Запрещая себе

Санкт-Петербург, сентябрь 1773 года

Бал в доме генерал-губернатора был в самом разгаре, и со стороны могло показаться, что весь цвет столичного общества съехался сюда этим вечером, дабы забыть о тревогах, доносившихся с далёких восточных рубежей империи. Сотни восковых свечей в золочёных люстрах и настенных бра дрожали, отражаясь в высоких зеркалах и на натёртом до зеркального блеска паркете. Их тёплый, живой свет смягчал черты лиц, делал румянец ярче, а глаза — глубже, словно сама атмосфера бала была пропитана флиртом и недосказанностью.

В огромной зале, убранной гирляндами из живых цветов и лавровых листьев, пахло горячим воском, французской пудрой, тонкими духами и лёгким ароматом померанцевой воды, которой дамы освежали запястья. Оркестр, расположившийся на хорах, выводил плавную, торжественную мелодию менуэта — главного танца вечера, открывавшего бал по заведённому исстари порядку.

По паркету, с грацией павлинов, двигались пары. Кавалеры в расшитых золотом и серебром камзолах, в узких кюлотах и белоснежных чулках, с напудренными париками, уложенными в аккуратные букли, вели своих дам — созданий, словно сошедших с полотен Ватто или Буше. Платья дам, сшитые по последней французской моде, поражали воображение пышностью: широкие юбки на фижмах колыхались при каждом реверансе, корсажи, стянутые в тугую шнуровку, подчёркивали тонкие талии и соблазнительно приподнимали грудь, а высокие причёски, украшенные живыми цветами, перьями и даже миниатюрными корабликами, возносились над головами, словно башни сказочных замков.

Андрей Петрович Воронцов, коллежский асессор, стоял у одной из мраморных колонн, отделявших танцевальную залу от гостиной, где были расставлены столы для карточной игры. В пальцах он рассеянно вертел бокал с бургундским — напитком благородным, но не столь редким и дорогим, как шампанское, которое подавали лишь на избранных приёмах у самой государыни. Вино он пил маленькими глотками, не столько ради вкуса, сколько для того, чтобы занять руки и иметь законный повод не участвовать в общем веселье.

Взгляд его скользил по залу без всякого интереса. Лица, наряды, движения — всё было знакомо до зубовного скрежета. Он знал наперечёт всех этих людей: их сплетни, их тайные пороки, их мелкие интриги, прикрытые маской светской любезности. Князь Волконский, как всегда, проигрывает в карты больше, чем может себе позволить. Графиня Толстая, улыбаясь мужу, украдкой бросает томные взоры на молодого корнета. Барон Штакельберг, выписанный из Лифляндии, с усердием, достойным лучшего применения, пытается походить на русского дворянина и оттого выглядит вдвое смешнее.

Андрей Петрович чувствовал себя лишним на этом празднике тщеславия. Он был здесь по долгу службы — генерал-губернатор благоволил ему за успешное ведение дел по сметам казённых строений, и отсутствие на балу могло быть истолковано как неучтивость. Но сердце его не лежало к этому маскараду. Ему было тридцать четыре года — возраст, когда мужчина ещё полон сил, но уже достаточно опытен, чтобы не обольщаться мишурой света. Он был женат, и брак его с Марьей Дмитриевной, урождённой Нарышкиной, был заключён по взаимной договорённости семейств — союз двух знатнейших родов империи. Супруга его была женщиной достойной, хозяйственной и благочестивой, но между ними давно уже не было той искры, что воспламеняет сердца. Они жили под одной крышей, соблюдая все приличия, растили сына — десятилетнего Петра Андреевича, — но спальни их давно уже были разделены. Андрей Петрович не искал утешений на стороне, полагая, что долг перед семьёй и службой — единственное, что должно занимать порядочного человека. Однако в глубине души он всё чаще ловил себя на мысли, что жизнь его — размеренная, предсказуемая, лишённая красок — похожа на бесконечный осенний день, когда солнце уже не греет, а лишь напоминает о том, что лето прошло.

— Андрей Петрович! — раздался рядом знакомый голос. — Вы ли это? А я уж думал, вы сбежали, как только поняли, что танцев не избежать.

К нему, широко улыбаясь, приближался князь Голицын, его давний приятель. Они были знакомы с юных лет — два отпрыска знатнейших фамилий, Воронцов и Голицын, чьи роды стояли на одной ступени в иерархии империи. Если Голицыны вели своё происхождение от Гедимина и принадлежали к древнейшей княжеской аристократии, то Воронцовы, возвысившиеся при Елизавете Петровне, не уступали им ни в богатстве, ни во влиянии при дворе. Служебное положение их также было почти равным: Голицын занимал пост в Иностранной коллегии, Андрей Петрович — в Камер-коллегии, и оба имели чин коллежского асессора. Разница заключалась лишь в том, что Голицын относился к службе как к приятному дополнению к светской жизни, тогда как Андрей Петрович видел в ней главное своё призвание. Князь был моложе его лет на пять, обладал лёгким, жизнерадостным нравом и служил живым доказательством того, что можно вращаться в высшем свете, не теряя при этом способности мыслить здраво. Сегодня он был в превосходном расположении духа: щёки его раскраснелись то ли от танцев, то ли от выпитого, а в глазах плясали бесенята.

— Куда мне бежать, князь? — усмехнулся Андрей Петрович. — Я свой долг знаю. Пришёл, засвидетельствовал почтение хозяину, теперь вот наслаждаюсь зрелищем.

— Зрелищем? — Голицын хмыкнул и взял с подноса проходящего мимо лакея бокал с вином. — А по мне, так это не зрелище, а пытка. Глядеть на танцы, когда сам не танцуешь, — всё равно что смотреть на пиршество, сидя на хлебе и воде. Но я, кажется, знаю лекарство от вашей меланхолии.

Он взял Андрея Петровича под локоть и, понизив голос до заговорщического шёпота, продолжил:

— Позвольте представить вам даму, коей вы, кажется, ещё не имели удовольствия знать. И, поверьте моему слову, это знакомство стоит того, чтобы покинуть вашу колонну.

Андрей Петрович хотел было возразить, но князь уже увлекал его в сторону противоположного конца залы, лавируя между группами беседующих гостей. Вскоре они остановились перед высокой, стройной дамой, стоявшей у окна в окружении двух пожилых статс-дам.

Даже в этом скоплении разряженных красавиц она выделялась — но не крикливой роскошью наряда, а какой-то особенной, внутренней статью. Её платье из небесно-голубого шёлка, отделанное серебряным кружевом, сидело на ней с той естественной грацией, которая не нуждается в излишних украшениях. Высокая причёска, увенчанная живыми незабудками, открывала изящную шею и горделивую посадку головы. Черты лица её были тонки и благородны: высокий лоб, прямой нос, чуть припухлые алые губы, которые, казалось, всегда готовы сложиться в улыбку. Но главное, что поразило Андрея Петровича, — это её глаза. Ярко-синие, глубокие, они смотрели на мир с каким-то особым, пытливым вниманием, словно их обладательница видела не только то, что лежит на поверхности, но и то, что скрыто под спудом светских условностей.

— Елизавета Андреевна, — обратился к ней князь с лёгким поклоном, — позвольте представить вам моего доброго друга, Андрея Петровича Воронцова. Вы, верно, знаете их род — один из достойнейших в империи. Мы с Андреем Петровичем знакомы с юности и, смею заметить, в службе он весьма преуспел.

Затем он обернулся к Андрею Петровичу:

— А это, друг мой, Елизавета Андреевна Шувалова, супруга Дмитрия Сергеевича, советника Коммерц-коллегии, и, что, быть может, ещё важнее, главная надзирательница Санкт-Петербургского Воспитательного дома. Государыня императрица весьма ценит её труды на поприще призрения сирот.

Андрей Петрович учтиво поклонился, прижав руку к сердцу, как того требовал этикет. Елизавета Андреевна ответила лёгким реверансом — ровно настолько, насколько позволял её статус замужней дамы. Но глаза её при этом смотрели на него прямо, изучающе, без тени жеманного смущения, столь свойственного девицам на выданье.

— Рада знакомству, Андрей Петрович, — произнесла она. Голос её был мягок и мелодичен, но в интонации слышалось нечто такое, что заставило его насторожиться. — Князь Голицын так редко хвалит кого-либо, что его рекомендация дорогого стоит.

— Князь слишком добр ко мне, сударыня, — ответил он. — Я всего лишь скромный чиновник, старающийся добросовестно исполнять свой долг.

— Вот как? — она чуть наклонила голову, и локон, выбившийся из причёски, качнулся у виска. — И в чём же состоит ваш долг, позвольте полюбопытствовать?

— Я служу по ведомству Камер-коллегии, — пояснил Андрей Петрович. — Занимаюсь сметами на казённые строения, поставками, подрядами. Скучная материя, недостойная внимания дамы.

— Напрасно вы так думаете, — возразила Елизавета Андреевна, и в её глазах мелькнул живой интерес. — Мой Воспитательный дом, к слову, тоже получает провиант и дрова по казённым подрядам. И, признаюсь, я не раз имела случай убедиться, что от добросовестности чиновников, подобных вам, зависит, будут ли мои воспитанницы сыты и согреты зимой. Так что ваша «скучная материя» для меня отнюдь не пустой звук.

Андрей Петрович не нашёлся что ответить. Он привык, что дамы в свете либо вовсе не интересуются служебными делами, либо делают вид, что интересуются, из вежливости. Здесь же он чувствовал неподдельное внимание и даже... вызов?

— Вы не танцуете, Андрей Петрович? — внезапно спросила она, переводя разговор в иное русло. — Я наблюдала за вами. Вы стоите у колонны уже битый час. Неужто музыка вам не по нраву?

— Напротив, — он выдержал её взгляд. — Музыка прекрасна. Я лишь не большой охотник до танцев.

— И чем же вы предпочитаете заниматься на балах, коли не танцуете?

Он помедлил. С этой женщиной, он чувствовал, обычные светские любезности не пройдут. Она видела его насквозь — или, по крайней мере, делала вид, что видит.

— Я наблюдаю, — сказал он наконец. — За людьми.

Её брови чуть приподнялись.

— И что же вы видите?

Андрей Петрович позволил себе лёгкую, едва заметную улыбку. Он сам не понимал, почему говорит ей это, почему позволяет себе такую откровенность с женщиной, которую видит впервые в жизни. Но что-то в её взгляде, в её манере держаться подталкивало его к честности.

— Я вижу маски, сударыня. У каждого здесь — своя роль, и почти никто не смеет быть самим собой. Мы все играем — в учтивость, в добродетель, в весёлость. И оттого на этих балах бывает так... душно.

На мгновение в её глазах промелькнуло удивление — искреннее, неподдельное. Затем её губы тронула улыбка, но не та заученная светская улыбка, которой она, вероятно, одаривала десятки кавалеров, а иная — тёплая, с проблеском понимания.

— Редкая откровенность для первого разговора, — тихо произнесла она. — И, признаюсь, я рада, что не ошиблась в вас. Я ведь тоже смотрела на вас, Андрей Петрович. И думала: вот человек, который, кажется, тоже устал от этого маскарада.

Она взяла паузу, словно раздумывая, а затем добавила, глядя ему прямо в глаза:

— Я была бы не против продолжить наш разговор. Но, увы, этикет требует, чтобы мы танцевали, а не философствовали у колонны.

Это не было прямым приглашением — дама в её положении не могла себе такого позволить. Но это был прозрачный намёк, сигнал, который любой воспитанный кавалер обязан был распознать.

Андрей Петрович распознал. Он шагнул к ней и склонился в поклоне:

— Елизавета Андреевна, окажите мне честь. Позвольте пригласить вас на менуэт.

— С удовольствием, — она подала ему руку.

Её пальцы, затянутые в тонкую лайковую перчатку, легли в его ладонь. Прикосновение было мимолётным, но Андрей Петрович ощутил, как по телу пробежала странная, давно забытая дрожь. Словно что-то внутри него, долгое время спавшее под грудой служебных бумаг и светских условностей, внезапно пробудилось.

Они вышли на паркет. Музыка менуэта текла размеренно, и они двигались в такт — он вёл, она следовала, но в каждом её движении, в каждом повороте головы, в каждом взмахе веера сквозила та же свобода, что поразила его в разговоре. Это был не просто танец — это был немой диалог, полный недосказанности и обещаний.

Рука её легко лежала в его руке, и он чувствовал тепло её ладони даже сквозь тонкую лайку перчатки. Когда они сходились в фигурах танца, их взгляды встречались, и в эти мгновения ему казалось, что весь остальной зал исчезает, растворяется в тумане, и остаются только они двое — и эта странная, волнующая связь, возникшая между ними с первых слов.

Танец закончился. Он отвёл её на место, поклонился и хотел уже отойти, но она задержала его взглядом.

— Благодарю за танец, Андрей Петрович, — произнесла она. — И за откровенность. Это большая редкость в нашем кругу.

— Это вам спасибо, Елизавета Андреевна, — ответил он, чувствуя, как голос его слегка дрогнул. — За то, что заметили меня.

Она улыбнулась — всё той же тёплой, понимающей улыбкой.

— До встречи, Андрей Петрович. Надеюсь, не последней.

Она повернулась и отошла к своим спутницам, а он остался стоять, провожая её взглядом. В голове его пронеслась странная, пугающая и одновременно пьянящая мысль: «Что же ты со мной делаешь?»

Но ответа он не искал. Пока это был лишь танец. Лишь первый шаг. Но что-то подсказывало ему, что этот шаг положил начало чему-то гораздо большему, чем мимолётное бальное знакомство. И он не знал ещё, к чему это приведёт, но уже чувствовал: прежняя жизнь, размеренная и предсказуемая, осталась там, за колонной, где он стоял всего лишь час назад.

А впереди была Она. И это пугало и манило одновременно.