Запрещая себе

Санкт-Петербург, март - апрель 1774 года

Весна в тот год пришла в Петербург неожиданно рано, словно спеша вознаградить жителей столицы за долгую, промозглую зиму. Уже в начале апреля снег сошёл с мостовых, обнажив булыжник, и по набережным потянуло влажным, будоражащим ветром с Невы. В Летнем саду на голых ещё ветвях набухли почки, и в воздухе разлилась та особенная, тревожно-сладостная свежесть, что предшествует пробуждению природы.

Андрей Петрович много гулял в эти дни. Служба в Камер-коллегии шла своим чередом, не требуя от него сверх обычного усердия, а дом, оставшийся без Марьи Дмитриевны и Петруши, казался непривычно пустым и гулким. Жена с сыном ещё в начале марта уехали погостить к её родственникам в подмосковное имение, и Андрей Петрович, впервые за долгие годы оказавшись в полном одиночестве, с удивлением обнаружил, что это одиночество ему… приятно.

Он бродил по набережной Фонтанки, вдыхал сырой ветер и думал. Вернее, мысли его текли неостановимо, перескакивая с одного на другое, но неизменно возвращаясь к одному и тому же образу — к ней.

С того дня, как Елизавета Андреевна вернулась в Петербург, минуло уже более двух месяцев. Они виделись несколько раз — всё больше по делам Воспитательного дома, изредка на светских раутах, куда их обоих заносила служба или положение. Они продолжали переписываться, но встречи их оставались сдержанными, почти официальными. Та самая черта, за которой начиналось признание, оставалась неперейдённой. И Андрей Петрович сам не знал, что удерживает его сильнее: страх разрушить хрупкое равновесие своей «правильной» жизни или боязнь узнать, что его чувства не находят ответа.

Но сегодня вечером должен был состояться бал у графини Орловой, и он знал наверняка, что Елизавета Андреевна будет там. В её последнем письме, которое он перечитывал теперь едва ли не каждый день, среди прочего значилось:

«…Графиня Орлова пригласила меня на свой ежегодный апрельский бал. Говорят, в этом году она превзошла саму себя в убранстве залы — велела привезти живые цветы из оранжерей Царского Села. Надеюсь, вы тоже будете приглашены? Мне было бы… отрадно видеть вас там. Ваше общество скрашивает для меня любые, даже самые пышные собрания. Е.А.»

Он, разумеется, получил приглашение. И теперь, стоя перед зеркалом в своей спальне, тщательно выбирал наряд с тем вниманием к мелочам, какого давно за собой не замечал.

Остановился он на камзоле тёмно-синего бархата, расшитом серебряной нитью по бортам и обшлагам, — строгом, но изысканном. К нему полагались кюлоты того же тона, белоснежные чулки и башмаки с серебряными пряжками. На шею повязал кружевной галстук, стоивший ему немалых раздумий: слишком пышный — будет выглядеть фатом, слишком простой — неучтиво по отношению к хозяйке бала.

«Что я делаю?» — мелькнула мысль, когда он в последний раз оглядел себя в зеркале. Он, всегда равнодушный к собственной внешности, вдруг ловил себя на желании выглядеть… достойно. Достойно её.

Карета уже ждала у крыльца. Усаживаясь на кожаное сиденье, он достал из внутреннего кармана сложенный вчетверо листок. То самое письмо. Развернул, пробежал глазами знакомые строки, задержался на последних:

«Ваше общество скрашивает для меня любые, даже самые пышные собрания».

Он вдохнул — ему показалось, что от бумаги всё ещё исходит лёгкий, едва уловимый аромат её духов, — и бережно спрятал письмо обратно.

Карета тронулась.

Бал в доме графини Орловой и вправду был великолепен. Хозяйка, известная своим вкусом и расточительностью, превзошла самые смелые ожидания: огромная зала утопала в живых цветах — гиацинтах, тюльпанах и ранних розах, доставленных, как и говорили, из императорских оранжерей. Их аромат смешивался с запахом воска от сотен свечей, зажжённых в хрустальных люстрах, и создавал дурманящую, почти одуряющую атмосферу праздника.

Гостей собралось множество — казалось, весь цвет столичного общества счёл своим долгом явиться к Орловой. Дамы в платьях пастельных тонов, с причёсками, украшенными живыми цветами и перьями, кавалеры в расшитых камзолах и при орденах — всё это мелькало, двигалось, смеялось, наполняя залу непрерывным гулом голосов. Оркестр на хорах настраивал инструменты, готовясь открыть бал торжественным полонезом.

Андрей Петрович вошёл и остановился у входа, оглядывая зал. Он приехал один — впервые за долгие годы не сопровождая жену. Марья Дмитриевна с Петрушей гостили у родных, и он испытывал странное, почти забытое чувство свободы. Словно он снова был молодым человеком, только вступающим в свет, а не почтенным отцом семейства и чиновником, обременённым долгами и обязанностями.

Взгляд его скользил по лицам, выискивая знакомый силуэт. Он знал, что она должна быть здесь, и от этого знания сердце билось чаще обычного. Минуты тянулись мучительно долго. Князь Голицын, завидев его, приветственно помахал рукой, но Андрей Петрович лишь рассеянно кивнул в ответ, не трогаясь с места.

И вот она вошла.

Елизавета Андреевна появилась в дальнем конце залы, у главного входа, и на мгновение Андрею Петровичу показалось, что всё вокруг замерло, лишилось красок, оставив лишь её одну — в платье цвета морской волны, с причёской, украшенной нитями речного жемчуга. Платье, сшитое по последней французской моде, мягко облегало её стройный стан, открывая белизну плеч и изящную линию шеи. Жемчуг в волосах мерцал в свете свечей, словно капли воды, запутавшиеся в тёмных локонах.

Она выглядела ещё прекраснее, чем в его воспоминаниях.

Андрей Петрович, сам не заметив как, уже двигался ей навстречу. Она заметила его и остановилась, и на её лице расцвела та самая улыбка — тёплая, искренняя, без тени светской наигранности.

— Елизавета Андреевна, — он подошёл и поклонился, прижав руку к сердцу. Голос его прозвучал чуть более хрипло, чем он рассчитывал. — Какое счастье видеть вас вновь в нашем городе.

— Андрей Петрович! — её глаза, ярко-голубые, как два сапфира, вспыхнули радостью. — Я так рада нашей встрече. Признаться, я скучала по нашим беседам.

Она говорила искренне, без жеманства, и от этого её слова отзывались в его душе теплом. Они отошли к высокому окну, выходящему в сторону Летнего сада. За стеклом, в сгущающихся сумерках, ещё можно было различить голые ветви деревьев, на которых уже набухли первые клейкие листочки, готовые вот-вот распуститься.

— Вы всё так же любите наблюдать за людьми? — улыбнулась Елизавета Андреевна, чуть наклонив голову к плечу. В её голосе слышался отголосок того самого разговора, что произошёл между ними много месяцев назад, на их первой встрече.

— Больше, чем когда-либо, — ответил он, не отводя взгляда. — Но теперь мне интереснее наблюдать за одним-единственным человеком.

Она слегка покраснела — он заметил, как нежный румянец тронул её скулы, — но не отвела взгляда. Её сапфировые глаза смотрели на него прямо, открыто, и в их глубине он прочёл нечто такое, от чего у него перехватило дыхание.

— Надеюсь, этот человек не разочарует вас, — тихо произнесла она.

В её словах был и вопрос, и вызов, и обещание одновременно. Андрей Петрович хотел ответить, сказать, что это невозможно, что она никогда не сможет его разочаровать, но в этот момент оркестр грянул первые аккорды полонеза, и зал пришёл в движение.

Он повернулся к ней и склонился в поклоне:

— Елизавета Андреевна, позволите ли пригласить вас на танец?

— С радостью, — она подала ему руку.

И снова, как в первый раз, её пальцы, затянутые в тонкую лайковую перчатку, легли в его ладонь. Сквозь ткань он чувствовал тепло её руки, и это тепло разливалось по всему его телу, прогоняя холод одиночества, сомнений, страха.

Они вышли на паркет. Полонез — танец торжественный, размеренный — позволял им быть рядом, двигаться в такт, обмениваться взглядами и редкими, полными значения словами. Он вёл её в танце, и весь остальной мир — блеск свечей, аромат цветов, гул голосов — отступил, сделался неважным. Была только она, её рука в его руке, её глаза, сияющие ярче любого жемчуга.

И в этот миг Андрей Петрович, всегда поступавший «правильно», всегда выбиравший то, что должно, а не то, что хочется, — впервые в жизни позволил себе просто быть счастливым. Не думая о последствиях. Не взвешивая «правильно» и «неправильно». Просто чувствуя.

Вечер закончился далеко за полночь. Когда он провожал её до кареты и помогал подняться на ступеньку, она на мгновение задержала его руку в своей и тихо, так, чтобы слышал только он, произнесла:

— Я рада, что вы пришли сегодня, Андрей Петрович. Очень рада.

Он стоял и смотрел вслед удаляющейся карете, пока она не скрылась за поворотом. В груди его что-то пело, что-то, чему он не мог подобрать названия, но что было сильнее всех его «правил» и запретов.

И, возвращаясь домой пустыми весенними улицами, он впервые за долгое время улыбался — не светской, заученной улыбкой, а настоящей, идущей откуда-то из самой глубины души.