Пламя во имя крови

К исходу 83 года от Завоевания Эйгона в Красном Замке произошла перемена, о которой шептались даже камни Твердыни Мейгора. Леди Дейна Веларион больше не ютилась в сырых, забытых комнатах дальней башни. По воле принца Эймона, который теперь открыто пренебрегал супружескими обязанностями перед Джоселин, она была переселена в покои, прежде принадлежавшие королевским фавориткам времён Мейгора Жестокого — просторные, залитые светом, с высокими окнами, выходящими на Черноводную, и каминами, в которых никогда не угасал огонь.
Стены этих покоев были обиты тканью цвета королевского пурпура, полы устилали толстые мирские ковры, а сундуки ломились от шелков и бархата, которые Эймон лично привозил ей из своих поездок в Старомест и Ланниспорт. Дейна, ещё вчера бывшая безмолвной тенью в сером платье, теперь носила платья с золотым шитьём и драгоценности, которые могли бы украсить любую королеву. Серебряная сеть для волос, усыпанная сапфирами, была подарена ей в день рождения, и служанки шептались, что она стоит больше, чем годовой доход многих лордов Севера.
Но Дейна не изменилась в душе. Она оставалась кроткой и тихой, не кичилась своим положением и не мстила тем, кто когда-то смотрел на неё свысока. Она принимала свою новую жизнь с той же покорной благодарностью, с какой приняла когда-то свою участь. Однако за этими стенами она стала чем-то большим, чем просто любовница принца. Она стала его советчицей, его утешительницей, его голосом разума в те мгновения, когда гнев и вина туманили его разум. Эймон, измученный холодностью Джоселин и ненавистью собственного двора, приходил к ней не только за лаской, но и за советом. Он обсуждал с ней государственные дела, читал ей письма лордов и спрашивал её мнения. Дейна, воспитанная отцом в любви к книгам, часто удивляла его тонкостью суждений. Она никогда не настаивала, всегда мягко направляла, и её кротость оказалась куда более сильным оружием, чем крик или требование.
«Ты — моя прекрасная, — говорил ей Эймон, лежа у её ног и глядя на огонь в камине. — Ты всегда готова меня выслушать. С тобой я снова становлюсь не драконом, а человеком».
Визерра, которой теперь исполнился год, росла в этих роскошных покоях, окружённая заботой не только матери и отца, но и целой армии нянек, которых лично отбирала королева Алисанна. Однако даже в этом великолепии Дейна не забывала, кто она такая и откуда пришла. Каждую ночь, укладывая дочь спать, она шептала ей истории о Дрифтмарке, о Высоком Приливе, о своём брате, который остался там, в тишине библиотек, бережно храня память о потерянных сёстрах. «Ты — моя девочка, — говорила она. — Твоя кровь такая же древняя, как и кровь драконов. Никогда не забывай этого».
Но чем ярче сияла звезда Дейны, тем гуще становились тучи над головой принцессы Джоселин Баратеон. Она видела, как её муж всё реже появляется в их общих покоях, как он избегает её взгляда за ужинами и как холодно отвечает на её редкие вопросы. Она слышала, как слуги шепчутся о «госпоже из Дрифтмарка» и о том, что принц души в ней не чает. И каждый шёпот был как нож в её сердце. Джоселин, гордая дочь Штормового Предела, привыкла побеждать, но здесь она терпела поражение, и это поражение разъедало её душу.
Она не могла простить Дейне ни того, что та заняла её место, ни того, что родила принцу дочь — ту самую Визерру, которую Старый Король уже начал признавать, тайно посещая её покои и играя с малышкой, словно она была истинной принцессой крови. В глазах Джоселин это было не просто предательством — это было осквернением её брака, её чести, её дома. Каждый раз, когда она видела Дейну в золотых платьях, прогуливающуюся по коридорам замка с высоко поднятой головой, она сжимала кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони до крови.
В 84 году от З.Э. Дейна родила второго ребёнка — мальчика, названного Эйгоном. Радость принца Эймона не знала границ. Он держал сына на руках и плакал от счастья, уверяя Дейну, что теперь династия Таргариен будет жить вечно. Король Джейхерис же объявил, что признаёт ребёнка как законного внука, и приказал отметить его рождение трёхдневным пиром. Весь двор пил за здоровье маленького принца, и только за столом Джоселин царило ледяное молчание.
Она сидела рядом с мужем, но между ними лежала пропасть, которую нельзя было пересечь. Когда кто-то из лордов сказал, что мальчик удивительно похож на отца, Джоселин встала, разбила свой кубок о пол и, не говоря ни слова, покинула зал. Весь двор замер, а потом зашептался. Шёпот этот дошёл и до Дейны. Она видела, как побледнело лицо Эймона, и как его глаза наполнились гневом, смешанным с отчаянием. Она мягко коснулась его руки и прошептала: «Не гневайся. Она страдает. Мы не должны добавлять боли к боли». Но Эймон лишь покачал головой: «Она не успокоится, пока мы живы. Я знаю её. Знаю слишком хорошо».
В ту ночь Джоселин заперлась в своих покоях и написала письмо брату, сиру Боромунду Баратеону. Она не просила его о мести — она требовала её. «Они размножаются, как крысы, — писала она дрожащей рукой, капая воском на пергамент. — Если мы не остановим их сейчас, они заполонят весь двор. Моя дочь Рейнис будет отодвинута, а ублюдки из Дрифтмарка усядутся на Железный Трон. Я не переживу этого. Ты должен помочь мне. Ты должен избавить нас от этой заразы, пока она не пустила корни слишком глубоко».
Ответ из Штормового Предела пришёл через три луны. Он был коротким и мрачным: «Жди. Шторм грядёт».
Дейна, конечно, не знала об этом письме. Она продолжала жить в своём роскошном убежище, радуясь детям и любви Эймона. Она всё реже вспоминала Высокий Прилив и брата, который раз в полгода присылал ей короткие, скупые на слова письма, в которых писал о книгах, о погоде и о том, что он скучает по ней. Она не знала, что в замке уже плетутся нити заговора, и что её счастье, такое хрупкое и светлое, висит на волоске.
Лишь однажды, в тихий осенний вечер, когда она сидела у окна и смотрела на звёзды, отражающиеся в Черноводной, её посетило странное предчувствие. Она взяла на руки годовалого Эйгона, прижала его к груди и прошептала: «Я сделаю всё, чтобы защитить вас. Клянусь семью богами и старыми, клянусь домом Веларионов. Я не дам Штормовому Пределу погасить ваш свет». Малыш засмеялся, схватив её за прядь серебряных волос, а Дейна в этот миг почувствовала, как в груди разливается ледяной холод. Она не знала, что это предвестие, но сердце её сжалось от необъяснимой тоски.
И она была права. Шторм действительно грянул — но он обрушился не на неё одну. Он обрушился на всех, кого она любила. И с каждым днём ветер становился всё сильнее, а тени — всё гуще.