Оставь меня

Я укладываю кофту поверх льняного платья, — белоснежного в мелкий цветочек, — и понимаю, что кофта уже третья, а любимая дорожная сумка, купленная во время путешествия по Техасу, еще не застегнута. Стою посреди спальни и смотрю на кровать, заваленную десятком вещей, которые стоило бы рассортировать на «пригодится» и «не в этот раз». Пляжный коврик, который явно не понадобится — мы едем в лес; крем от комаров понадобится точно; блокнот — зачем, непонятно, но рука сама потянулась. И книга: толстый потрепанный экземпляр «Женщины в белом», которую я начинала раза три и каждый раз откладывала на середине. Почему-то именно сейчас, конкретно в этот отпуск, мне казалось, что я наконец-то дочитаю. Я засовываю ее в боковой карман — пусть лежит. На улице конец августа, и воздух уже пахнет чем-то чуть прелым, осенним — так пахнет почва, когда утренняя роса не успевает высохнуть до полудня. Именно этот аромат всегда ассоциировался с чем-то печальным, будто с наступлением сентября осень положит тебе на плечи свои холодные руки и заберет все радостные воспоминания о летних днях — ярких, сочных, наполненных.

Отношу вещи на крыльцо маленькими рейсами: сначала дорожную сумку, потом пакет с едой в дорогу, потом — зонт, который я в последний момент все-таки прихватила, потому что папа всегда говорил, что человек, выезжающий в Нью-Гэмпшир без зонта — оптимист без чувства самосохранения. Домик у меня небольшой, но хороший. Папин. Я редко думаю о нем именно так — папин, — но когда уезжаю куда-то, всегда думаю о том, что будто за порогом, за пределами его стен, это слово становится важным. Достаю телефон и пишу Дэниелу:

«Выезжаем. Вернемся через неделю, самое позднее — через девять дней. Буду на связи».

Он отвечает почти сразу:

«Осторожнее на дорогах. Напиши, как доберетесь».

«Конечно», — печатаю я. Потом добавляю сердечко и убираю телефон в карман.

Никки появляется из-за угла — я ее не слышала, только замечаю краем глаза: подруга идет по подъездной дорожке в свободных темных брюках и светлой хлопковой рубашке, расшитой перламутровым бисером, волосы убраны в хвост, и тащит за собой чемодан. Большой — тот, с которым люди летят на две недели в Европу.

— О, вот и моя Кики, — шутливо говорю я, вспоминая детское прозвище подруги, которое придумала еще в начальной школе, а уже в старшей школе я начала произносить его на французский лад.

— Привет. — Она улыбается, но улыбка какая-то загадочная, почти торжественная. — Готова?

Смотрю на чемодан подруги — он явно тяжелый, колеса скрипят при попытке миновать подъездную дорожку.

 — Мы едем на неделю, — говорю я осторожно. — Или я что-то пропустила?

Никки коротко смеется.

 — Просто взяла все, что может понадобиться. Там природа, надо быть готовой ко всему, понимаешь?

Это звучит разумно. Может быть, она взяла резиновые сапоги — я слышала, что в Нью-Гэмпшире в конце августа бывает слякоть. Может быть, теплые вещи на случай холодных ночей. Предположений много, но истина откроется тогда, когда мы, наконец, окажемся за пределами родного города и войдем в наш домик в отеле.

Молча помогаю ей загрузить чемодан в багажник, и он занимает ровно две трети пространства.

 — Ничего, — говорю я себе вполголоса.

 — Что? — Никки уже смотрит на меня из-за открытой водительской двери.

— Ничего, — неловко пожимаю плечами. — Просто мысли вслух.

Она садится, не дожидаясь меня, и я понимаю, что вопрос о том, кто ведет, уже решен в пользу подруги. Я немного удивлена — мы всегда чередовались, но Никки держится прямо, руки на руле, и в этой позе есть что-то решительное, почти воинственное. Она хочет ехать. Прямо сейчас. Я обхожу машину, забираюсь на пассажирское сиденье и пристегиваюсь.

 — Ты точно хочешь быть за рулем? Несколько часов все-таки.

— Да, — говорит она просто. И добавляет, уже мягче: — Я люблю дорогу. Мне это помогает избавиться от дурных мыслей. Правда помогает.

Я смотрю на ее профиль — скулы, прямой нос, чуть сжатые губы. Никки пережила тяжелый год. Развод после семи лет брака — это не просто «не сложилось», это когда из-под ног уходит то, что ты считала крепким фундаментом. Я знаю это по ее голосу в те редкие телефонные звонки, где она разрешала себе говорить правду. Подруга заводит двигатель — отдых начинается, юху!

 — Все хорошо? — спрашиваю я, в попытке начать хоть какой-то разговор.

 — Лучше, чем за последние месяцы. — Кики выруливает на улицу, и на секунду — только на секунду — я вижу что-то в ее лице, похожее на облегчение. — Серьезно, Айона, я рада, что ты едешь. Ты все поймешь, когда увидишь. Там... по-другому.

— По-другому — это хорошо?

— По-другому — это именно то, что нужно. Нужно нам обеим.

Мы выезжаем из Огасты, и город постепенно редеет: сначала светофоры, потом заправки, потом придорожные кофейни с выцветшими вывесками, потом уже только деревья по обочинам — плотные, темно-зеленые, почти одинаковые. Я смотрю в окно и думаю, что, наверное, тоже не против «по-другому». Хоть ненадолго.

Никки рассказывает — и говорит слишком правильно, заученно. Это первое, что приходит мне в голову, когда она начинает описывать отель «Тхила́». Слова выстроены, как в брошюре: женское пространство, возвращение к себе, природа как исцеление, будто кто-то написал это на бумаге, а Никки прочитала — и запомнила не суть, а именно эти слова, в этом порядке. Ретрит. Кики назвала это место именно так. Смакую это слово на языке, звуки складываются в буквы, а буквы — в щемящие ощущение приближающейся беды. Почему же такая реакция?

 — Там нет города, на ближайший десяток миль точно, — говорит она, не отрывая взгляда от дороги. — Никакого шума. Никаких звонков, переписок, новостей. Ты просто... присутствуешь. Понимаешь? По-настоящему.

— Звучит как реклама спа-курорта, — говорю я, и слышу в своем голосе тепло. Не насмешку — просто попытку разрядить обстановку, которая так и гудит от напряжения.

— Там лучше, чем на курорте, — Никки улыбается  уголком губ, не отвлекаясь от дороги.

Я смотрю на ее руки на руле — пальцы расслаблены. Несколько месяцев назад, когда мы разговаривали по телефону сразу после того, как она подписала документы о разводе, я слышала, как Никки перебирает что-то в руках — монетки, кажется, или пуговицы. Просто чтобы держать руки занятыми — сейчас же пальцы спокойные. Это хорошо, напоминаю я себе. Это прогресс.

— А как ты вообще про них узнала? — спрашиваю я, переводя взгляд с рук подруги на пейзаж, мелькающий за окном.

— Про «Тхилу»? — Пауза. Коротая — едва заметная, — но она есть. — Одна знакомая посоветовала.

— Кто? — интерес начинает пробуждаться в недрах души.

— Ты не знаешь ее. — Никки перестраивается в правый ряд, хотя впереди пусто. — Мы познакомились онлайн. В одной группе.

— В какой группе? Насколько я помню, ты была всегда против любого вида знакомств посредством онлайн…

— Ну, — она чуть пожимает плечом, — для людей, которые переживают сложные периоды. Развод, там, или что-то еще.

Я киваю. Это понятно. Форумы взаимопомощи — не самое странное место, где люди находят рекомендации. Я сама когда-то читала отзывы о термосах на форуме любителей пеших походов и в итоге купила именно тот, который советовал какой-то аноним из Орегона.

 — Она там была? В «Тхиле»?

— Она там живет, — говорит Никки. — Давно уже.

Этого я не ожидала.

— Живет — то есть постоянно? Это же, вроде, туристический уголок…

 — Многие остаются. — Голос у Никки становится чуть тише, задумчивее. — Говорят, что это... как найти место, куда хочется возвращаться. Ты поймешь, когда увидишь.

«Ты поймешь, когда увидишь» — это уже второй раз, когда она так говорит. Я решаю не заострять на этом внимание.

— Расскажи мне про Грега, — говорю я вместо этого, потому что мы едем уже больше часа, а она так и не упомянула его сама. Долгая пауза. Я жду.

— Что про него рассказывать. — Не вопрос — констатация. Голос ровный, почти скучающий. — Мы оба сделали что следовало. Это все.

 — Никки…

— Я серьезно, Айона. —  Она наконец смотрит на меня — быстро, боковым взглядом, и возвращается к дороге. — Я больше не хочу тратить на это энергию. Мужчины берут больше, чем дают. Это просто факт, и лучше его принять, чем продолжать удивляться.

Я открываю рот — и закрываю. Раньше, когда Никки говорила о разводе, в ее голосе была боль. Живая, настоящая — иногда она плакала прямо в трубку, и я просто сидела рядом с телефоном и слушала. Потом боль сменилась злостью, что было, честно говоря, даже лучше — злость хотя бы горячая. А теперь это. Ровный голос. Почти философский. Мне хочется сказать, что все сложнее. Что Грег был живым человеком, и она любила его, и это не просто «факт, который надо принять». Но я смотрю на подругу и думаю: может быть, ей так проще. Может быть, это ее личный способ справиться с тем, через что она проходит — дать боли имя и убрать в ящик.

— Ладно, — говорю я наконец.

— Ладно, — Кики буквально ставит точку в этом болезненном диалоге.

За окном лес становится гуще: лиственные деревья и редкие сахарные клены уступают место соснам, те же смыкаются все плотнее, накрывая почти все пространство кронами, точно теплым вязаным платком, и свет через них уже не золотой, а серо-зеленый. Населенных пунктов не было уже минут двадцать — только дорога, деревья и иногда знак с цифрой скорости, покосившийся у обочины. Я достаю телефон, чтобы проверить, сколько еще ехать. Навигатор открыт, маршрут загружен, но значок сигнала в углу экрана показывает одно деление. Потом ни одного. Потом одно снова.

 — Никки, тут связь пропадает.

 — Знаю. — Она говорит это спокойно, без удивления. — Там вообще нет сети. Это же в этом весь смысл, правда?

Подруга улыбается — открыто, почти весело, — и я убираю телефон в карман и тоже улыбаюсь. Конечно. Отключиться — вот зачем люди едут в такие места, чтобы не было соблазна смотреть в экран каждые десять минут. Я сама жаловалась на это буквально на прошлой неделе: что не умею просто сидеть, что всегда надо что-то проверить, куда-то кликнуть. Вот и хорошо. Неделя без сигнала — это, наверное, именно то, что нужно. Лес за окном смыкается совсем. Дорога сужается, асфальт сменяется гравием, и машину начинает тихо потряхивать на неровностях. Где-то впереди — я знаю это только потому, что маршрут все еще виден на экране, пусть и без обновлений, — должен быть въезд. Никки едет уверенно. Она явно знает, куда сворачивать.‍​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​​‌​‌‌‌‌‌​​​​‌‌​​​‌​​‌‌‌​​​​​‌‌​​‌​​​‌‌‌​​‌​​‌‌​‌‌‌​‌‌‌‌‌​​​​‌‌​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​‌‌‌​​​​​‌‌‌​​​​​‌‌​‌​​​‌‌‌‌‌​​​​‌‌​​​‌​​‌‌​‌‌‌​​‌‌‌​​​​​‌‌​‌‌‌​​‌‌​​‌‌​​‌‌​​‌‌​​‌‌​​​‌​​‌‌‌​​​​​‌‌‌​​‌​​‌‌​​​​‍

 ***

Музыка разрывает густую тишину, настолько густую, что можно ощутить ее тяжесть на своих плечах,  — Никки тянется к магнитоле, почти не глядя, привычным движением, как будто делала это тысячу раз. Из динамиков выплывает что-то негромкое, почти без мелодии: низкие ноты, медленные, тянущиеся, будто звук дышит. Я прислушиваюсь. Потом прислушиваюсь внимательнее. Нет ни слов, ни ритма, который я могла бы ухватить. Что-то вроде медитативного фона, который ставят в спа-салонах, только без китовых криков. Я бросаю взгляд на экран магнитолы, но там просто цифры — прямой эфир с какой-то станции, название съедено плохим сигналом. Странно. Никки обычно слушает дурацкий поп, который я знаю наизусть, хотя делаю вид, что нет. Она даже знает слова к треку, который я принципиально не признаю. Это наша с ней традиция уже лет пять — она включает что-нибудь безобразно коммерческое, я страдаю с достоинством, она смеется. Этого я не знаю.

— Что это? — спрашиваю я, перебирая пальцами правой руки звенья на браслете, который украшает запястье левой — подарок на пятую годовщину со дня знакомства с Дэниелом.

— Один проект. — Никки не отрывает взгляда от дороги. — Мне нравится. Успокаивает.

Я киваю. Ладно. Люди меняются. Бывший муж ушел, вкусы поменялись. Это называется рост. Я смотрю в окно и решаю попробовать еще раз.

— Ну что, детокс от цивилизации, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал легко и непринужденно. — Неделя без Wi-Fi, без уведомлений, без того, что твой экран знает о тебе больше, чем ты сама. Буду отчаянно не скучать по рабочим письмам.

Никки чуть заметно качает головой. Не раздраженно — скорее терпеливо, как качают головой, когда ребенок называет дождь «мокрятиной».

— Это не детокс, — говорит она. — Детокс — это когда ты отказываешься от чего-то вредного. Там не про это. Там про настоящее сообщество. Про то, чтобы снова научиться слышать других людей, а не только свои оповещения. Я молчу секунду.

— Окей, — говорю я наконец. — Звучит хорошо. Это действительно звучит хорошо. Это не сарказм — я буквально так думаю.

Просто тон у Никки был немного такой... преподавательский. Как будто она цитирует что-то, что уже выучила. Но я тут же одергиваю себя. Подруга полгода была в таком состоянии, что я боялась звонить ей после десяти вечера — не потому что поздно, а потому что не знала, что услышу. Она плакала. Она злилась. Посылала Грега в разных направлениях с нарастающей изобретательностью. И вот теперь она едет куда-то с жутко спокойным лицом и говорит о сообществе. Это хорошо. Это именно то, что мне хотелось увидеть. Я здесь не для того, чтобы проверять ее или ставить оценки выздоровлению. Я здесь, чтобы поддержать — побыть рядом, подышать сосновым воздухом и дать Никки почувствовать, что она не одна — и одновременно, что она справляется. Обе вещи сразу. Это можно.

Музыка тихо тянется из динамиков. Я откидываюсь на спинку сиденья и смотрю, как деревья за окном становятся все гуще. Дорога меняется постепенно, как меняется свет под вечер — не в какой-то один момент, а незаметно, пока вдруг не понимаешь, что все уже совсем иначе. Сначала асфальт становится уже, потом появляются колеи по краям — не глубокие, просто след от шин, потом гравий начинает хрустеть под колесами, и машина чуть вздрагивает, и Никки сбавляет скорость, но только немного. Почти пропускаю табличку, погруженная в свои мысли. Она деревянная, потемневшая от влаги, прибитая к стволу на высоте человеческого плеча. Ветка ели наполовину загораживает ее, и надпись видна только если знать, куда смотреть: «Тхила́» — и стрелка вправо, нарисованная от руки. Никки сворачивает, не замедляясь — уверенно, точно была здесь уже десятки раз.

— Ты раньше ездила сюда? — задаю вполне логичный вопрос.

— Нет, — короткая пауза. — Но я много читала про это место. Знаешь, как бывает — чувствуешь заранее. Я не знаю, как это бывает, но не говорю об этом вслух.

Грунтовка петляет между стволами. Белые сосны здесь высокие, ровные, стоят плотно, и между ними темновато даже сейчас, в середине дня. Свет падает полосами, как сквозь жалюзи. Чуть сильнее приоткрываю окно, чтобы опробовать чистый воздух — пахнет смолой и чем-то сырым. На повороте я оборачиваюсь: асфальтовая дорога исчезает за деревьями. Не постепенно — просто была и нет, как будто ее отрезали. Только сосны, и между ними серо-зеленый полумрак — и ничего больше. Мы далеко от всего — мысль появляется сама, без спроса, с легкой острой точностью. Несколько часов от Огасты. Последний знакомый населенный пункт — когда? Двадцать минут назад? Тридцать? Я не следила. Дернув плечом, отворачиваюсь. Ну и что? Это место для отдыха, а не для тех, кто хочет быть в пяти минутах от торгового центра. Именно поэтому сюда едут — чтобы было далеко. Именно поэтому здесь нет сигнала. Именно поэтому табличка почти спрятана в ветках. Все логично. Пытаясь успокоить появившуюся тревогу, кладу ладони на колени и смотрю вперед — туда, куда ведет нас дорога.‍​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​​‌​‌‌‌‌‌​​​​‌‌​​​‌​​‌‌‌​​​​​‌‌​​‌​​​‌‌‌​​‌​​‌‌​‌‌‌​‌‌‌‌‌​​​​‌‌​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​‌‌‌​​​​​‌‌‌​​​​​‌‌​‌​​​‌‌‌‌‌​​​​‌‌​​​‌​​‌‌​‌‌‌​​‌‌‌​​​​​‌‌​‌‌‌​​‌‌​​‌‌​​‌‌​​‌‌​​‌‌​​​‌​​‌‌‌​​‌​​‌‌​​‌‌​​‌‌‌​​​‍

Ворота оказались деревянными и внушающими не покой, обещанный импровизированным ретритом, а явный дискомфорт — два столба, потемневшие от дождей, и горизонтальная перекладина между ними. Никаких замков, никаких петель. Просто перекладина, которую кто-то поднял заранее и закрепил на крюк сбоку, чтобы машина могла проехать. У въезда стояла женщина. Я заметила ее не сразу — сначала ворота, потом деревья за ними, потом уже она: машет рукой, улыбается, смотрит прямо на нас, как будто вышла встречать. Как будто знала, когда именно мы приедем. Никки притормозила и опустила стекло.

 — Приехали, — сказала женщина. Просто так, утвердительно, без вопросительной интонации.

— Приехали, — повторила Никки, и в ее голосе было что-то похожее на выдох.

Мы въехали — за воротами лес на несколько секунд сомкнулся плотнее, а потом вдруг расступился — и открылось поселение. Я не знаю, чего именно ждала: наверное, чего-то среднего между глэмпингом и незамысловатой фермой. Но то, что я увидела, было другим: деревянные постройки — невысокие, потемневшие, будто выросли здесь сами, как грибы после дождя. Они не были расставлены правильными рядами: одна чуть левее, другая дальше в тени сосен, третья совсем маленькая, почти спряталась за деревьями, точно ребенок, прячущийся от злой матери. Между ними — грунтовые дорожки, протоптанные, а не проложенные. Огород у ближней стены: поздняя зелень, что-то темное и с пушистыми листами — кервель2, наверное. На веревке между двумя стволами сушилось белье — белые простыни, несколько длинных, украшенных вышивкой рубашек, что-то серое. И это что-то почти не колыхалось.

Было тихо.

Не тихо, как бывает в лесу, когда слышишь птиц, рокот цикад, завывание ветра, снующего между крон и собственные шаги. Тихо по-другому — театрально, почти намеренно: ни голосов, ни музыки, ни хлопка двери. Только мотор нашей машины, и тот казался неуместным. Я поймала себя на мысли, что задержала дыхание, и медленно выдохнула. Никки уже парковала машину у крайней постройки — не спрашивая, куда, просто остановилась, как будто знала. Я потянулась за телефоном — не по какой-то конкретной причине, просто рефлекс: проверить время, убедиться, что мир снаружи еще существует. Экран засветился, являя миру совместное фото с Дэниелом из недавней поездки в Чикаго. Четыре часа дня. И в углу — ноль делений. Совсем ноль, даже одного нет. Я покрутила телефон, поднесла к окну. Ничего. Ну и ладно. Они предупреждали про отсутствие связи — это было в первом же письме, которое Никки мне показала. «Пространство для отдыха и восстановления, без цифрового шума». Я даже помню, как кивнула тогда: хорошо, звучит разумно. Некоторые люди специально платят за детокс от телефона. Убрала атрибут современности в карман. Дверь со стороны водителя хлопнула: подруга вышла — и я увидела ее лицо: она улыбалась, но не той вежливой улыбкой, которой отвечают на чужую шутку, и не той усталой, которую я видела на лице подруги последние месяцы — когда она старалась выглядеть нормально и не всегда успевала. Это была другая улыбка — широкая, немного растерянная, как у человека, который вышел из темного зала кинотеатра и обнаружил, что снаружи все еще день. Она стояла и смотрела на постройки, на заросли деревьев, что окружали плотным кольцом все живое, на простыни на веревке — и улыбалась. Что-то в груди у меня чуть-чуть опустилось. Я вышла из машины, встала рядом, и мне стало неловко от того, как долго я смотрела на нулевой сигнал. Она приехала сюда не зря. Может, и я тоже.

— Красиво, — сказала Кики тихо. Не мне, ни к кому. Просто так.

— Красиво, — согласилась я, боясь сказать что-то лишнее.

Шаги за спиной — та женщина от ворот подошла ближе. Вблизи она оказалась лет сорока, может чуть старше: светлые волосы убраны назад, простое льняное платье, ничего примечательного. Лицо спокойное, внимательное. Она смотрела на Никки.

 — Никки Боуэн, — произнесла она утвердительно, будто других гостей сегодня не ожидалось вовсе. — Хорошо, что добрались.

Подруга обернулась — и на секунду ее лицо стало таким, каким бывает лицо человека, которого назвали по имени там, где он этого не ожидал. Удивленным, даже чуть испуганным.

— Откуда вы знаете, как меня зовут? — спросила она, но в голосе не было настороженности — только что-то мягкое, почти благодарное.

— Мы всегда рады тем, кто приходит, — ответила женщина, и это не было ответом на вопрос, но Никки кивнула, как будто он ответом был.

Я открыла рот. Закрыла. Кики не представлялась, мы только что въехали. Откуда эта женщина знает, как зовут мою подругу? Может, был список — заявка какая-то, бронь? Но Никки говорила, что никаких формальностей не было, просто ссылка и договоренность с кем-то. Может, фотография? Аккаунт в социальных сетях? Это объясняло бы все, что происходит сечас.

— Пойдемте, я покажу, где вы будете жить, — спокойно произнесла женщина, чьего имени мы не знали.

Провожатая уже шла вперед, и Никки шла за ней, и я — за ними обеими, с сумкой на плече и незаконченной мыслью в голове, чувствуя себя новенькой в компании, где все друг друга давно знают. Сосны по сторонам тропинки стояли прямо и молча. Белье на веревке не шевелилось. Поселение поглощало нас тихо, как поглощает вода — без всплеска, без усилия. Мы уже были внутри, прежде чем я успела решить, хотела ли я заходить.‍​

___________________________________________________________________________________________________________

1 Тхила́ – с иврита переводится как «начало»

2 Кервель – это однолетнее пряно-ароматическое растение семейства Зонтичные. Его ценят за нежный, свежий аромат с легкими анисовыми, фенхельными и эстрагоновыми нотками.