша тут же проверил все реактивы прямо на поляне, внимательно осматривая каждую пробирку, каждую этикетку. Наконец он удовлетворённо кивнул и повернулся к Красному:

— Ну вот, другое дело. Теперь можно работать. Так что, Красный, через десять дней получишь свой порошок. А сейчас можно и отдохнуть перед завтрашней работой.

Красный сиял, будто ему пообещали золото:

— Конечно, отдыхайте. Жалко, что не могу предложить каких-нибудь развлечений, но сами понимаете — это всё-таки монастырь.

— Да ладно, Красный, — поддержал разговор Спицын. — Мы всё понимаем. Нам с Мишей хватает того, что мы любуемся этими горами и дышим этим чудным горным воздухом.

Ужин прошёл спокойно. Потом Миша и полковник, как обычно, гуляли перед сном — к этому все монахи уже привыкли. На прогулке Миша незаметно передал полковнику пилюлю. После этого они разошлись по комнатам и легли спать.

Утром Миша, как всегда, спокойно направился в лабораторию. Полковник вышел на поляну — гулять и любоваться горами. Красный то крутился рядом с полковником, то вдруг срывался и убегал в монастырь, будто по делам. На самом деле он искал точку, откуда было удобнее наблюдать за лабораторией.

Миша вошёл, огляделся, проверил всё по привычке: «чёрная пыль» на столе лежала ровно там, где он её оставил; «чудо-клей» для патронов стоял в стороне, на видном месте. Никто не трогал. Он почесал затылок и тихо пробормотал:

— Ну что… Начнём делать минную дорожку. Остальное готово. Осталось пустить газ и забрать «личные вещи» — клей и пыль.

Он принялся за дело. Сначала отделил микродозу урана и с предельной осторожностью поместил её под стеклянный купол. Добавил реактивы для реакции микровзрыва, рядом расположил чёрный порошок.

Произошла реакция. Микровзрыв. Радиоактивный воздух моментально смешался с порошком прямо под стеклом. Миша не отрывал взгляда от дозиметра, замеряя уровень радиации. Не прошло и минуты, как под стеклом вместо опасной смеси стал образовываться чистый кислород.

Миша тут же встал и, нарочно размахивая руками, громко пробурчал себе под нос:

— Да что за ерунда… Чистый кислород мне не нужен. Он, собака, тоже опасен. Надо менять формулу.

Он сел за стол напротив стеклянного куба и начал смешивать другие реактивы. За этим всем из потайного окошка наблюдал Красный и думал про себя: «Давай, работай, русский. Через десять дней я сам тебе выпущу кишки».

Миша попробовал ещё раз. Те же движения, те же микродозы, тот же контроль по дозиметру. Снова микровзрыв, под стеклом на мгновение повисла едва заметная дымка — меньше чем на минуту — и тут же всё стало прозрачным.

Миша посмотрел на счётчик и мысленно выдохнул: «Слава богу». Получилось.

Он пересел к столу с пробирками и колбами, рядом лежал «чудо-клей». Миша на пару минут опустил голову на руки, будто обессилел. Красный, видя это, тихо прошептал:

— Опять не получилось.

Тогда Миша резко встал и нарочно раздражённо бросил в сторону, так, чтобы слова долетели до наблюдателя:

— Да ёдрёна корень, что тебе ещё надо? Увеличить пропорцию реактивов? Не знаю, но я тебя всё равно сделаю!

Последние слова были адресованы не формуле — они были для китайца.

Ещё утром, пока они умывались, Миша тихо сказал полковнику:

— В десять часов, когда будешь гулять на поляне, положи пилюлю под язык. Через десять минут заходи в монастырь. Всё понял?

— Да. Ровно в десять десять, — кивнул Спицын.

За завтраком Красный чуть ехидно спросил:

— А можно посмотреть, что ты делаешь в лаборатории?

Спицын едва заметно напрягся, но тут же расслабил лицо.

Миша спокойно улыбнулся:

— Конечно, можно. Только сейчас ты там ничего толком не увидишь. А вот дня через три, когда будут хотя бы предварительные образцы, я сам тебя за руку приведу и всё покажу.

Красный тут же натянуто улыбнулся:

— Ну уж за руку брать не надо. Я сам могу пойти. Только… ничего трогать не буду.

В его глазах читался не столько интерес, сколько страх. Он не мог забыть тот взрыв, когда водителя разорвало на куски. Теперь ему казалось, что в этой лаборатории любая пробирка может стать бомбой.

Полковник наблюдал за разговором и думал: «Всё-таки Мишка молодец. Так хладнокровно пудрит врагу мозги… И ведь китаец правда поверил, что через три дня пойдёт с ним в лабораторию».

Ровно в десять часов утра Миша и Спицын одновременно положили пилюли под язык. В десять часов и две минуты Миша открыл клапан, и бесцветный сонный газ пошёл по вентиляции и щелям.

Этот газ был не как обычные усыпляющие смеси. Те распространялись медленно, оседали слоями. А этот мчался, как невидимый вихрь: проникал в каждую щель, в каждый закоулок, заползал под двери, просачивался сквозь ставни. От него не было спасения.

Через десять минут в монастыре всё стихло. Монахи лежали там, где их настиг газ: кто на полу, кто на ступеньках, кто у двери. Тишина стала густой, почти звенящей.

Миша сидел за столом и смотрел на противоположную стену. Он подозревал, что там спрятан потайной глазок. Через мгновение за перегородкой раздался тихий звук падающего предмета.

— Ну вот. Теперь пора. Красный отрубился, — спокойно произнёс Миша.

Он вышел из лаборатории и увидел, что Спицын уже вяжет монахов — быстро, чётко, без суеты.

— Вяжи руки и сразу ноги сзади, — подсказал Миша.

— Не учи учёного, — чуть пыхтя, ответил полковник. — Это ты в своей лаборатории командир. А уж как вязать врага — нас обучали.

— Я пойду найду Красного и свяжу его. Потом надо найти рацию и уничтожить, — сказал Миша.

Он быстро прошёл в соседнюю комнату. Там на полу лежал Красный, уже без сознания. Рядом на столе — рация и карта местности.

— Вот это кстати, — пробормотал Миша, забирая карту.

Тем временем полковник обежал весь монастырь, быстро и без суеты связал монахов, проверил комнаты и на втором этаже нашёл два автомата и четыре магазина.

— Ну хоть не с пустыми руками будем, — пробормотал он, рассовывая магазины по карманам.

Миша тем временем собирал «личные вещи»: контейнеры с «чёрной пылью», «чудоклей» и отдельный контейнер с ещё одним порошком. Всё это они погрузили в небольшой пикап.

Перед тем как уйти из лаборатории, Миша оставил последний сюрприз. Он мазнул какойто жидкостью основание лампочки над рабочим столом, рассыпал на столешнице непонятный порошок и нарочно разбил пару пробирок. Картина выглядела так, будто человек уходил в спешке: нервы, торопливость, неловкость — всё это выглядело естественно.

Они сели в машину: Спицын за руль, Миша рядом.

— Проедешь за поворот — остановись, — сказал Миша.

Машина проехала метров пятьдесят и встала. Миша выскочил и побежал назад, вдоль дороги, рассыпая по асфальту жёлтый порошок — от самого монастыря до машины.

Спицын вышел и смотрел на это с недоумением.

— А это ещё что такое и зачем?

Миша поднял с обочины палку и бросил её прямо на жёлтую пыль. Палка вспыхнула белым, холодным пламенем — будто горел фосфор.

— Ну ты даёшь… Ты когда меня перестанешь удивлять? — пробормотал Спицын.

Миша махнул рукой:

— Садись за руль. А ты, полковник, окунай все патроны в этот клей. Только свинец, понял?

— Да… А зачем?

— Теперь каждая твоя пуля — это почти три гранаты. Попадает в цель — взрывается, как «лимонка». Ищи на карте военный аэродром. Будем брать штурмом.

Пока ехали, Спицын спросил:

— Сколько эти монахи будут спать?

— Двое суток. Но проблема в том, что Красный не выйдет на связь в назначенное время, и к ним поедет подмога.

— Ладно, поживём — увидим.

— Эта подмога должна сгореть на повороте, — спокойно пояснил Миша. — Поэтому я рассыпал порошок подальше, за поворот от монастыря. Хорошо, что, когда мы с тобой гуляли по поляне, я заметил: кроме этой дороги, других проходов нет. После того как их машина сгорит, им останется только спускаться в ущелье и потом снова подниматься на дорогу, обходя непроходимый участок. Это время. А время — наш плюс.

Сравнительно быстро они нашли военный аэродром. Миша, ведя машину, спросил:

— Игорь Сергеевич, ты хорошо стреляешь?

— В группе по стрельбе был отличником.

— Тогда переключи автомат на одиночные выстрелы. Не забывай: сейчас у тебя не пули, а минигранаты. Ты сможешь попасть в машину метров с трёхсот?

— Да запросто. Даже с пятисот метров попаду в машину. Это же не в человека стрелять.

— Это радует. Если нас будут преследовать, врага надо уничтожать подальше, чтобы он в тебя не попал.

Впереди показался аэродром.

— Оружие к бою, — скомандовал Миша, почти подъезжая к КПП.

Спицын передёрнул затвор и одиночным выстрелом ударил по будке с часовым. Будка взлетела на воздух.

— Бей по казарме — раза четыре. И вот туда, где стоит БТР! — крикнул Миша, не сбавляя скорости.

Спицын стрелял одиночными, с интервалом в пару секунд. Каждый выстрел звучал как взрыв. За собой они не оставляли никого в живых.

Машина подскочила к ангару. Миша и Спицын выскочили и рванули внутрь. Полковник держал автомат наготове, но в тесном пространстве стрелять было неудобно. Тогда Миша достал рогатку и зарядил её световой гранатой.

Он резко выстрелил в центр ангара. Вспышка ослепила всех: китайские лётчики и техники попадали на пол, закрывая глаза. Миша и Спицын не обращали на них внимания — они искали самолёт с заправленными баками.

— Нашёл! Беги сюда! Этот подойдёт! — крикнул Спицын.

— Ты както неуверенно говоришь, — нахмурился Миша.

— Всё нормально. Горючки хватит часа на два полёта. До границы нам лететь час сорок. Если что — десантируемся на парашютах. Давай, Миша, залезай. Полетели к чёртовой бабушке отсюда!

Самолёт вырулил и взмыл в небо, оставляя внизу горящий аэродром. Спицын, сидя за штурвалом, специально набирал высоту около трёхсот метров, иногда поднимаясь выше, чтобы обойти горные хребты по курсу.

Миша покосился на приборную панель:

— А не кажется, что машина больно старая?

Полковник улыбнулся:

— Да, МиГ старенький. Но эта машина — работяга. Не волнуйся, Миша, долетим.

Вся операция «вынужденный побег» началась в десять утра. В небе они были уже в три часа дня — значит, о нападении на аэродром сообщить было некому, и их побег пока никто не обнаружил.

Миша и Спицын приближались к границе Советского Союза — в районе Приморья. Пролетев через границу на максимально низкой высоте, чтобы их не засекли ни китайские, ни советские радары, Спицын сказал:

— Через полчаса будем прыгать. Самолёт всё равно негде сажать, а до нашего аэродрома не дотянем — горючки не хватит.

— Хорошо. Скажешь, когда прыгать, — кивнул Миша.

Через полчаса два парашюта парили над приморской тайгой. Чуть дальше самолёт врезался в сопку.

— Надо утопить парашюты в болоте, — предложил Миша.

И они так и сделали.

Пройдя несколько километров, ребята решили сделать привал и перекусить. Полковник, не теряя сноровки, из своего ТТ подстрелил зайца — и вскоре над костром уже аппетитно шкворчало мясо. Запах разносился по тайге, и на него пришёл незваный гость — амурский тигр.

Он вышел из кустов, низко присев, и замер, готовясь к прыжку. В этом движении была страшная, текучая сила: мышцы перекатывались под шкурой, хвост нервно подрагивал. Полковник машинально передёрнул затвор автомата и направил ствол на зверя.

— Погоди, полковник, — шёпотом сказал Миша. — Он же наш, советский. Мы его тихо отгоним.

Говоря это, он быстро разломил свою «таблетку» на четыре части. Зарядил в рогатку четверть световой гранаты и выстрелил точно в заднюю ногу тигра. Маленькая вспышка вспыхнула у зверя на крупе. Тигр подпрыгнул, издал грубый, резкий «мяу» и метнулся обратно в кусты, исчезнув среди ветвей.

— Вот бы он на тебя прыгнул, «наш», — улыбаясь, сказал полковник.

— Тогда бы я не уговаривал, — так же с улыбкой ответил Миша.

— Ну что, надо идти, пока погони нет, — вставая, произнёс Спицын. — Ты потом, Миша, попробуй посмотри в своих видениях, как там китайцы. Да и ЦРУ от нас не отстанет.

— Конечно, посмотрю. Только завтра к вечеру. Сейчас монахи ещё спят, а вот завтра они познакомятся с моими подарками. Мало не покажется, — кивнул Миша.

Они накинули на плечи рюкзаки и снова двинулись по тайге. Шли уже вторые сутки, делая привалы, ночуя под открытым небом, обходя болота и либо поднимаясь на сопки, либо огибая их. До цивилизации было ещё далеко.

А в Китае дела шли совсем не гладко. Разведка, тесно сросшаяся с местной мафией, так и не получила от Красного очередного донесения. Он не вышел на связь ни в первый день, ни потом. В монастырь отправили машину с подкреплением — двенадцать солдат в кузове.

Как только машина въехала на тот участок дороги, который «обработал» Миша, колёса коснулись жёлтой пыли — и тут же вспыхнули холодным белым огнём. Пламя мгновенно охватило кузов. Через считаные минуты машина сгорела вместе с людьми.

Монахи этого не видели: они всё ещё спали под действием газа. Но через пару часов начали просыпаться, помогать друг другу освободиться от верёвок, перегрызая узлы зубами. Спустя полчаса все были свободны.

Красный ворвался в лабораторию. Небольшой беспорядок его не смутил. Он сразу заметил письмо, адресованное ему.

«Красный, я тебя уважаю за хитрость и твой ум. Вот поэтому я сохранил тебе жизнь. Если будешь нас преследовать — я тебя уничтожу. Всё. Прощай».

Красный прочёл записку — и закричал так, что, казалось, дрогнули стены:

— Сволочь! Я твои кишки буду вытягивать мучительно долго! Ты пожалеешь, что связался со мной!

Уходя из лаборатории, он был настолько взбешён, что невольно делал ошибки: например, не выключил свет.

Все монахи вышли на поляну перед монастырём и увидели, как из-за поворота дороги валит густой чёрный дым. Гора мешала разглядеть, что именно горит. Двое монахов побежали посмотреть, что там. Пройдя по дороге всего пару метров, они вдруг вспыхнули тем же белым огнём и рухнули, крича от боли.

Остальные, включая Красного, в ужасе отшатнулись назад.

— Ах, шайтан! Этот Лебедев! Надо было убить его ещё в зоне! — снова заорал Красный, теряя над собой контроль.

В это самое время в лаборатории электрическая лампочка, которую Миша мазнул своей жидкостью, нагрелась. Капля медленно сползла вниз и упала на «случайно» рассыпанный порошок.

Произошёл взрыв — не такой мощный, как тот, о котором Миша говорил Красному, но достаточно сильный. Ударная волна повалила монахов на землю, часть здания обрушилась. Пол монастыря взлетело на воздух.

Красный, стоя на коленях, уже не кричал, а просто истерил, выкрикивая проклятия в адрес Михаила, почти потеряв над собой контроль.

Тем временем в приморской тайге на очередном привале полковник разводил костёр и хлопотал над едой. Миша тихо сказал:

— Игорь Сергеевич, я сейчас постараюсь уйти в транс. Пожалуйста, не беспокой меня.

— Давай, давай, Миша. Давно пора посмотреть, что там творится в Китае, — ободряюще ответил Спицын.

Миша сел, скрестив ноги, закрыл глаза и замер, будто превратился в каменную статую. Так он просидел минут двадцать. Спицын наблюдал за ним и снова заметил, как под веками бегают глаза — будто Миша действительно за кем-то следит.

Костерок потихоньку разгорался на маленькой таёжной полянке, окружённой стеной деревьев: кедры, сосны и другие породы росли так густо, что небо виднелось лишь узким просветом.

Наконец Миша открыл глаза. Спицын тут же спросил:

— Ну как? Что видел?

Миша медленно кивнул, будто каждое движение давалось ему с усилием, и немного сник, словно потерял часть энергии. Потом повернулся к полковнику:

— У меня всё получилось. Мы с тобой, Игорь Сергеевич, молодцы. Если бы не твоя помощь, я бы один не справился.

— Ну не томи, — нетерпеливо сказал полковник.

Тогда Миша, уже полностью придя в себя, с лёгкой улыбкой начал рассказывать:

— Машина, что шла на помощь монахам, сгорела дотла вместе с людьми. Пол монастыря взлетело на воздух — это всё мелочи. Главное, что мы сделали: Красный получил огромное нервное потрясение. Теперь он не скоро сможет видеть будущее. Так что из двух ясновидящих пока остался один — я.

Спицын на секунду задумался, а потом усмехнулся:

— Значит, у них теперь нет «глаза», а у нас есть. Неплохой расклад. 

Спицын хмыкнул:

— Ты говоришь «мы с тобой сделали», да я-то тут при чём? Это ты у нас гений: всё взорвал, всех сжёг.

— Нет, — протяжно возразил Миша, будто каждое слово давалось ему тяжело. — Без тебя я — ноль. А с такой «единичкой», как ты, я уже десятка.

Все заулыбались, и на миг даже усталость будто отступила. Потом Миша нахмурился и добавил:

— Вот только я что-то не вижу наших шпионов из ЦРУ. Может, они думают, что мы погибли при взрыве самолёта?

— Вряд ли, — спокойно ответил Спицын. — Просто ещё не активизировались. Вот ты их и не видишь.

Тем временем Красный, понемногу стряхнув с себя истерику, начал думать трезво.

— Через дорогу не пройдём, — пробормотал он, глядя на чёрный дым, всё ещё вившийся над сгоревшей машиной. — Лебедев мог оставить ещё сюрпризов. Спускаемся в ущелье и уходим как можно дальше от монастыря.

Монахам на этот манёвр ушли почти сутки. Для Миши и Спицына это был ещё один маленький, но важный плюс: день пути по тайге — это худо-бедно, а километров пятьдесят можно пройти.

Пока наши герои шли к цивилизации, в других частях света уже вовсю готовили ответный удар. В Европе, в штабквартире ЦРУ, господин Крек обсуждал с подчинёнными, как уничтожить учёного Лебедева.

— Уже два провала, — говорил Крек, постукивая пальцами по столу. — И у нас есть потери. Китайская разведка тоже не справилась, и у них потери. Надо объединять силы наших агентов и китайских. В одиночку мы не справляемся.

Он сделал паузу, давая словам осесть.

— Я предлагаю выдавливать их как можно дальше на край Союза — на Камчатку или ещё куда-нибудь. Там нанести совместный удар. Я уверен: Советский Союз не начнёт военный конфликт изза одного гражданского и одного военного. Для русских это будут незначительные потери, изза которых они не станут начинать войну.

На переговоры с китайской стороной отправили Марка Борна — опытного разведчика, аналитика и хорошего переговорщика. В Китае он сразу попал к высшим чинам разведки.

— Раз вам не удалось завладеть тем, чего вы добивались, — говорил Марк спокойно и убедительно, — давайте хотя бы уничтожим этого учёного. Мы с вами не выиграли, но давайте останемся при своих. Если русские завладеют этим веществом, они станут единственными в мире, у кого будет средство нейтрализовать ядерное оружие. Это угроза всему миру — и вам, и нам, американцам.

Китайские службы согласились, но с одним условием: кому бы ни достался порошок, его нужно уничтожить любой ценой, чтобы ни у одной стороны не было соблазна стать первыми в мире.

Так охота перестала быть просто погоней. Теперь это была настоящая травля.

В очередную ночь, проведённую в тайге, Миша и полковник переночевали у костра, а утром Миша тихо сказал:

— Этой ночью я случайно ушёл в транс. И вот что я увидел, полковник: дела наши, скажем прямо, дрянь.

Спицын сразу подобрался, взгляд стал острым.

— На нас идёт охота уже с двух сторон. Американцы и китайцы объединились. Две группы, по пятнадцать человек в каждой. Их задача — гнать нас на самый край земли: на Курилы, Камчатку, может, на Сахалин. Как можно дальше от цивилизации. В своём видении я слышал обрывки разговора: они не пустят нас на большую землю.

— Ну и что нам делать? — спросил Спицын без паники, будто речь шла о маршруте на карте.

Миша почесал затылок, посмотрел на угли, потом поднял глаза:

— С одной стороны, на большой земле могут быть жертвы среди гражданского населения. А в безлюдном месте, где-нибудь у вулканов, будем только мы с тобой и эти черти, что нас преследуют. Да, мы можем погибнуть. Это неприятно, — он произнёс это почти равнодушно, без драмы. — Но ведь мы и их с собой заберём.

Спицын коротко хмыкнул:

— Это и радует. Что будем на том свете не одни.

Миша хлебнул чаю из кружки и вдруг спросил:

— Понимаешь, Игорь Сергеевич, у меня видения заканчиваются после взрыва вулкана. А погибли мы с тобой или остались живы — я не вижу. Ты хоть скажи: у тебя семья есть? А то мы с тобой всё идём и идём, а я про тебя ничего не знаю.

— Нет, Миша. Нет у меня семьи. Я женат на своей работе. Родину защищать, — ответил Спицын ровно, без сожаления.

Миша медленно покачал головой:

— Значит, мы одиночки. Умрём — и по нам никто не поплачет. Ну что ж… Кроме нас, у нас остались только наши жизни. Попробуем их сберечь.

Тем временем две группы иностранных разведок уже были в Приморье. Китайскую группу возглавлял Красный, западную — Марк Борн. Всем агентам, находившимся в Союзе, был дан жёсткий приказ: срочно переехать на Дальний Восток и выдавливать беглецов как можно дальше от цивилизации. Задача стояла чётко: не дать чекисту Спицыну связаться с Москвой. Гнать их, как бешеных собак, любыми способами.

Миша снова заговорил, уже твёрже:

— В общем, я так понимаю: эти враги не дадут нам связаться с Москвой и будут гнать по «свободному коридору» до самой Камчатки. Там и наступит развязка. Нам нужен транспорт. У них его полно, а мы с тобой, полковник, пока безлошадные.

— Раз так, — кивнул Спицын, будто принимая решение прямо здесь, у костра. — Раз не будет связи с Москвой, пойдём опять напропалую. Найдём аэродром малой авиации и улетим на Камчатку. С твоими патронами я и роту танков смогу держать сутки. А этих тридцать недоносков перебьём, как бешеных собак.

Миша улыбнулся, впервые за долгое время искренне:

— Знаешь, полковник, а мне твой настрой нравится. Жаль только, что у нас один автомат.

— Зато три с половиной магазина, — парировал Спицын, будто это был главный козырь. — Заметьте, не патроны, а гранаты. Эти твари думают, что нас можно взять голыми руками… Ну-ну. Попробуйте.

На другой день Миша и Спицын вышли к аэродрому малой авиации. Под дулом пистолета заставили заправщиков дозаправить самолёт, а диспетчера — разрешить вылет. Куда летят, Спицын не сказал, но их всё равно отследили. Уже через час Красный и Марк Борн знали: беглецы держат курс на Камчатку.

Они сидели на конспиративной квартире, перед ними лежала карта. Марк потирал руки:

— Наш план, похоже, удался. Оттуда им не вырваться. Там мы их и уничтожим.

Красный смотрел на красные точки, которыми были отмечены возможные маршруты, и хмурился:

— Лебедева недооценивать нельзя. Он, сволочь, очень умный. Может опять что-нибудь придумать.

— Что за пессимистичные разговоры? — улыбнулся Марк. — У твоего учёного там не лаборатория, которую ты ему предложил. Там только камни вокруг. Вот и всё.

— И всё равно я бы не был так самоуверен, — пробормотал Красный.

Миша и Спицын приземлились не в аэропорту, а на трассе у подножия действующего вулкана. Самолёт был небольшим, и этого хватило, чтобы сесть на дорогу. Оставив машину, они стали подниматься по склону. Через триста-четыреста метров нашли площадку — ровную, с отличным обзором. С неё было видно все подступы: ни один человек не мог подойти незаметно.

— Ну что, давай обживаться, — усмехнулся Спицын. — Думаю, через час-полтора к нам заявятся гости. Доставай термос, ещё разок попьём чайку с сухариками — и будем встречать.

Он помолчал и добавил уже серьёзно:

— Ты, Миш, особо не выглядывай, когда начнётся бой. Твоя задача — смотреть по сторонам, чтобы нас не обошли.

— Понял, Игорь Сергеевич. Только ты их особо близко не подпускай. Глуши на расстоянии, — кивнул Миша.

Полковник посмотрел на синее небо, на россыпь камней у подножия, на серую полосу дороги внизу.

— Сегодня всё начнётся здесь. И здесь же закончится, — спокойно произнёс он.

Через час на горизонте появилась вереница машин — шесть штук. Не доезжая до подножия, они остановились. Из кузовов высыпали люди — тридцать человек, все с автоматами и пистолетами. Враги хотели взять нахрапом: ни одного снайпера, ни одной винтовки с оптикой. Они думали, что против двух беглецов хватит простого огня.

Группа растянулась в цепь и двинулась к склону. Укрытиями служили только редкие валуны, да и те лежали так, что толком за них не спрячешься.

Спицын прищурился, прикидывая дистанцию:

— Расстояние отличное. Прицельное. Начнём с их машин.

Одиночный выстрел. И тут же первая машина взлетела на воздух. За ней — вторая, третья. Все шесть машин сгорели за считанные секунды, отрезав противнику путь к отступлению.

Миша покосился на полковника:

— Ну, пойдём пешком. В первый раз, что ли?

— Я с тобой, полковник, скоро все ноги сотру до колен, — буркнул Миша, но в глазах мелькнула улыбка.

Оба снова уставились вниз. Наёмники попадали на землю и не смели поднять головы. Камни вокруг были голые, спрятаться было негде.

Вдруг снизу раздался голос Красного — он кричал, прижавшись к земле:

— Миша, давай поговорим! Я уполномочен дать тебе очень много денег и личный остров впридачу!

Миша молча смотрел, как двое наёмников поползли вбок, прижимаясь к камням.

— Красный, ты же знаешь: я с покойниками не разговариваю.

Марк удивлённо обернулся к китайцу:

— Кого он назвал покойниками? И откуда у них гранатомёт? У них же было только стрелковое оружие. Я точно знаю.

— Нас он, Марк, назвал покойниками, — процедил Красный. — А что до гранатомёта… Я предупреждал: Лебедев не так прост, как ты себе представлял.

Ветер подхватил тонкую пелену дыма и потащил её по склону, размывая очертания фигур. Миша вгляделся:

— Сергеич, смотри на одиннадцать часов. Видишь, двое ползут меж камней? Шмальни туда разочек.

— Будет сделано, Мишаня, — спокойно ответил Спицын и выстрелил одиночным точно в ту пару.

Взрыв. И этих вояк больше нет.

Марк уже растерянным голосом спросил:

— Может, отступать?

Красный зарычал:

— Куда отступать — на открытое место? Надо ползти вверх и убить этих русских!

Спицын вдруг хмыкнул:

— Чего мы, Миша, ждём, чтобы они что-нибудь ещё придумали? Давай я их причешу немного.

Он стал бить прицельно туда, где лежали группами по два, три человека. Каждый выстрел звучал как взрыв. Наёмники гибли сразу по нескольку человек.

Потом наступила короткая тишина. Дым и пыль немного осели, и сверху стало видно, где ещё лежат люди. Миша прищурился:

— Полковник, по-моему, вон там лежит Красный и с ним ещё какой-то гусь важный. Пульни туда очередью — наверняка.

— Сей секунд. Только перезаряжу автомат, — ответил Спицын, а потом добавил почти с уважением: — Уж больно хорошие патроны у тебя, Мишаня.

Раздалась очередь — примерно из десяти выстрелов. Там, где лежали Красный, Марк и ещё с десяток человек, теперь не осталось никого живого.

Остальные, кто уцелел после взрывов, подняли руки и закричали, что сдаются. Их было человек двенадцать, пятнадцать.

Спицын опустил автомат и посмотрел на Мишу:

— Что будем делать? 

Миша пожал плечами:

— Вдвоём пятнадцать человек не отконвоируем. Неизвестно, какая у них подготовка. Простых солдат сюда не пошлют. Предлагаю уничтожить. Они пришли нас убить. Дальше — решай сам.

— А что тут думать, — спокойно ответил Спицын. — Ты прав. Они шли нас убивать.

Полковник встал на одно колено и выпустил весь рожок в толпу. Когда дым рассеялся, кругом лежали разорванные взрывом тела.

— Ну что, — произнёс Спицын, опуская автомат. — Пойдём вниз потихоньку. Вроде всё закончилось.

— Да, пойдём, — кивнул Миша.

Они стали медленно спускаться по сыпучему склону. Спицын держал оружие на изготовке, Миша шёл с рогаткой, заряженной световой гранатой: а вдруг кто-то ещё жив. Но внизу не оказалось никого, кроме мёртвых.

Подойдя к телу Красного, Миша тихо сказал:

— Я ведь тебя предупреждал. Мог бы жить, не встань ты на нашем пути.

Лицо китайца осталось невредимым, а открытые глаза будто всё ещё смотрели в небо.

— Ладно, Миша, пошли, — сказал Спицын. — Если самолёт ещё цел, хоть доберёмся до цивилизации.

В молчании они прошли пару сотен метров по дороге. Наконец Спицын нарушил тишину:

— Миш, а как же твоё видение? Взрыв вулкана?

Миша чуть качнул головой:

— Чёрт его знает. Сам не пойму. Вроде видел извержение, а его нет.

— Пока нам никто не мешает, — проговорил Спицын. — Но ты так толком и не рассказал, как пользоваться этим порошком.

— Всё очень просто, — начал Миша, будто переходя на лекционный тон, но без пафоса, просто по делу. — Есть два способа применить «Чёрную пыль». Первый: засылаете грамотного разведчика снайпера к военным базам НАТО, где стоят ядерные ракеты. У вас уже есть винтовки, бьющие на километр и дальше. Делаете специальный патрон с пылью, выстрел по ракете — небольшой взрыв, и вместо ядерного удара получается обычный, не сильнее гранаты. Воздух остаётся чистым.

Он помолчал, подбирая слова, и продолжил:

— Но я бы решил всё кардинально. Ещё в Дубне краем уха слышал, что у нас есть космические боевые платформы с ракетами типа «Игла» — тонкие, точные. У вас наверняка есть точные координаты всех ядерных баз по миру. Их не так много: Америка, Франция, Англия, ещё пара, тройка мест в Европе. Начиняете все «Иглы» этим порошком и бьёте одновременно по всем базам. Уничтожаете всё ядерное оружие, кроме российского. Ни одна сторона не посмеет возразить. На следующий день объявляете: «Давайте жить дружно. Кто не поймёт — пустим настоящие ракеты». Уверяю тебя, полковник, все хотят жить. Даже те мерзавцы, что послали нас убить.

Спицын слушал, не перебивая, только кивал, будто мысленно раскладывал план на этапы.

— Из тех образцов, что у нас в рюкзаках, — продолжал Миша, — в нормальном институте — хоть в Дубне, хоть в Сибирском — можно сделать полтонны порошка. На одну ракету нужно чуть меньше полкило. Значит, трёхсот килограммов хватит с запасом. Остаток — пусть будет резервом.

За разговорами они дошли до самолёта. К счастью, он был в порядке. Миша и Спицын спокойно долетели до ближайшего аэродрома. Там полковник подошёл к телефону и коротко доложил:

— Товарищ генерал, говорит полковник Спицын. Изделие у меня. С Михаилом Лебедевым всё в порядке. Сейчас вылетаем. Вечером будем в Москве.

Не успел он положить трубку, как по громкоговорителю объявили: вулкан проснулся и сделал первые выбросы лавы.

Спицын посмотрел на Мишу, медленно качая головой:

— Ты всё-таки опять меня удивил.

— Сам офигеваю, — смущённо усмехнулся Миша.

Уже на подлёте к Москве Спицын спросил:

— Что бы ты сейчас хотел больше всего?

— Да в бане помыться и попариться. И просто отдохнуть от всего этого, — выпалил Миша.

— Хорошо, — кивнул Спицын. — Завтра утром пойдём в «Сандуны». От моей конторы до них сорок минут ходьбы.

Когда приземлились в Москве, полковник сказал:

— Миша, я сейчас на работу поеду, а тебя отвезут в гостиницу — отдохнёшь. Завтра в «Сандуновские бани» пойдём. А через день другой тебя пригласят на Лубянку. Расскажешь всё моему начальству. Ну и вроде всё.

После бани и пары дней отдыха Мишу привезли в здание КГБ. В кабинете, куда он вошёл, сидели одни генералы: генерал КГБ, представители военной разведки и ракетных войск. Миша подробно рассказал всё, что знал, и ответил на все вопросы.

Перед уходом генерал КГБ спросил:

— Михаил, где бы ты хотел жить: в Москве или у себя в Дубне, рядом с институтом?

— В Дубне. Там поспокойнее, — ответил Миша.

Генерал кивнул:

— Это твоё право. Мы предоставили тебе две квартиры на выбор. И вот ещё что, Михаил Лебедев: если будут какие-то вопросы или проблемы — звони прямо мне. Помогу чем смогу. Работать будешь в своём институте. Удачи тебе, сынок.

Всё это время Спицын сидел в стороне, не вмешиваясь. Когда Миша направился к выходу, полковник обратился к генералу:

— Я провожу Лебедева.

Генерал махнул рукой:

— Да.

Выйдя из кабинета, Спицын спросил Мишу:

— Ну а теперь чем будешь заниматься? Миша, улыбаясь, ответил:

— Сначала просто пожить. А потом, глядишь, попробую сделать «эликсир бессмертия».

Они оба рассмеялись.

У проходной здания КГБ Спицын спросил:

— Ну что, Михаил, сейчас домой, в Дубну?

— Сергеич, а можно сперва повидаться с «Бурым»? — с лёгкой надеждой в голосе спросил Миша.

— Да запросто. Я всё-таки полковник КГБ. Пока ты не уехал, давай прямо сейчас съездим в «Матросскую тишину».

— Я бы с удовольствием, — улыбнулся Миша.

Через полчаса они уже входили в тюрьму, а ещё через пять минут сидели в комнате для свиданий. Миша и «Бурый» обнялись, как родные.

Спицын кивнул:

— Вам полчаса хватит? Я пока посижу у начальства, чайку попью.

«Бурый» косо глянул на полковника и буркнул:

— Миша, крестник, я не очень то доверяю чекистам.

Присаживаясь за стол, Миша спокойно ответил:

— Этот чекист мне жизнь спасал несколько раз. Ты зря, Трифон Иваныч, так о нём. Нормальный мужик. На таких Россия держится.

— Ты вот что, крестный, — начал Миша, — передай огромное спасибо «Граниту» и особенно «Алмазу». Не знаю, как у вас в блатном мире, а для меня они отличные мужики.

— Уже всё передал, — улыбнулся «Бурый». — И благодарность, и своё покровительство. А это, брат, в нашем мире дорогого стоит. Дороже ордена Ленина.

Они снова рассмеялись.

— Тебе что-нибудь нужно? — спросил Миша. — Говори, не стесняйся. У меня теперь в друзьях генерал КГБ.

«Бурый» чуть прищурил глаза:

— Да что мне твой генерал… Мы с тобой, Мишаня, чем-то похожи: ты из ничего можешь бомбу сделать, а я из воздуха достану всё, что нужно — чай, сигареты, сахар, любую жрачку.

Снова смех, уже негромкий, свойский.

Потом «Бурый» посерьёзнел:

— А как ты, Мишаня, китайца расколол? Он ведь хитрый, падла.

— Так он сам мне помог. Научил входить в транс — проще говоря, смотреть в будущее. Вот я его и вычислил. Царство ему небесное. Сейчас он на Камчатке лежит, разорванный взрывом.

Перед расставанием «Бурый» тихо сказал:

— Ты, крестник, не забывай старого вора.

— Трифон Иваныч, я тебя никогда не забуду. Как только устроюсь в новой квартире, разгребу дела — сразу к тебе на свиданку приеду. Посидим, чайку купеческого попьём, да и просто повидаемся.

Они простились. Миша вышел из тюрьмы немного грустным — будто часть прежней жизни осталась за этими стенами.

На улице Спицын снова подошёл к нему:

— Миш, ты не каждый раз сможешь дозвониться до генерала — он занятой человек. А ко мне можешь обращаться по любому вопросу. Я всегда помогу.

Он помолчал и добавил, будто выдавливая из себя важное:

— Хоть в прошлой жизни ты вроде был мне как враг… Да и, если честно до конца, врагом ты мне никогда не был. Я бы сделал то же самое, что и ты: зарубил бы не задумываясь, если бы речь шла о моей семье.

— Спасибо, Сергеич, — кивнул Миша. — Я всё понял.

— Ещё небольшая просьба, — продолжил Спицын уже деловым тоном. — Как-нибудь на досуге зайди в свой астрал, посмотри поточнее, где находятся штаб-квартиры, откуда шли приказы нас уничтожить. Ты мне дашь адреса этих злодеев, а я пошлю толковых ребят. Всё будет шито-крыто. Про тебя никто не будет знать.

— И ещё, — добавил он после паузы. — Твою «Чёрную пыль» пока законсервировали до лучших времён. Сейчас вроде холодная война: царапаемся друг с другом, но не всерьёз. А когда наступит «горячий час», мы вытащим из рукава непробиваемый козырь.

Миша покачал головой:

— Игорь Сергеевич, я вам дал оружие. А уж как вы с ним будете поступать — меня это не касается. В том кабинете я видел таких генералов, что не дай бог никому с ними связываться. За страну я спокоен.

Потом Мишу отвезли на Савёловский вокзал, и он поехал в свою новую квартиру — двухкомнатную, будто с прицелом на будущее: может, заведёт семью, думали те, кто её готовил.

Когда Миша открыл дверь и зашёл внутрь, он понял: можно просто жить. В квартире было всё — вплоть до мелочей. Постельное бельё, мебель, кухонная утварь, современная по тем временам музыкальная техника.

Он подошёл к проигрывателю, посмотрел на стопку пластинок, выбрал одну. Это был Высоцкий. Миша поставил пластинку, и зазвучала «Разбойничья песня» — про то, что на верёвочке твоей нет ни узелочка.

Миша сел и слушал, тихо повторяя про себя:

— А ведь эта песня про меня.

Прошло несколько дней. Миша пришёл в институт — и его встретили тепло, с распростёртыми объятиями. Здесь он снова был своим.

Вскоре он передал Спицыну точные данные по двум «гадюшникам» — в Китае и в Европе. Две группы «зачистки» съездили по этим адресам и убрали всё до основания. Даже упоминания о Лебедеве нигде не осталось. Всё списали на мусульманских террористов — дело в шляпе.

Миша не стал беспокоить бывшую семью. Пусть живут счастливо. Надо строить свою жизнь, новую жизнь, решил Михаил Лебедев.

То, как за рубежом прошли операции по «зачистке», было понятно: тихо и мирно. Работали профессионалы. Убирали всех, кто был хоть косвенно причастен к фамилии Михаила Лебедева: кого-то отравили в кафе, кто-то «случайно» попал под колёса автомобиля. Везде — несчастные случаи.

Но Трифон Иваныч, вор в законе «Бурый», не оканчивал «университетов» в КГБ. Он действовал по-своему, по старинке. «Бурый» узнал через свои «пятые уши» — кто-то кому-то обмолвился за выпивкой, — что ребят посылали за кордон зачищать «злодеев». Так слухи дошли и до него. На Лубянке вроде немного успокоились насчёт тех троих — судьи, прокурора и следователя, что вели дело Лебедева: дали им большие сроки, пусть сидят.

Но Трифон Иваныч был не из комитета. Своим звериным чутьём и огромным тюремным опытом он знал: врагов за спиной оставлять нельзя. Именно это чутьё и помогало ему выживать там, где «птицы на лету замерзали». Пока Миша обустраивался дома и на работе, «Бурый» решил дожать эту историю до конца.

Сначала он написал «маляву» на женскую зону, к Валентине Ивановне Говоровой, «Валюхе Бритве». Она держала зону в ежовых рукавицах: шаг влево, шаг вправо — и считай себя трупом. «Бурый» не любил лирики, писал строго по делу:

«Валюха, поклон тебе от „Бурого“. У тебя в зоне чалится бывшая судья Смирнова. Сделай старику подарок: пусть эта Смирнова больше не мешала никому жить. Со всем уважением, твой старый друг».

Когда Валюха прочитала «маляву», она коротко бросила своим подопечным: «„Бурому“ отказывать нельзя — себе дороже». В тот же вечер режим на зоне будто стал ещё жёстче, а утром всех построили возле барака. Начальница оперчасти, женщина-майор, хмуро спросила у «старшей»:

— Ну что скажешь, Валентина?

— Да что тут говорить, гражданка начальник, — спокойно ответила «Валюха Бритва». — Эта вшивая интеллигенция нашего режима не выдержала. Вот и сломалась. Ты посмотри на наших: Маруська на воле шпалы таскала наравне с мужиками, Дуська с Дарьей всю жизнь бидоны по пятьдесят литров ворочали. А эта твоя Смирнова, может, пуговицу одну за жизнь пришила — вот и не вынесла.

Майор помолчала, окинула взглядом притихший строй и процедила:

— Ладно. Спишем на самоубийство.

Весточка от Валюхи полетела к «Бурому» почти сразу. Через пару дней он прочитал её, хмыкнул и велел «Сиплому» снарядить «каблучок» — «Москвич»-пикап — для зоны: курево, продукты повкуснее, парфюмерию, всё по полной.

— Привет от меня передайте, — добавил он.

Когда машина въехала на территорию, радости не было предела. Кое-что из посылок, в том числе импортная парфюмерия, незаметно перекочевало и к женщине майору. Система работала по своим правилам, и все эти правила тут знали.

Параллельно «Бурый» занимался прокурором и следователем. Они сидели на «красной зоне», но и там у Трифона Иваныча были свои люди. Он точно знал, кто где работает: прокурор — электриком, следователь — в деревообрабатывающем цеху, на пилораме.

Дальше всё пошло по сценарию «несчастных случаев». С прокурором случилась беда при ремонте щитка высокого напряжения: вспыхнуло так, что разбираться было уже не с кем. А со следователем вышло ещё проще: «споткнулся» возле работающей циркулярки. Оба случая списали на халатность — виноватых как будто и не было.

А незадолго до этого прокурор и следователь сидели в курилке и гадали, за что им такие сроки.

— Кому мы могли перейти дорогу, ума не приложу, — бормотал прокурор.

— Вспомни, Семён, может, какое громкое дело было? — настаивал следователь.

— Да нет, сажал всякую шваль, — отмахивался прокурор.

— А предпоследнее дело, — не унимался следователь. — Ну, этот пацан, Лебедев. Там ведь была самооборона. Да, превышение налицо, но не тринадцать лет давать за это.

— Да брось, Володя, — усмехался прокурор. — За этого пацана кто впишется? Обычный сотрудник какого-то института. Вшивая интеллигенция.

Они так и не поняли, что стали пешками в чужой игре. «Тогда я и сам не знаю, — отвечал следователь Володя, — кому мы перешли дорогу. Но там, в Москве, в „Матросской тишине“, „Бурый“ понимал: узнай те двое о смерти судьи — они быстро сведут концы с концами. Их было трое, кто сломал Лебедеву жизнь. Одной уже нет… Вот и думай, кто будет следующим».

Но додумать они не успели: оба уже были мертвы.

Вскоре Миша приехал к «Бурому» на свидание. Его сразу пропустили — все в тюрьме помнили слова полковника КГБ: «Этот молодой человек может проходить без пропуска, когда захочет». С тех пор Михаила встречали как своего, будто он и правда был сотрудником ведомства.

«Бурый» и Миша обнялись, как родные.

— Трифон Иваныч, я сегодня с тортиком, к чаю, — улыбнулся Миша.

— А у меня для тебя подарочек, — хмыкнул «Бурый». — «Этих трёх сук — судью, прокурора и следака — больше нет на этом свете. Я так понимаю, полковник твой „зачистил“ там, за бугром, а я здесь, в Союзе. Теперь твою фамилию знают только друзья да сослуживцы. Так что, Мишаня, крестник, живи и не оглядывайся. Больше у тебя нет врагов. За это и выпьем по стакану „купеческого чая“».