Проклятие последнего „прости"

Я смотрю на неё - и в груди, там, где давно уже должно быть пусто, вспыхивает старое, забытое, неправильно похороненное чувство. Жалость. Тупая, ноющая, как зуб, который не давал о себе знать годами, а теперь напомнил разом.

Она убирает посуду со столов. Руки дрожат - мелко, непрекращающе, как у старой женщины, хотя ей, сколько я помню, не может быть больше двадцати пяти. Голова опущена, chin прижат к ключице, будто она пытается стать меньше, спрятаться в самой себе. Чёрные длинные волосы собраны в тугой хвост на затылке, но несколько прядей выбились и свисают вдоль висков, прилипли к коже. Бледная как смерть - не образ, а медицинский факт: ни кровинки, синева под глазами, запавшие щёки. Худая. Очень. Как палочка. Кости ключиц проступают так, что видно их рельеф через ткань форменной рубашки. Запястья - тонкие, прозрачные, словно нарисованы карандашом.

Она почувствовала мой взгляд. Я знаю это, потому что видел, как её спина напряглась первой - за секунду до того, как голова дёрнулась. Подняла глаза. Поднос в руках, грязные тарелки звякнули друг о друга. Застыла. Стала ещё бледнее - я не думал, что это возможно, но кожа на скулах пошла серыми пятнами. Её трясёт. Не от холода. В глазах - огоньки надежды. Маленькие, робкие, отчаянные, как последние угли в костре, который уже почти затушен.

Она убежала. Так быстро, так неожиданно - поднос звякнул на стойку, ноги понесли её через кухонную дверь, и только хлопнувшая створка сказала, что это было по-настоящему. Не показалось. Не приснилось.

Но я не позволю.

Не опять.

Моя месть слишком сладкая на вкус - как тёмный шоколад, который тает на языке, оставляя горькое послевкусие. Я смаковал это чувство, растягивая мгновение, будто от него зависела вся моя жизнь.

- Через десять минут, - я посмотрел на часы, холодный металл неприятно холодил запястье, - схватить её, как только выйдет. Ни секундой раньше. Ни секундой позже.

- Будет сделано, босс, - голос в трубке звучал ровно, без эмоций. Идеально. Именно так и должен звучать человек, который не задаёт вопросов.

Я вышел из этого захолустья. Кафе было дешёвым, тусклым, пропахшим подгоревшим кофе и отчаянием - идеальное место для того, чтобы прятать боль. На улице была ночь, густая, непроглядная, укутывающая город, словно старое, потрёпанное одеяло. Фонари мигали, будто сомневались, стоит ли вообще освещать эту улицу. И я точно знал: она будет страдать. Но только если я позволю. А я пока не собирался давать ей пощаду.

Как и ожидалось, она вышла из кафе ровно через десять минут. Ровно. Пунктуальность всегда была её проклятием - она никогда не умела ускользать вовремя. Стояла посреди тротуара, ссутулившись, в каких-то обшарпанных вещах, которые когда‑то, наверное, были модными. Ткань висела на ней мешком, рукава сползали с плеч, подол цеплялся за асфальт. Фу.

«Была бы ты со мной, милая, - подумал я, сжимая кулаки в карманах, - я не позволил бы тебе так выглядеть. Не позволил бы никому видеть тебя такой». Но именно в этом и заключалась моя игра: показать ей, как низко она пала... и дать понять, что только я могу поднять её обратно. Если захочу.

Ребята схватили её - она кричала, отбивалась, но силы уже покинули её, и сопротивление выходило жалким, надрывным. Грубо впихнув в машину, захлопнули дверь, отрезав уличный шум и слабый свет фонарей.

Она сидела на полу салона - у моих ног, там, где ей теперь самое место. Голова опущена, плечи вздрагивают от беззвучных рыданий, а пальцы судорожно вцепляются в подол платья, будто это единственная опора в рушащемся мире. Тишина внутри машины стала густой, почти осязаемой, и в ней отчётливо слышался только её прерывистый, испуганный вдох.

- Ну что, милая, здравствуйте, - произнёс я, и в голосе скользнули одновременно удовольствие и фальшь - будто я пробовал на вкус каждое слово, смакуя этот момент. Её плечи дёрнулись, но она не подняла головы, только пальцы ещё крепче вцепились в ткань платья, словно пытаясь спрятаться в ней, исчезнуть. Тишина в машине стала тяжелее, гуще, и в ней особенно громко прозвучал мой смешок - низкий, чуть хриплый, будто я и сам не до конца верил в то, что наконец‑то всё вышло по‑моему.

Моя рука скользнула вниз и перехватила её за волосы - медленно, почти бережно, но с такой силой, что она не смогла сдержать короткий, сдавленный вскрик. Голова дёрнулась назад, и наконец я увидел её лицо - бледное, с мокрыми дорожками на щеках и расширенными, полными страха глазами, которые смотрели куда-то сквозь меня, словно пытаясь найти выход там, где его не было. Пальцы на моих костях побелели от напряжения - её хватка на подоле ослабла, и ткань безвольно соскользнула.

- Посмотри на меня, - негромко, но твёрдо добавил я, чуть сильнее сжимая пряди. - Не прячься.

Машина между тем мягко качнулась на ухабе и набрала ход, унося нас всех в темноту улицы, за которой следил никто.

Её рука - хрупкая, маленькая - вдруг накрыла мою, пальцы дрожали, но в этом жесте была отчаянная попытка остановить боль, хоть на миг удержать жестокость, которая разрасталась между нами. Я на секунду замер, ощутив эту тонкую, почти невесомую преграду, и на миг даже показалось, что внутри что-то шевельнулось - не гнев, не торжество, а что-то похожее на стыд. Но только на миг.

- Что тебе надо? - слишком грубо процедила она, и в этом хриплом шёпоте слышалась не только злость, а вся накопившаяся усталость, вся та тяжесть, что тянула её вниз. Глаза сверкнули - не покорностью, а вызовом, будто даже сейчас, прижатая страхом, она отказывалась сдаваться без боя.

Я чуть ослабил хватку, но не отпустил. Просто наклонился чуть ближе, так, чтобы она чувствовала моё дыхание, видела, как в моих глазах гаснет любая жалость.

- Ну ничего, я ещё научу тебя нормально разговаривать со мной.

Жвалки сжались, пошли кругом - лицо окаменело, и от этого тихого, ровного тона повеяло такой ледяной яростью, что воздух в салоне, казалось, загустел ещё сильнее. Она невольно отшатнулась, вжавшись спиной в холодный пластик двери.

Я поправил часы на другой руке - небрежно, почти буднично, словно и не было секунды назад ни хватки на волосах, ни её дрожащих пальцев на моих костяшках. И пока она не успела среагировать на этот обманчивый жест спокойствия - ударил. Жёстко, сильно, хлёстко. На нежной коже щеки вспыхнул красный, жгучий след.

Она точно этого не ожидала.

Голова дёрнулась в сторону, рука метнулась к горящей щеке - прижала, будто пыталась удержать на месте расползающуюся боль. Слёзы хлынули сами собой: катились по щекам, по шее, собирались в ямке ключицы. А глаза - её глаза - отражали всё разом: полное непонимание, недоверие и такой первобытный, животный страх, что на миг мне стало ее жалко. но только на миг.

---------------------
Мой телеграм‑канал - 𝙢𝙞𝙖.𝙡𝙤𝙧𝙚 | 𝙖𝙪𝙩𝙝𝙤𝙧 𝟏𝟖+ 💋.Напишите в поисковике ТГ, и он вам найдёт.

вы мне 🌟 я вам главу)

Ребята следите за выходом глав в ТГК - 𝙢𝙞𝙖.𝙡𝙤𝙧𝙚 | 𝙖𝙪𝙩𝙝𝙤𝙧 𝟏𝟖+