Проклятие последнего „прости"

— Что застыла? Садись, — он небрежно откинулся на спинку кресла, даже не глядя на нее, лишь коротким кивком указал на диван напротив.

Тишина затянулась. Она стояла, вцепившись пальцами в край своей одежды, словно пытаясь удержать остатки самообладания. Его терпение лопнуло мгновенно.

— Ты слышишь меня? Я с кем разговариваю? — он подался вперед, и в его голосе зазмеилось опасное шипение. — Тебе все понравилось? Надеюсь, ты чувствуешь себя... хорошо?

Девушку затрясло. Зубы выбивали мелкую дробь, а слезы, смешиваясь с холодом, обжигали щеки. Она с трудом выдавила из себя слова, запинаясь на каждом слоге:

— Я… я никогда… ни за что… не прощу тебя.

Она медленно опустилась на колени, не в силах больше стоять на подкашивающихся ногах. Голова безвольно опустилась, скрывая лицо за прядями волос.

— Ты чудовище, — прошептала она, и в этом шепоте было больше боли, чем в крике. — Ты совсем не тот, с кем я мечтала прожить жизнь. Ты просто ослеплен своей жаждой мести… Ненавижу тебя.

Он усмехнулся, и этот звук показался ей страшнее любого удара.

— Видимо, урок ты так и не усвоила. Ладно, любимая.

— Любимая? — она резко вскинула голову, и в ее глазах, полных слез, вспыхнул отчаянный огонек. — Я тебе не любимая! Ты растоптал меня, унизил… Ты бросил меня там, среди той стаи, ты позволил им… ты сам позволил это сделать! Кто ты такой? Что ты за человек? Ответь мне, кто ты?!

Он медленно поднялся с кресла, словно хищник, решивший размять затекшие мышцы перед решающим прыжком. Его движения были пугающе плавными, лишенными суеты, отчего каждый его шаг по паркету отдавался в тишине комнаты тяжелым, как удар молота, звуком. Он подошел к ней вплотную и остановился, возвышаясь над ее согбенной фигурой, словно скала, готовая обрушиться в любой момент.

— Кто я? — переспросил он, и в его голосе не было ни тени раскаяния, лишь холодное, отточенное любопытство. Он наклонился, упираясь ладонями в подлокотники дивана, зажимая ее в своеобразный капкан, и его лицо оказалось в опасной близости от ее лица, искаженного гримасой боли. — Ты спрашиваешь, кто я, после всего, что между нами было? Ты так быстро забыла, чьим именем клялась в верности?

Он протянул руку и грубо, но с какой-то извращенной нежностью, заправил влажную от слез прядь волос ей за ухо. Его пальцы задержались на ее щеке, оставляя на коже ледяной след.

— Я — тот, кто дал тебе всё, — прошептал он, и в его глазах, темных и непроницаемых, как бездна, не отражалось ничего, кроме холодной решимости. — Я — тот, кто вытащил тебя из грязи, в которой ты барахталась, и позволил тебе вообразить, что ты чего-то стоишь. А то, что произошло там… — он сделал паузу, наслаждаясь тем, как она вздрогнула от его слов, — это был не мой приказ. Это был твой экзамен. Ты хотела знать, на что я готов ради своей цели? Ты хотела увидеть, как далеко я могу зайти, когда меня предают? Поздравляю, ты увидела.

Он резко отстранился, выпрямляясь во весь рост, и с нескрываемым отвращением посмотрел на нее сверху вниз, словно на сломанную игрушку, которая больше не приносит радости.

— Ты называешь это местью, — продолжил он, расхаживая по комнате и небрежно поправляя манжеты рубашки. — Но это не месть. Это справедливость. Ты думала, что можешь играть с огнем и не обжечься? Ты думала, что твои клятвы — это щит, который защитит тебя от последствий твоих же поступков?

Он остановился у окна, глядя на ночной город, огни которого казались ему лишь искрами в огромном, подвластном ему механизме. Его спина была напряжена, как натянутая струна.

— Ты спрашиваешь, кто я? Я — твой единственный шанс на то, чтобы остаться в живых в этом мире, который ты так отчаянно пыталась обмануть. И если ты думаешь, что твоя ненависть что-то меняет, то ты ошибаешься еще сильнее, чем когда-либо. Ненависть — это тоже привязанность. А значит, ты все еще моя. И пока ты здесь, на этих коленях, пока ты дышишь этим воздухом, ты будешь делать то, что я скажу. Даже если для этого мне придется выжечь из тебя все остатки твоей гордости.

Он резко развернулся, и в его глазах, отражавших холодный свет уличных фонарей, промелькнуло нечто, напоминающее голод. Он не просто хотел подчинения — он жаждал полного растворения её личности в своей воле. Каждый её всхлип, каждое дрожащее движение плеч были для него лишь подтверждением того, что он всё ещё держит нити управления в своих руках.

Он подошел к бару, налил себе виски, и звон льда о стекло прозвучал в тишине комнаты как выстрел. Сделав медленный глоток, он не сводил с неё взгляда, словно изучая реакцию организма на яд, который он только что влил в её сознание.

— Ты всё ещё надеешься на чудо, — произнес он, и в его голосе проскользнула ленивая усмешка. — Надеешься, что где-то там, за дверью, есть мир, где ты можешь быть свободной. Но посмотри правде в глаза: ты создана для того, чтобы принадлежать. Раньше ты принадлежала своим иллюзиям, теперь — мне. И поверь, мой контроль гораздо надежнее, чем твои пустые мечты.

Он опустился на корточки прямо перед ней, заставляя её встретиться с ним взглядом. Его лицо было пугающе спокойным, лишенным даже намека на гнев, который он демонстрировал минуту назад. Это спокойствие было страшнее ярости — оно означало, что он уже всё решил, что её судьба расписана до мельчайших деталей, и сопротивление лишь делает процесс более болезненным.

— Ты говоришь о гордости, как о чем-то ценном, — он протянул руку и, обхватив её подбородок, заставил поднять голову выше, чтобы она не могла спрятать глаза. — Но гордость — это роскошь для тех, у кого есть выбор. У тебя его нет. Ты сама загнала себя в этот угол, когда решила, что можешь играть в двойные игры. Теперь ты будешь учиться смирению. И я буду твоим единственным учителем.

Он медленно провел большим пальцем по её нижней губе, и этот жест был лишен всякой нежности — это было клеймение, напоминание о том, кому она теперь принадлежит.

— Завтра ты встанешь, приведешь себя в порядок и начнешь вести себя так, как подобает женщине, которая осознала свою ошибку. Никаких слез, никаких истерик. Ты будешь рядом, ты будешь слушать, и ты будешь исполнять. А если ты снова попытаешься воззвать к моей совести или напомнить о том, кем я был для тебя раньше… — он сделал паузу, и его пальцы чуть сильнее сжали её челюсть, — то ты узнаешь, что такое настоящая тьма. То, что было сегодня — лишь легкий ветерок перед бурей.

Он отпустил её так внезапно, что она едва не потеряла равновесие, и поднялся, отряхивая руки, словно стряхивая с них пыль. Его холодность была абсолютной, непробиваемой стеной, о которую разбивались любые попытки достучаться до его человечности. Он больше не видел в ней человека — он видел лишь инструмент, который требовал настройки, и он был готов потратить столько времени, сколько потребуется, чтобы этот инструмент зазвучал в унисон с его собственными амбициями.

Он отошел к окну, оставив её в звенящей пустоте комнаты, где каждый вдох давался с трудом. Его молчание было тяжелым, давящим, словно он намеренно растягивал время, позволяя страху прорасти в её сознании, как сорняку. Он не нуждался в её словах, не искал оправданий или признаний — ему было достаточно самого факта её присутствия, её сломленности, которая служила лучшим доказательством его абсолютной власти.

Он обернулся, бросив на неё короткий, оценивающий взгляд, словно проверяя, насколько глубоко проникли его слова. Она всё ещё сидела на полу, сжавшись в комок, и этот вид не вызывал в нём желания утешить — напротив, он лишь подпитывал его уверенность в собственной правоте. Он знал, что сломать волю — это искусство, требующее терпения, и он был готов быть терпеливым палачом.

— Я так боялась… — голос срывался на хрип, а по щекам градом катились слезы, переходя в судорожные всхлипы. — Боялась, что ты просто не поймешь. Но теперь… теперь я боюсь тебя самого. Пять лет, понимаешь? Пять лет я жила этой любовью, а сейчас внутри — пустота. Выжженное поле. И я знаю, что больше никогда, ни к кому ничего не почувствую.

Она сделала рваный вдох, пытаясь унять дрожь в плечах.

— Знаешь, я ведь рисовала в голове эту встречу. Думала, прибегу, уткнусь тебе в плечо, выплачу всё, что накопилось… Я так надеялась, что ты услышишь меня. Хотела открыть тебе правду.

Грохот разбитого стекла эхом отозвался в комнате. Стакан разлетелся вдребезги, ударившись о стену в сантиметре от её головы.

— Какую нахуй правду?! — прорычал он, делая шаг вперед. — Что ты еще от меня скрываешь?

Она вздрогнула, но не отвела взгляд. В её глазах, полных боли, промелькнула холодная решимость.

— Я никогда тебе не скажу. Ты просто не заслуживаешь знать. Неужели твоя ненависть настолько ослепила тебя, что тебе плевать на всё, что я пережила? Ты бросил меня там, как ненужного щенка, и даже не обернулся. Я смотрю на тебя и не узнаю. Ты чужой. Я не хочу быть рядом с тем, кто превратился в это…

Она обхватила себя дрожащими руками, словно пытаясь защититься от его взгляда.

— Ты вычеркнул всё. Все те дни, когда мы были счастливы, когда дышали друг другом. В тебе осталась только желчь, только злость за то, что в тот день я ушла. Но ты хоть раз, хоть на секунду задался вопросом: почему? Почему я это сделала, если была готова отдать за тебя жизнь? Тебе было плевать. Может, потому что ты никогда меня не любил? Может, я была для тебя просто удобной игрушкой, которую ты выбросил, как только она перестала приносить пользу?

Он замер, тяжело дыша, и в этой тишине, нарушаемой лишь звоном оседающих на пол осколков, его лицо исказилось от смеси ярости и чего-то еще — чего-то, что он отчаянно пытался подавить в себе все эти годы. Его кулаки сжались так, что побелели костяшки, а вены на шее вздулись, словно он пытался сдержать внутри себя целый ураган. Он смотрел на неё, и в этом взгляде больше не было той нежности, что когда-то заставляла её чувствовать себя центром вселенной. Теперь там была лишь холодная, острая как бритва, отчужденность.

— Игрушкой? — его голос упал до опасного шепота, от которого по спине пробежал мороз. — Ты думаешь, я играл? Ты хоть представляешь, во что превратилась моя жизнь после того, как ты исчезла, не сказав ни слова? Я не «выбросил» тебя, я пытался выжить, когда ты вырвала из меня сердце и оставила гнить в одиночестве.

Он сделал еще один шаг, сокращая дистанцию до минимума, и теперь она чувствовала исходящий от него жар — жар человека, который слишком долго горел в собственном аду. Он не касался её, но само его присутствие давило, как бетонная плита.

— Ты говоришь о правде, как о каком-то даре, который я должен заслужить, — он горько усмехнулся, и в этом звуке было больше боли, чем в любом крике. — Но правда в том, что ты трусиха. Ты сбежала, потому что испугалась последствий, испугалась того, кем мы могли стать. А теперь ты стоишь здесь, дрожишь, как будто я — монстр, хотя сама создала этого монстра своими руками. Ты хочешь знать, почему я не искал причин? Потому что я был слишком занят тем, чтобы не сойти с ума от ненависти к самому себе за то, что до сих пор, даже спустя пять лет, я помню вкус твоих губ и запах твоих волос.

Он резко отвернулся, проходясь рукой по волосам, и в его движениях сквозила такая безнадежность, что воздух в комнате стал почти осязаемым от напряжения. Он не хотел признавать этого, не хотел давать ей власть над своими чувствами, но каждое её слово, каждое обвинение попадало точно в цель, вскрывая старые, плохо зажившие раны.

— Ты думаешь, я не задавался вопросом «почему»? — он обернулся, и в его глазах на мгновение блеснуло что-то похожее на мольбу, тут же сменившуюся ледяным спокойствием. — Я задавал его себе каждую ночь. Я перебирал в голове каждый наш разговор, каждый взгляд, пытаясь найти хоть одну зацепку, хоть одно оправдание твоему предательству. Но ничего не нашел. Только пустоту. Такую же, о которой ты сейчас говоришь. Так что не смей обвинять меня в том, что я перестал чувствовать. Ты сама научила меня этому. Ты сама выжгла во мне всё живое, оставив только пепел, из которого теперь пытаешься построить свою драму.

—————————————————————

★★
Мои заи , ну как вам глава, понравилась?

Если да, поставьте

ЗВЁЗДОЧКУ,

пожалуйста.
Мой телеграм‑канал - 𝙢𝙞𝙖.𝙡𝙤𝙧𝙚 | 𝙖𝙪𝙩𝙝𝙤𝙧 𝟏𝟖+ 💋.Напишите в поисковике ТГ, и он вам найдёт.

вы мне 🌟 я вам главу)

Ребята следите за выходом глав в ТГК - 𝙢𝙞𝙖.𝙡𝙤𝙧𝙚 | 𝙖𝙪𝙩𝙝𝙤𝙧 𝟏𝟖+