Журавлиная песня

Они зашли в квартиру Данила. Дверь закрылась за спиной с тяжёлым щелчком, и Соня сразу почувствовала, как стены — сжимаются. Не физически. Психологически. Его пространство. Его — воздух. Его — правила.

В ресторане стейк так и остался нетронутым. Она ковыряла его вилкой, двигала куски по тарелке — как шахматные фигуры. Пара стеблей спаржи всё же попала в рот. Хрустнула на зубах. Проскользнула в горло. И теперь мозг — кричал. Знакомый — сладкий — отвратительный крик.

Избавься. Очистись. Будет — легче. Везде.

Данил прошёл в глубь квартиры. Стянул пиджак. Бросил на спинку кресла. Расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Движения ленивые — сытые — довольные. Как кот — вернувшийся в свою территорию.

А Соня стояла в прихожей. И косилась на дверь туалета. Белая. Закрытая. Манящая. За ней фаянс — вода — тишина. Два пальца. Три секунды. И спаржа — и стыд — и этот день вывернутся наружу, смоются — исчезнут.

Один раз. Быстро. Он не услышит.

— Даже не думай, глистоферма.

Голос Данила из спальни. Громкий. Ленивый. Как будто прочитал её мысли. Как будто — видел через стены.

Соня сжала зубы. Так, что заныла челюсть. Кулаки — побелели. Внутри что-то вспыхнуло — злое, горькое — как желчь.

Он знает. Он всегда знает. Он следит за тобой, как за подопытной крысой.

Она прошла к нему. Каблуки стучали по тёмному дубу. Ровно. Зло.

— Я поеду к Светке.

Данил сидел на краю кровати. Расстёгивал запонки. Не поднял головы.

— Нет.

— Я поеду к Светке.

— Нет.

— Данил.

— Что?

Его голос скучающий. Как будто она — просила разрешения у стены.

— Я не шиншилла и не ручная обезьянка. Я не обязана быть всё время с тобой.

Он поднял голову. Медленно. Его глаза, тёмно-карие, скользнули по ней. От лица вниз. По платью Chanel, молочному — измятому на коленях. По её тонким рукам — скрещённым на груди. По скулам, заострённым — с пятнами румян, которые уже не скрывали бледность.

— Жаль, — он выдохнул картинно. Откинулся на локти. Обвёл руками квартиру вокруг себя: бетонные стены, огромные окна — минимализм, пустоту. — Что мешает тебе жить тут?

Ты. Ты мешаешь. Потому что тут ты. Везде ты. Твой — запах. Твои — руки. Твоя тень на каждой стене.

Вслух:

— Что мешает? Всё. Я не твоя жена, не девушка, не подруга, чтобы тут жить.

Он поморщился. Лицо — дрогнуло. Быстро — мелко, как от зубной боли.

— Тогда кто ты?

Тишина.

Я. Не. Знаю. Не знаю, что я для тебя. Зачем я тебе. Почему я тебе. И мне страшно. Мне так страшно, что хочется выть.

Соня не ответила. Смотрела в пол. В тёмный дуб. В своё отражение на лакированной поверхности — размытое, бледное, чужое.

Взгляд Данила смягчился. Не то чтобы стал тёплым — нет, он не умел быть теплым. Но что-то в скулах — расслабилось. Что-то в линии рта — стало менее хищным. Он встал. Подошёл. Его шаги тихие, мягкие — как у волка, приближающегося не для атаки, а для чего-то, чему у него нет названия.

— Ладно. Езжай в свою «Пипетовку».

Он отпускает меня к Светке? Что-то тут не так.

— И ты не придёшь и не сожжёшь её подъезд?

— А надо? — он довольно улыбнулся. Той улыбкой. Ленивой. Хищной. От которой у Сони сводило ноги и отключался мозг. — Если надо, я могу, — пропел лениво. Как предложение, от которого не отказываются.

Почему я вообще жду от него разрешения?

Потому что ты больная.

Он наклонился. И поцеловал. Нарочито нежно. Без той привычной грубости — без зубов на губах — без кулака в волосах. Как хрупкую вазу. Как что-то ценное. Как что-то — что он боится разбить.

Колени стали ватой. В животе побежали искры. Электрические. Горячие. Предательские.

Он отстранился. Его губы в сантиметре от её. Дыхание горячее на коже.

— Езжай. А то передумаю.

— Данил.

— Что.

— Хватит выставлять всё так, будто я ничего не решаю.

— Я не выставляю.

— Да? А что это, по-твоему?

— Забота? — он улыбнулся. Хитро-хитро. С тем блеском в глазах — от которого хотелось одновременно ударить его и поцеловать снова.

Замечательно. Если для Данила Ковалёва это забота, страшно представить — что для него любовь.

Такси остановилось у дома на Тульской. Соня вышла. Октябрьский воздух ударил в лицо — сыростью и выхлопами. Фонари горели тускло — жёлтые пятна на мокром асфальте. Облезлые панельки — девять этажей серой тоски. Контраст с квартирой в Хамовниках — бил наотмашь.

Она шла к подъезду. Каблуки цокали по плитке. Платье — Chanel под расстёгнутой курткой Данила, которую он — молча накинул ей на плечи перед выходом. Огромная. Чёрная. Пахнущая им.

И тогда — она увидела.

Между двумя домами. В тени. Где фонарь — не доставал.

Range Rover. Тонированный. Чёрный. Дорогой. Новый. Без номеров.

Соня замерла. На полшага. Каблук — завис в воздухе.

Откуда в этом районе машина за двадцать миллионов?

Она посмотрела — ещё раз. Стёкла непроницаемые. Чёрные. Ни движения внутри. Ни огонька сигареты. Ни звука двигателя. Просто — стоит. Как хищник в засаде. Терпеливый. Неподвижный.

Ладно. Не моё дело. Машина и машина. У тебя паранойя.

Она сбросила мысль. Вошла в подъезд.

Светки не было. Конечно. Она в клубе. Работает. Живёт. Танцует. Как нормальный человек, чья жизнь — не превратилась в криминальный сериал.

Соня стояла посреди квартиры. Маленькой. Тесной. С облезлыми обоями и запахом Светкиных духов. Стянула — платье. Стянула — каблуки. Натянула старую футболку и леггинсы. Стала собой. Маленькой. Тощей. Потерянной.

А что делать мне? Где взять деньги? Где найти работу?

Она позвонила маме. Голос в трубке — тёплый, встревоженный, с той материнской нотой, от которой щипало глаза.

— Соня, вернись. Папа остынет. Всё наладится.

— Нет, мам. Нет. Нет.

Три «нет». Как гвозди — в крышку. Разговор оборвался на выдохе. Мама не настаивала. Она никогда не настаивала. Это отец — давил. Мама просто ждала. Терпеливо. Как свеча в окне. Но Соня — не могла вернуться. Не — после всего.

Она лежала на диване. Листала объявления на смартфоне. Экран — голубой в темноте. Курьеры. Официанты. Полный день. Ночная смена. Как совмещать с академией? Никак. Никак не совмещать.

Балерина ищет работу курьером. Звучит как плохой анекдот.

Нашла. Объявление. Официантка в баре. Неполный день. Вечера. Можно после пар. Можно успеть. Можно попробовать.

Уже набирала сообщение работодателю. Пальцы — над экраном. Буква за буквой.

И тогда — уведомление.

Всплыло. Сверху. Перекрыло текст. Зелёная полоска банковского приложения.

«Перевод от Данил Сергеевич К. +50000 ₽.

Сообщение от отправителя: «За минет»
Баланс: 53 346 ₽»

Соня — проморгалась.

Перечитала.

Потом — ещё раз. Ещё.

Чеееееегоооо блять?

Смартфон дрожал в руках. Или это руки — дрожали. Она не могла отличить.

Долбаный кретин. За минет? ЗА МИНЕТ? Он издевается?

Потом мысль — спокойная — ледяная, как компресс на ожог: он издевается. Конечно. Это его способ. Унизить. Купить. Напомнить — кто здесь главный. Пометить деньгами, как волк метит территорию.

Она вспыхнула. Вся. От корней волос — до кончиков пальцев. Жар стыда и ярости — настолько сильный, что потемнело в глазах.

Даёт мне деньги. Покупает. Нет. Больше ни от кого. Не отец. Не он. Никогда. Ни от кого зависеть не буду.

Открыла приложение. Перевод обратно. 50 000. Данилу Сергеевичу К. Подтвердить. Готово.

СМС. Три слова.

«Иди к чёрту»

Ответ мгновенный. Как будто он — ждал. Как будто сидел с телефоном в руках — и улыбался.

«Глупая ты женщина, аскарида»

Я глупая? Я что, должна кипятком писать от радости? Пусть подавится своими деньгами.

Она швырнула телефон на подушку. Отвернулась — к стене. Закрыла — глаза. Сердце — колотилось. Щёки — горели. И что-то внутри, маленькое, глупое, тёплое — шептало:

Он думал о тебе. Сразу после. Думал, как ты будешь жить. И его единственный язык — деньги, контроль, грубость. Он не умеет иначе.

Заткнись. Это не оправдание. Это диагноз.

Сны пришли — как всегда. Чёрные. Густые. Безжалостные.

Вовка на дне реки. Его глаза — открытые. Его рот — полный воды. Его рука, распухшая, синяя — тянулась к ней сквозь муть.

Зачем ты меня назвала? Зачем?

Дэн. Зелёная экипировка. Мокрый хруст. Колёса фуры — огромные, чёрные, бесконечные. И Данил. Спокойный. С шаурмой.

Пистолет у лба Артёма. Осколки. Крик. Её голос: «Умоляю».

И новое. Чёрный Range Rover. Без номеров. Его стёкла опускаются медленно. За ними — темнота. Пустая. Безликая. Но смотрящая. На неё. Через стены. Через сон. Через всё.

Соня проснулась в поту. Футболка — мокрая. Простыня — скомканная. Сердце — рвалось из грудной клетки как пойманная птица.

Три часа ночи.

Она лежала. Смотрела в потолок. Считала трещины. Считала вдохи.

Одиннадцать. Двенадцать. Тринадцать.

Не помогало.

Утро. Душ. Горячий. Долгий. Смывающий ночь с кожи — слой за слоем.

Светка мирно сопела на диване. Пришла под утро. Провоняла сигаретами и чужим одеколоном. Соня разбудила её. Тычком в плечо. Два раза. Три.

— М-м-м... отвали...

— Вставай. Академия.

Завтрак. Кофе — растворимый, горький, в треснутой кружке. Злаковый батончик. Соня откусила. Прожевала. Проглотила.

Хорошо. Так достаточно.

Двести калорий. Ты умрёшь.

Не сейчас.

Через час — они с Светкой шли по парковке академии. Утро серое — октябрьское, с мелким дождём — от которого волосы завивались ещё сильнее. Светка трещала о чём-то — о новом бармене, о чаевых, о том, как Артём восстанавливает клуб после погрома.

Соня не слушала. Потому что она — увидела.

Чёрный Range Rover. Тонированный. Без номеров. Стоит. В углу парковки. Там — где ему нечего делать. Между старым Kia преподавателя физики и ржавым Volkswagen кого-то с третьего курса.

Холод. Мгновенный. Ледяной. Прошёл по позвоночнику — снизу вверх. Пот проступил на спине — между лопатками, мгновенно, как выстрел.

Тот же. Тот самый. У Светкиного дома. И здесь. Он следит.

Данил. По-любому, Данил. Контролирует.

Она достала телефон. Пальцы дрожали. Набрала.

«Хватит за мной следить!!»

Ответ. Мгновенный.

«О чём ты?»

«Рендж Ровер. Я всё вижу»

Пауза. Длиннее, чем обычно. Три секунды. Пять. Семь. Его сообщения всегда приходили мгновенно. Эта пауза — была неправильной. Как — пропущенный удар сердца.

«Без номеров?»

Соня почувствовала — как земля уходит из-под ног. Медленно. Неотвратимо. Как в лифте — у которого оборвался трос.

Он не знает. Это не он. Это не он.

Тогда кто?

Пот проступил на лбу. На висках. На ладонях. Телефон стал скользким. Мокрым.

«Без»

Ответ.

«Зайди в академию и не выходи до конца пар, пока я не приеду, поняла меня?»

Ни — вопроса. Ни — шутки. Ни «аскарида». Ни «глистоферма». Ни одного оскорбления. Только — приказ. Сухой. Жёсткий. Военный.

И это было — страшнее всего. Потому что Данил Ковалёв — шутил, когда всё нормально. Данил Ковалёв — оскорблял, когда контролировал. Данил Ковалёв — становился сухим и коротким, когда ситуация была по-настоящему опасной.

Соне — стало жутко. По-настоящему. Не так, как было с ним в клубе. Не так, как с пистолетом. Иначе. Глубже. Потому что тогда — опасность имела лицо. Его лицо. А сейчас опасность — безлика. Тонированная. Без номеров. И она не знала, откуда придёт удар.

— Сонь? Ты чего?

Светка смотрела на неё. С тревогой.

— Ничего. Пошли внутрь.

Занятия — как в тумане. Репетиционный зал. Зеркала. Станок. Рояль концертмейстера. Всё знакомое. Всё привычное. И всё — чужое.

Соня спотыкалась. На piqué. На relevé. На элементарном — battement tendu, который она делала с пяти лет.

Соберись. Соберись. Работай.

Не могла. Голова — забита. Страх — сковывал движения. Тело, её идеальный инструмент — не слушалось. Как скрипка — с расстроенными струнами. Смычок ведёшь, а звук фальшивый. Грязный. Чужой.

Светлов стоял в углу. Разминался. Его серые глаза скользнули по ней. Один раз. Холодно. Оценивающе. Он не спросил, где она была два дня. Не упрекнул. Просто зафиксировал. И продолжил работать. Один. Без неё. Потому что Максим Светлов — не ждал. Никого. Никогда.

Я подвела его. Подставила. Он репетировал один. Два дня. Из-за меня.

Из-за Данила. Из-за того — что ты не можешь сказать «нет». Из-за того, что между балетом и его руками — ты каждый раз выбираешь — его руки.

Елена Павловна подошла. Стройная. Прямая. С тем выражением лица, от которого хочется провалиться сквозь пол. Не злость. Разочарование. Хуже злости. Всегда — хуже.

Её пальцы коснулись шеи Сони. Легко. Отодвинули воротник купальника. Там. Тёмно-фиолетовое пятно. Его рот. Его зубы. Его — метка.

— Это что, засос?

— Нет. Ударилась.

— Шеей?

Пауза. Елена Павловна смотрела на неё. Сверху вниз. Как смотрят на что-то, что было красивым — а стало жалким.

— Соня, опомнись. Ты меня разочаровываешь.

И ушла. Спина прямая. Шаг балетный. Без оглядки.

А кого я не разочаровываю? Отца разочаровала. Елену Павловну разочаровала. Светлова подставила..

Я всех разочаровываю. Даже себя.

Пары закончились в четыре. Октябрьские сумерки уже ложились на Москву — серые, густые, ранние. Соня стояла у окна на третьем этаже академии. Смотрела вниз. На парковку.

Range Rover. На месте. Чёрный. Тонированный. Без номеров. Не двигался. Ни разу за весь день. Просто стоял. И ждал.

Ждёт. Чего? Кого? Меня?

Тебя. Кого ещё. Ты — единственная причина, по которой кто-то следит за входом в балетную академию.

А потом звук. Знакомый. Утробный. Рёв двигателя, от которого вибрировало стекло под ладонью.

Чёрный BMW. X5. Влетел на парковку — как снаряд. Резко. Агрессивно. Шины — взвизгнули на мокром асфальте. Встал. Поперёк двух мест. Как будто мир — принадлежал ему. Как будто правила — были для других.

И Range Rover завёлся. Мгновенно. Как зверь, почуявший хищника крупнее. Фары — вспыхнули. Двигатель — взревел. Резко, с места, рывком — по газам. Чёрная туша пронеслась через парковку, свернула за угол здания — и исчезла. Мгновенно. Как не было.

Данил вышел из BMW.

Чёрная куртка. Чёрные джинсы. Ботинки — тяжёлые. Волосы — растрёпанные ветром. Лицо — жёсткое. Ни тени утренней лени. Ни тени сытого кота. Другой человек. Собранный. Опасный. С тем выражением — которое Соня видела, когда он бил того парня на дорожке за особняком.

Он стоял. Смотрел вслед исчезнувшему Range Rover. Долго. Пять секунд. Десять. Его челюсть работала. Желваки — ходили под кожей. Руки — в карманах. Плечи — напряжённые.

Соня спустилась. Вышла через главный вход. Ступени — мокрые. Воздух — ледяной. Она шла к нему, и каждый шаг давался тяжелее предыдущего. Потому что — его лицо. Потому что она знала: сейчас будет что-то, от чего станет хуже.

— Ты знаешь, кто это?

Данил повернулся. Его глаза — нашли её. Тёмно-карие. Без игры. Без флирта. Без «аскариды» и «глистофермы». Серьёзные. И от этой серьёзности — у Сони сжался желудок.

— Знаю, журавлик.

— И кто это?

Пауза. Он сунул сигарету в губы. Зажигалка — щёлкнула. Огонёк — осветил скулы снизу. Затянулся. Выпустил дым вверх, в серое небо. Медленно. Как будто решал, сколько ей рассказать.

— Это очень и очень плохой дядя.

Его голос — ровный. Без иронии. Без привычного сарказма. Простая констатация факта. Как «на улице дождь». Как «дважды два четыре».

— А зачем он тут?

Данил посмотрел на неё. Долго. В его глазах — что-то шевельнулось. Что-то, похожее на расчёт. Говорить или нет. Сколько. Как. И решил. За одну затяжку.

— Я убил одного плохого дядю, который был его любимым братиком.

Дерьмо. Дерьмо. Дерьмо.

Соня стояла. Руки — упали вдоль тела. Пальцы — онемели. Ветер — хлестал по щекам, но она не чувствовала. Только холод внутри. Не октябрьский. Другой. Глубинный. Тот — от которого не согревает ни плед, ни объятия, ни алкоголь.

Он убил его брата. И теперь этот человек — следит за мной. Не за ним. За мной. Потому что я... потому что я для него...

Слабое место. Ты — его слабое место.

Данил докурил. Бросил бычок. Раздавил каблуком. Медленно. С тем методичным спокойствием человека, привыкшего к опасности. Привыкшего жить — с мишенью на спине.

— Не дрожи, — он сказал. Тихо. Без грубости.

— Мне нужно знать.

— Что?

— Всё. Кто он. Что ему нужно. Что будет.

Данил усмехнулся. Криво. Без веселья. Его рука — поднялась. Пальцы — коснулись её щеки. Холодные. Шершавые. Провели по скуле вниз — к подбородку. Подняли её лицо к его.

— Тебе нужно знать одно. Все это не твоя забота. Я разберусь.

Не моя забота. Моя жизнь — не моя забота. Мой страх — не моя забота. Всё решает он. За меня. Без меня.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который у тебя будет.

Его рука опустилась ей на поясницу. Притянула. К себе. К его теплу. К его запаху. К его стене — из мышц и самоуверенности. И Соня не отстранилась. Потому что — холод. Потому что — страх. Потому что чёрный тонированный Range Rover без номеров следил за ней целый день, а единственный человек между ней и этой темнотой был волком пострашнее.

Ты прячешься за монстром от монстра.

За оградой академии — Москва дышала сыростью и выхлопными газами. Фонари — зажигались один за другим, жёлтые, тусклые — проигрывающие темноте. Октябрь. Дождь. И Софья Журавлёва, прижатая к груди убийцы, потому что где-то в этом городе ехал другой убийца, для которого она перестала быть невидимой.

Какое же дерьмо моя жизнь.