Терапия, Kai angel

Арина проснулась от того, что Дима уже не спал — стоял у окна на кухне, смотрел на город, сжимая в руке кружку с остывшим кофе. Она узнала его спину, его плечи, его лёгкую сутулость, которую он прятал на сцене. Но внутри неё — пустота. Не та, знакомая, нарциссическая, которую она научилась распознавать. Другая. Шизофреническая апатия — отсутствие желания, отсутствие страха, отсутствие жизни.

Она села на кровати, обхватив колени руками. В углу было пусто. Никаких галлюцинаций. Но и никаких чувств тоже.

— Доброе утро, — сказала она, выходя на кухню. Голос ровный, без интонаций.

Дима обернулся. Его лицо было спокойным, но она знала — он боролся. Нарциссическая защита работала на полную мощность: он контролировал всё вокруг — её, её болезнь, её молчание. Но он не мог контролировать то, что она не чувствовала.

— Доброе, — ответил он. — Кофе?
— Да.

Он налил ей кружку — с карамелью, как она любила. Поставил перед ней на стол, сел напротив. Она взяла кружку, поднесла к губам, сделала глоток. Тёплый, сладкий. Но вкус не доходил до неё. Как будто пила воду.

— Ты чувствуешь вкус? — спросил он, глядя на неё.
— Нет, — честно ответила она.
— А что ты чувствуешь?
— Ничего. — Она поставила кружку. — Я знаю, что кофе должен быть вкусным. Но я не чувствую. Я знаю, что ты здесь. Но я не чувствую твоего присутствия. Я знаю, что мы ночью занимались сексом, но я не помню, что чувствовала. Мой мозг помнит движения. А моё тело — нет.

Дима сжал челюсть. Она видела, как дернулся желвак — его признак того, что он злится. Или боится. Сейчас он боялся.

— Это лекарства? — спросил он.
— Да. Антипсихотики блокируют дофаминовые рецепторы. Они убирают галлюцинации, но вместе с ними убирают и удовольствие. Это называется ангедония. Я не могу чувствовать радость. Или удовольствие. Или боль. Всё стало серым.

— И что делать?
— Ждать. Или менять дозу. Или привыкать.

Он смотрел на неё, и в его глазах — не холод, не раздражение, а что-то, что она не могла прочитать. Может быть, страх. Может быть, отчаяние.

— Я не хочу привыкать к тому, что ты меня не чувствуешь, — сказал он.
— Я тоже, — ответила она.

***

Он не пошёл на студию. Отменил все записи, оставил телефон на беззвучном и сидел с ней весь день.

Сначала они смотрели фильм. Она сидела рядом с ним на диване, но не ощущала его плеча, не чувствовала тепла его руки. Она видела его, но он был как картинка на экране.

Потом он предложил прогуляться. Они вышли в парк, прошли вдоль пруда, сели на лавочку. Ветер дул в лицо, но кожа не реагировала. Как будто её не было.

***

Секс был другим.
Не как ночью — лихорадочно, жадно, с нарциссической потребностью заполнить пустоту её телом. Теперь он был медленным, почти медицинским. Он раздевал её так, будто она была хрупкой вещью, которая могла разбиться. Он смотрел на неё — на её рёбра, на впалый живот, на острые ключицы — и не видел страха. Только пустоту.

— Я хочу, чтобы ты чувствовала меня, — сказал он, касаясь её лица.
— Я пытаюсь, — ответила она.
— Закрой глаза.

Она закрыла. Он провёл пальцами по её плечам, по шее, по груди. Медленно, с нажимом. Она сосредоточилась на ощущениях — там, где была пустота, она пыталась найти хотя бы искру.

— Ты чувствуешь? — спросил он.
— Немного, — ответила она. — Руки.
— Что ещё?
— Не знаю.

Он опустился ниже, коснулся губами её живота. Она почувствовала — тепло. Слабое, почти незаметное, но оно было.

— Я чувствую, — прошептала она.
— Хорошо.

Он продолжал. Целовал её тело — медленно, сосредоточенно, как будто изучал каждую линию. Поцелуи были тёплыми, влажными, и каждый раз, когда его губы касались её кожи, она чувствовала что-то. Не оргазм, не удовольствие. Просто ощущение. Живое, настоящее.

— Дима, — сказала она, открывая глаза.
— Что?
— Я чувствую тебя.

В её голосе — не эйфория, не радость. Но был отклик. Наконец-то.

Он увидел это в её взгляде — лёгкое движение, дрожь, которая не была механической.

Он вошёл в неё медленно, глядя в глаза.

— Ты чувствуешь? — спросил он.
— Да, — ответила она.
— Что?
— Тебя. Внутри. Ты - горячий.

Он двигался медленно, почти невесомо, следя за её лицом, за её дыханием. Она не закрывала глаза — смотрела на него, видела его глаза, его губы, его руки, которые держали её за бёдра.

— Ты — моя, — сказал он.
— Я — твоя, — ответила она.

И впервые за три недели она почувствовала что-то, что нельзя было списать на когнитивный дефицит. Она почувствовала его. Не в голове, не в диагнозе, не в памяти. В теле. Он был внутри неё, и она чувствовала каждое движение, каждое касание, каждое его слово.

— Дима, — прошептала она.
— Я здесь.

Она кончила. Не громко, не ярко. Тихо, почти беззвучно, но кончила. И в этот момент она чувствовала его так сильно, что забыла про шизофрению, про антипсихотики, про пустоту.

Он упал на неё, тяжелый, мокрый, сбитый дыханием.

— Ты чувствовала? — спросил он.
— Да, — ответила она.

Они лежали, переплетённые, тихие. Его голова была у неё на груди. Она гладила его по волосам, чувствуя каждую прядь, каждый завиток. Впервые за три недели она чувствовала.

— Арина, — сказал он.
— М?
— Ты вернулась.

Она не ответила. Потому что не была уверена. Но она чувствовала его — и это было больше, чем ничего.

***

Вечером они сидели на кухне, ели пасту, которую он приготовил. Она чувствовала вкус. Не полностью, но хотя бы часть. Она чувствовала запах чеснока, томатов, его парфюм, который смешивался с запахом еды. Она чувствовала его руку на своей, его дыхание, его присутствие.

— Дима, — сказала она.
— М?
— Я думаю, что у меня есть шанс. На ремиссию. На чувства. На жизнь. С тобой.

Он посмотрел на неё, и в его глазах — не холод, не страх, не контроль. Было что-то новое. Что-то, что она не могла назвать.

— Я тоже, — сказал он. — У тебя есть шанс. У нас есть шанс.
— А ты? — спросила она. — Ты тоже чувствуешь?

Он задумался. Нарциссу сложно говорить о чувствах. Это требует уязвимости, а уязвимость — это смерть для его грандиозного Я.

— Я чувствую, — сказал он медленно. — Когда ты рядом, я чувствую себя живым. Не пустым. Это не было раньше. Ты заполнила эту дыру. И я боюсь, что если ты уйдёшь — она вернётся.
— Я не уйду, — сказала она.
— Ты не знаешь.
— Знаю. — Она сжала его руку. — Потому что я тоже боюсь. И я выбираю страх вместе с тобой, а не пустоту без тебя.

Он притянул её к себе, поцеловал в макушку.

— Ты странная, — сказал он.
— Я знаю.
— Я люблю тебя.
— Я тоже, — ответила она.

***

Ночью она проснулась от того, что в углу стоял Дима.

Но она знала, что это галлюцинация. Он лежал рядом, спал, его рука была на её талии, тёплая, настоящая. Она посмотрела на галлюцинацию и улыбнулась.

— Ты можешь уходить, — сказала она. — Мне больше не нужен ненастоящий Дима. У меня есть настоящий.

Галлюцинация посмотрела на неё и исчезла.

Она повернулась к настоящему, прижалась к нему, чувствуя его дыхание, его тепло, его сердце, которое билось ровно и сильно.

— Я здесь, — прошептала она. — Я с тобой.

И он, не просыпаясь, сжал её в объятиях.

***

Она не знала, сколько это продлится. Не знала, будет ли рецидив. Не знала, сможет ли она чувствовать завтра так же, как сегодня. Но она знала одно — есть человек, который держит её ночью, кормит её днём, целует так, что она просыпается. И это было больше, чем любой диагноз.