Опалённая пламенем

Глава 1

Солнце уже поднялось над горами, когда я открыла глаза. Тёплый свет пробивался сквозь шторы и ложился на пол длинными золотистыми полосами. Я лежала неподвижно, смотря на знакомый потолок, пока сон окончательно не отступил. За стеной послышались шаги, затем тихий голос отца и скрип половиц. Дом уже просыпался, хотя мне отчаянно хотелось притвориться, что ещё нет.

Восемнадцать.

Я медленно выдохнула и перевернулась на бок, натянув одеяло до подбородка. Восемнадцать лет звучали лучше, чем ощущались. В моём представлении взрослые люди точно знали, чего хотят от жизни, не боялись будущего и уж тем более не лежали утром в день собственного рождения, надеясь, что если достаточно долго не вставать с кровати, время тоже решит никуда не двигаться.

Оставалось всего две недели до момента, которого мне хотелось, чтобы никогда не случилось. Я старалась не думать о будущем, но это было всё равно что пытаться не думать о дыхании. Чем сильнее запрещала себе вспоминать, тем яснее становилась одна и та же мысль: восемнадцать лет означали, что детство закончилось. А вместе с ним и то небольшое время, которое мне оставили между прошлым и будущим.

Я закрыла глаза и лучше бы этого не делала.

В памяти сразу всплыло лицо матери, её улыбка, когда шесть лет назад она держала в руках письмо из храма. Я видела его так ясно, словно оно лежало передо мной: кремовый конверт, тёмная печать с изображением женщины с завязанными глазами.

Мера.

Я резко открыла глаза.

В этот момент дверь моей комнаты распахнулась.

— Тэя, ты ещё в постели?

Айла вошла, не дожидаясь ответа, и направилась к окну. Я успела только отвернуться, прежде чем она распахнула шторы, впуская в комнату столько света, что мне пришлось прикрыть лицо ладонью.

— Ты могла хотя бы предупредить.

— Я предупреждала. Три раза звала тебя, пока стояла за дверью.

— Значит, нужно было постучать ещё минут через десять.

— Тогда ты бы сказала, что я разбудила тебя слишком поздно.

Я убрала руку от лица и посмотрела на сестру. Она выглядела слишком бодрой для человека, который недавно встал с постели. Рыжие волосы были собраны кое-как, несколько прядей выбились у висков, а на щеке белело небольшое пятно муки.

Я приподняла бровь.

Айла заметила мой взгляд и тут же провела ладонью по лицу.

— Не говори.

— Я даже ничего не сказала.

— Но собиралась.

— Разумеется. У тебя мука на щеке.

Она посмотрела на ладонь, а потом рассмеялась.

— Это потому, что мама с утра заставила меня помогать с пирогом. И прежде чем ты начнёшь обвинять меня в преступлении против собственной семьи, я съела только один кусок.

— Один?

— Большой, — призналась она.

Я не смогла удержаться от улыбки.

Айла была на три года старше меня, но иногда вела себя так, будто разница между нами составляла целую жизнь. Она всегда знала, когда я расстроена, даже если мне самой ещё не было понятно почему. Иногда это раздражало. Чаще спасало.

Айла подошла к кровати и протянула мне небольшой свёрток, перевязанный лентой.

— Принесла тебе подарок.

Я посмотрела сначала на свёрток, потом на неё. По её выражению лица было понятно, что она ждёт моей реакции.

— Что ты сделала?

— Почему ты всегда предполагаешь худшее?

— Потому что знаю тебя.

— Это обидно.

— Значит, я права.

Айла закатила глаза, но уголки её губ дрогнули.

— Просто открой.

Я взяла свёрток. Лента поддалась легко, и тонкая бумага зашелестела у меня под пальцами. Когда я развернула её, на ладони оказался браслет.

Я замерла.

Серебряный, тонкий, изящный. Он мягко блеснул в утреннем свете, когда я повернула его. Подвеска в форме дракона, свернувшегося кольцом, висела возле застёжки. Крошечные металлические чешуйки были вырезаны настолько тщательно, что на мгновение мне показалось, будто они действительно могут дрогнуть от ветра. Свет играл на них так, словно передо мной была настоящая драконья чешуя. Голова была чуть приподнята, а хвост огибал застёжку, скрываясь под маленьким кольцом. Серебро казалось живым.

Я провела по чешуйкам пальцем, чувствуя каждую выпуклость и впадину. Металл был гладким, но чуть тёплым.

— Айла…

— Я знала, что тебе понравится.

— Он красивый.

— Я долго выбирала.

Я подняла взгляд.

— Где ты его нашла?

— На рынке. У старого мастера, который делает украшения на заказ. Он сказал, что это единственный, и повторить его никто не сможет.

— И сколько заплатила?

Она тут же отвела глаза.

Этого было достаточно.

— Айла.

— Не начинай.

— Ты потратила свои деньги.

— Часть.

Я молча смотрела на неё.

Она вздохнула и сдалась.

— Хорошо. Большую часть. Но это неважно.

— Для меня важно.

— Тогда считай это моим вложением в твоё счастливое восемнадцатилетие.

Я покачала головой и посмотрела на браслет.

— Ты могла купить себе что-нибудь.

— Могла. Но мне ничего не хотелось.

Она на мгновение замолчала, а потом добавила уже тише:

— Я хотела купить то, что напомнит о том, чего ты действительно хочешь.

Мой взгляд остановился на драконе. Я снова коснулась чешуек кончиками пальцев.

Мне не понадобилось спрашивать, что она имела в виду.

— Ты слишком много замечаешь.

— Кто-то же должен.

Я надела браслет. Серебро оказалось прохладным, и дракон мягко качнулся на моём запястье.

— Спасибо.

Айла улыбнулась, но ничего не ответила. Она просто посмотрела на браслет, потом на меня, словно проверяя, всё ли получилось так, как она хотела.

Я знала, почему Айла выбрала дракона. Сестра всегда замечала, как я смотрю на них.

Каждый раз, когда над городом появлялся дракон, я забывала обо всём. Могла бросить книгу посреди страницы, оставить еду на столе или выбежать из дома с мокрыми волосами, лишь бы успеть увидеть его. Мне нравилось смотреть, как огромные крылья рассекают воздух, как солнце скользит по чешуе, как парящий держится на спине зверя, будто они никогда не существовали друг без друга.

Я никогда не говорила Айле, что иногда представляла себя там. На спине дракона, за горами, в Школе Парящих. Она и так знала.

— Мама сказала, чтобы ты спустилась, когда проснёшься, — произнесла Айла, направляясь к двери. — И если ты сейчас скажешь, что хочешь ещё полежать, я напомню тебе, что она испекла твой любимый яблочный пирог.

Я отбросила одеяло.

— Почему ты сразу не сказала?

Айла рассмеялась.

— Потому что хотела проверить, что для тебя важнее: подарок от сестры или пирог.

— Ты и так знаешь ответ.

— К сожалению, знаю.

Она вышла, а я ещё некоторое время сидела на кровати, рассматривая браслет.

Серебряный дракон блестел на запястье. Я провела пальцем по каждой чешуйке, чувствуя их под подушечкой пальца.

И почему-то именно в этот момент мне снова вспомнилось, как всё началось.

Мне было двенадцать.

В пяти объединённых королевствах двенадцать лет считались возрастом первого выбора. Хотя слово «выбор» было немного несправедливым.

Выбирать предстояло не тебе.

В течение нескольких недель дети вместе с родителями ходили по храмам. Мы приносили подношения богам и богиням, склоняли головы перед их статуями, оставляли на алтарях всё, что могли позволить себе наши семьи, и ждали.

Кто-то приносил корзины фруктов. Кто-то хлеб или масло. В богатых домах родители могли позволить себе дорогие ткани, украшения и редкие благовония. Моя же мать считала, что подношение должно быть искренним, поэтому заставила меня целое утро собирать цветы для одного из храмов, пока я не начала ненавидеть каждый цветок в нашем саду.

Мы побывали в семи.

Некоторые были огромными — с высокими колоннами, золотыми статуями и потолками, которые терялись где-то под сводами. Другие прятались среди городских улиц и выглядели почти скромно. У каждого были свои служители, свои обычаи и свои правила.

Каждый бог мог выбрать тебя. И если это случалось, на следующее утро семья получала письмо. Иногда приходило одно, иногда несколько. А некоторым не приходило ничего.

Мою старшую сестру не выбрали.

Той осенью, когда Айле исполнилось двенадцать, она обошла все храмы с матерью. Вернулась домой уставшая, молчаливая, но на следующий день писем не было. Сестра не была расстроена. Мать тогда сказала: «Значит, такова её судьба. Не всем быть избранными».

Честно говоря, Айла никогда и не хотела быть избранной. Ей было всё равно на богов и богинь, на храмы и письма. Она хотела шить. С детства сидела за маминой швейной машиной, смотрела, как та работает с тканью, показывала свои первые вышивки — кривые, неровные, но живые. И когда письма не пришли, она просто выдохнула и сказала: «Ну и хорошо. Значит, я могу делать то, что хочу».

Отец тогда вздохнул с облегчением. Он никогда не верил в храмы так сильно, как мать.

Но мать была другой.

Через несколько лет, когда мне исполнилось двенадцать, она настояла на всех храмах. Всех до единого. Она хотела, чтобы меня заметили. Чтобы я получила письмо. И ей это удалось.

Утром после последнего дня посещения храмов, когда я спустилась на кухню, она стояла у окна с письмом в руках. Кремовый конверт, тёмная печать с женщиной с повязкой на глазах. Мама посмотрела на меня, и её лицо озарилось такой улыбкой, какой я никогда прежде не видела.

— Тэя, подойди.

Она протянула мне письмо, но пальцы не отпускали его сразу, словно ей было трудно заставить себя передать мне то, что держала в руках.

— Мера выбрала тебя.

Я посмотрела на печать.

Богиня судьбы. Из всех храмов. Из всех богов и богинь.

Мера.

Мама наконец отпустила конверт и крепко обняла меня.

— Ты понимаешь, какая это честь?

Я не понимала, но, судя по её лицу, должна была.

В тот же день о выборе узнал весь наш квартал. К вечеру мама уже успела рассказать эту новость всем, кто только был готов её слушать. Она принимала поздравления, улыбалась, благодарила соседей и снова и снова повторяла имя богини. Для нашей семьи это было не просто признание. Это изменило наше положение.

Люди стали смотреть на нас иначе. К отцу начали обращаться с большим уважением. Мама получила возможность брать заказы у семей, к которым раньше даже не пыталась обращаться. Наша фамилия стала чаще звучать в разговорах.

Я видела, как сильно это её радовало. И старалась улыбаться маме каждый раз, как она говорила об этом.

Но спустя несколько дней я впервые спросила отца о Школе Парящих.

Он долго молчал.

Потом сказал, что туда меня больше не возьмут.

Я помню, как в тот момент стояла у окна и смотрела на горы.

— Почему?

— Потому что тебя выбрал храм.

Он сказал это спокойно, словно речь шла о чём-то совершенно очевидном.

Я тогда кивнула. Сделала вид, что поняла.

А потом несколько часов смотрела на небо.

С того дня я перестала говорить о Школе Парящих. Но никогда не переставала смотреть на драконов и читать о них книги, которые только умудрялся притаскивать мне мой лучший друг Мэтт. Его родители имели книжную лавку, и он пошёл по их стопам.

Я вернулась в настоящее и наконец поднялась с кровати. Надела платье — простое, льняное, с вышивкой, которую делала сама прошлой зимой. Поправила волосы, взглянула на себя в тусклое зеркало на стене, но долго рассматривать не стала. Хотя, наверное, должна была — сегодня день рождения, и мама наверняка ждала, что я хотя бы причешусь как следует.

В зеркале мельком я увидела то же, что видела всегда: невысокую девушку, едва достающую макушкой до плеча отцу, — около пяти с половиной футов, если мерить точно, хотя я проверяла это только один раз, на ярмарке пару месяцев назад, когда меня заставили встать рядом с братьями Мелли. Волосы шоколадными волнами падали мне на спину, почти достигая лопаток, вечно путались и норовили закрыть глаза, стоило только наклонить голову. Поэтому каждые пару недель я безжалостно срезала их кинжалом, не глядя.

Кожа была светлой, как у всех в нашей семье, с лёгкими, почти невидимыми веснушками, которые выползали весной и не спешили исчезать до осени. На солнце я не загорала — сначала краснела, потом обгорала до пузырей, и кожа слезала через несколько дней. Я привыкла. Нос был самым обычным, не маленьким и не большим, и мама часто повторяла, что в юности ненавидела свой такой же, но потом смирилась. Глаза — серо-голубые, с серым оттенком, который становился темнее, когда я злилась, как утверждала Айла. В целом зеркало показывало то, что я и так знала: ничего необычного, ни красоты, ни уродства. Что-то среднее, обычное, удобное.

Я отвела взгляд. Долго разглядывать себя в день рождения не хотелось — в этом не было смысла.

Браслет качнулся, и серебряный дракон блеснул в свете.

Я вышла из комнаты и спустилась по скрипучим деревянным ступеням. Запах яблочного пирога ударил в нос, смешиваясь с ароматом трав, которые мама сушила под потолком. С кухни доносился звон посуды и негромкий разговор.

Айла сидела за столом, ковыряя ложкой кашу, но при моём появлении отложила её и с надеждой уставилась на пирог.

Мама стояла у печи, вытирая руки о фартук. Она улыбнулась — той тёплой улыбкой, которая появлялась только по праздникам.

— С днём рождения, Тэя.

— Спасибо.

Я села на своё место — то же, что и всегда, с видом на окно, откуда видны горы.

Пирог лежал на столе. Тёплый, румяный, с хрустящей корочкой. Мама разрезала его, и пар поднялся вверх, разнося по кухне запах корицы и мёда.

— Ешь, пока горячий, — сказала мама, пододвигая мне тарелку.

Айла уже тянулась за вторым куском, но поймала мамин взгляд и вернула руку обратно.

Я взяла вилку и отломила кусочек. Яблоки были мягкими, с ноткой лимона. Хрустящее тесто таяло на языке, и я почувствовала, как немного теплеет внутри. Мать смотрела на меня, ожидая оценки, и я кивнула:

— Очень вкусно.

— Я старалась, — сказала она, убирая выбившуюся прядь.

Отец сидел во главе стола, перелистывая старую книгу. Он опустил её, взглянул на меня поверх края.

— Восемнадцать.

— Да, — сказала я, откусывая ещё.

Он кивнул, словно что-то обдумывая, и снова скользнул взглядом в небольшой коричневый томик. Я уже привыкла к его молчанию, но иногда оно казалось тяжелее, чем хотелось бы.

Мама поднялась из-за стола и вышла в коридор. Я слышала, как она открыла дверь в своей комнате, затем шаги вернулись. Она вернулась с большим свёртком в руках, перевязанным тонкой шёлковой лентой.

Она поставила его на стол передо мной.

— Это тебе. Мы с отцом хотели подарить это в день рождения.

Я отложила вилку. Лента поддалась легко, и я развернула ткань.

Платье.

Белое. Длинное. Из мягкого струящегося шёлка. Серебряная вышивка покрывала ворот, края рукавов и подол, складываясь в тонкий узор, который напоминал переплетённые ветви. Я провела пальцами по ткани — она была гладкой, прохладной, живой под пальцами.

— Ты сама его сшила? — спросила я, хотя ответ знала.

Мать улыбнулась и поправила рукав, словно он мог лечь иначе.

— Конечно. Я хотела, чтобы оно было достойным храма Меры. Через две недели ты войдёшь туда уже не как ребёнок, которого когда-то выбрали, а как взрослая женщина, готовая принять своё предназначение.

Слова прозвучали мягко. Почти ласково.

От этого они почему-то ранили сильнее.

Я провела ладонью по шёлку, чувствуя, насколько он гладкий и холодный.

— Оно очень красивое.

— Рада, что тебе нравится.

Я не сказала, что красивым было не только платье. Красивым было всё, что мама представляла для моего будущего. Тихий храм. Белые одежды. Служение Мере. Почётное место среди жриц. Семья, которая могла бы мной гордиться.

В её голове моя жизнь уже давно сложилась в идеальную картину.

Только меня в ней никто не спросил, хочу ли я быть частью этой картины.

— Ты будешь прекрасной жрицей, — сказала мама, не спрашивая, а утверждая.

Я заставила себя улыбнуться.

— Я знаю.

Она поцеловала меня в лоб и вышла на кухню, оставив меня одну с платьем.

Я смотрела на него долго, пока звуки завтрака не начали стихать.

Передо мной висело белое платье. На моей руке блестел серебряный дракон. За окном темнели горы. Я смотрела на них долго, пока не поймала себя на том, что снова ищу взглядом небо.

Мне хотелось увидеть дракона. Хотя бы одного.

Но небо было пустым.

И всё же в этот день я впервые позволила себе подумать о том, о чём не думала шесть лет.

О том, что через две недели я войду в храм Меры и, возможно, уже никогда не выйду оттуда прежней.

В день своего восемнадцатилетия я получила в подарок браслет, красивое платье и напоминание о том, что через две недели моя жизнь больше не будет принадлежать мне.

Последнее, конечно, никто не произносил вслух.

Мама назвала это честью. Айла — ужасной несправедливостью. А я пока не решила, кто из них прав.