Моя пустота

Лилит.
Утро ворвалось в спальню не солнечным светом, а тяжелым, свинцовым маревом. Виктор не спал. Я открыла глаза и тут же утонула в его взгляде - лихорадочном, темном, пронизанном насквозь той самой паранойей, что всю ночь жрала его изнутри. Он не сводил с меня глаз до рассвета, выискивая в моем дыхании, в каждом движении фальшь. Он чувствовал: что-то надломилось, что-то изменилось. Но вместо того, чтобы дать мне воздух, его безумие потребовало абсолютного подчинения.
Он резко сел на постели, откинув одеяло. Воздух между нами мгновенно стал плотным, удушливым.
- Встань, - его голос прозвучал низко, хрипло, сорвано от внутреннего напряжения. - Возьми меня в рот, моя птичка.
Внутри все похолодело. Мой рассудок истошно орал: «Нельзя показывать страх, играй покорность, иначе он поймет всё». Руки задрожали, но я послушно приподнялась, опускаясь на колени прямо перед ним на простыню.
Его пальцы мгновенно вплелись в мои волосы - грубо, больно, наматывая их на кулак так сильно, что кожа на голове заныла, заставляя меня запрокинуть лицо вверх. Его глаза в этот момент были пустыми и безумными. Он ненавидел себя за эту жестокость, но останавливаться не собирался.
- Смотри на меня, - приказал он.
Он вошел резким, жестким толчком, без единой ласки, подчиняя меня своей воле так, будто пытался выбить из меня саму мысль о возможном побеге.
- Дыши носом, сомкни губы... да вот так, милая, да, Лилит, - шептал он, и в его голосе смешивались животная похоть и леденящий контроль.
Он входил глубоко, безжалостно - до самого горла, заставляя меня задыхаться, терять ориентацию в пространстве. Спазмы накатывали волна за волной, вызывая жуткий рвотный позыв, но он не давал мне ни секунды передышки, держа меня на самом краю удушья. Горячие, обжигающие слезы брызнули из глаз, оставляя мокрые дорожки на щеках, но он лишь сильнее натягивал мои волосы, заставляя принимать его глубже и глубже.
- Облежи его, милая, - прорычал он.
Я послушно провела языком по горячей коже, и в ту же секунду он снова затолкнул свою плоть мне в глотку, срываясь на хриплый шепот. Он кончил резко, глубоко, изливаясь прямо в горло, заставляя меня давиться каждой каплей. Я глотала, чувствуя, как стирается моя гордость, превращаясь в прах.
Виктор отпустил мои волосы. На секунду в его взгляде мелькнул ужас от самого себя - тот самый взгляд человека, который смотрит на своего отца-монстра в зеркале. Но уже в следующий миг его паранойя взяла верх. Он наклонился ко мне, грубо, но с извращенной, собственнической нежностью облизал мои испачканные губы, стирая языком следы, провел большим пальцем по мокрой от слез щеке и мягко, почти ласково погладил по лицу.
- Жду тебя внизу на завтрак, - прошептал он мне на ухо, и от этого тирадового спокойствия кровь стыла в жилах. - Не вздумай даже убежать. Даже не думай об этом, Лилит... Иначе я накажу тебя куда хуже прошлого раза.
Он погладил меня по щеке еще раз - пугающе нежно, - поднялся с кровати и бросил напоследок:
- Спускайся завтракать, Лилит.

Виктор.
Я сидел на краю постели, чувствуя, как в груди разрывается граната. Всю ночь я смотрел на нее, спящую, и не мог отделаться от проклятого ощущения, что она ускользает. Мой отец точно так же сидел у кровати матери, параноидально выискивая в ее тишине измену или заговор. Я клялся себе, что никогда не стану им. Но сейчас, глядя на то, как она съежилась после вчерашнего, как в ее глазах прятался этот затравленный, холодный испуг, я понял: я уже стал им. Я держу ее в золотой клетке, затягивая петлю всё туже.
«Она хочет сбежать от тебя, Виктор. Она смотрит на дверь так же, как твоя мать перед тем, как попытаться уйти», - шептал голос в голове, от которого хотелось выть.
Чтобы заглушить этот голос, чтобы силой выбить из нее даже намек на побег, мне нужно было подчинить ее тело. Сделать так, чтобы от одной мысли о бегстве у нее сводило судорогой все внутренности.
- Встань, - выдохнул я сундукшим голосом, глядя на ее дрожащие плечи. - Возьми меня в рот, Лилит.
Когда она послушно опустилась передо мной на колени, мои пальцы сами вцепились в ее волосы, наматывая их на кулак с такой силой, что костяшки побелели. Я видел ее глаза - огромные, полные слез и немого ужаса. Мне было физически больно смотреть на эти слезы, но паранойя требовала жертв. Она должна была принадлежать мне целиком - до последнего вздоха, до потери сознания.
Я вошел в нее резко, жестко, заставляя захлебнуться собственным дыханием.
- Дыши носом, сомкни губы... да вот так, милая, да, Лилит, - приказывал я, чувствуя, как каждый ее судорожный вздох отзывается диким, разрушительным наслаждением внизу живота.
Я двигался безжалостно, глубоко, до самого горла, заставляя ее задыхаться, чувствовать каждую каплю моей власти над ней. Ее слезы обжигали мою руку, но я не останавливался. Я должен был убедиться, что она моя.
- Облежи его, милая, - хрипло бросил я, когда она попыталась перевести дыхание, и тут же вошел снова, припечатывая ее к своей воле.
В кульминационный момент я кончил глубоко, задевая ее горло, заставляя глотать меня.
Когда всё закончилось, я отпустил ее волосы. Сердце колотилось где-то в горле. Я посмотрел на нее - заплаканную, покорную, сломанную моим безумием - и меня накрыла волна удушающей тошноты. Я стал монстром. Точной копией старика.
Но когда я протянул руку, чтобы грубо, но нежно облизать ее губы, стереть соленую влагу с ее щеки и коснуться распухшего лица, я знал: я никогда ее не отпущу. Пусть ненавидит. Пусть боится. Но она останется со мной.
- Жду тебя внизу на завтрак, - прошептал я, вкладывая в каждое слово железную цепь. - Не вздумай даже убежать. Даже не думай об этом, Лилит... Иначе я накажу тебя куда хуже прошлого раза.
Я отстранился, заставляя себя сделать шаг назад, и бросил на пороге:
- Спускайся завтракать, Лилит.