Журавлиная песня

BMW S1000RR остановился резко — не плавно, не мягко, а так, как останавливается пуля, вошедшая в стену. Передняя вилка клюнула, Соню бросило вперёд, и она вцепилась в Данила сильнее — рефлекс, животный, неконтролируемый.

Мир за визором обрёл очертания.

Заброшенная промзона. Бетонные ангары с провалившимися крышами. Ржавые рельсы, врастающие в землю. Прожекторы — мощные, направленные, как на стройке — заливали белым светом участок дороги длиной в пару сотен метров. И — люди. Мотоциклы. Десятки мотоциклов — Ducati, Kawasaki, Yamaha, Suzuki — выстроенные вдоль обочины, блестящие в прожекторном свете, как оружие в арсенале. Люди в экипировке, с шлемами под мышками, с сигаретами в зубах, с тем особым возбуждением в движениях, которое бывает перед дракой. Или перед гонкой. Что, в сущности, одно и то же.

Нелегальные гонки. Он привёз меня на нелегальные гонки.

Конечно привёз. Куда ещё он мог тебя привезти — в театр? В кафе? На свидание?

Данил заглушил двигатель. Тишина — оглушительная после получасового рёва — навалилась, как толща воды. Соня разжала пальцы — медленно, по одному, как расцепляют судорогу — и её ладони, онемевшие, красные от хватки, повисли вдоль тела. Она всё ещё сидела сзади. Всё ещё не слезала. Потому что... потому что ноги не слушались. Потому что мир качался. Потому что его спина — широкая, твёрдая, тёплая даже сквозь кожу куртки — была единственной вертикалью, единственной точкой опоры в этом безумии.

Вставай. Слезай. Уходи.

Куда? Ты даже не знаешь, где ты. Промзона посреди ночной Москвы. Без денег. Без телефона в руке. В джинсах и куртке, без единого знакомого лица на километры вокруг.

Кроме его лица.

Данил уже стягивал перчатки — тем же привычным, ритуальным движением, палец за пальцем, как тогда, на вечеринке у Артёма. Целую жизнь назад.

И тогда — из темноты, из толпы мотоциклов и кожаных силуэтов — к ним метнулась тень. Быстрая. Лёгкая. С энергией щенка, увидевшего хозяина.

— Коваль!

Молодой парень — невысокий, жилистый, в полной мотоциклетной экипировке ярко-зелёного цвета с белыми вставками, шлем болтается на согнутом локте — подлетел к BMW и замер. Его лицо — открытое, подвижное, со стрижкой ёршиком и россыпью прыщей на подбородке — выражало такое неподдельное удивление, что оно почти было комичным.

— Ты чего сегодня с двойкой?

Голос — звонкий, быстрый, с лёгким южным акцентом. Глаза парня метнулись к Соне — маленькой фигуре позади Данила, всё ещё в шлеме, всё ещё с руками, повисшими вдоль тела, как у сломанной куклы — и его брови поползли вверх.

Данил не обернулся. Даже головы не повернул. Только сказал — негромко, лениво, с той интонацией скуки, которая была его визитной карточкой:

— Знакомься, Дэн — это прима академического балета.

Ирония. Густая, тяжёлая, как Black Afgano, которым пропахла его куртка. Он представил её — не по имени. Как титул. Как ярлык. Как вещь, которую показывают гостям: смотри, что у меня есть.

Дэн просиял. В буквальном смысле — его лицо вспыхнуло, как лампочка, и рот растянулся в широченной, белозубой улыбке.

— Вау, балерина, что ли? — он наклонился, заглядывая ей под визор, и его голос стал заговорщическим, почти детским. — А на шпагат можешь?

Соня стянула шлем. Медленно. Тёмные кудри — спрессованные, влажные от пота — рассыпались по плечам. Осенний воздух ударил в лицо — мокрый, с привкусом бензина и горелой резины. Она посмотрела на Дэна — сверху вниз, хотя сидела ниже, хотя была меньше, хотя всё в ней кричало «я не должна здесь быть» — и хмыкнула.

— Могу.

Одно слово. Сухое. Спокойное. С тем ледяным достоинством, которое она годами оттачивала перед зеркалом в репетиционном зале. Я — прима. Даже здесь.

— Вай! — Дэн пропищал — именно пропищал, с восторгом пятилетнего ребёнка, увидевшего фокус — и подмигнул Данилу. Не ей. Ему. Как будто она — это его достижение. Его трофей. Его новая игрушка, которую показали пацанам.

Дэн ушёл — нырнул обратно в толпу, его зелёная экипировка мелькнула между чёрными силуэтами и растворилась. И Соня осталась — на мотоцикле, за спиной Данила Ковалёва, в чужом мире, в чужой ночи.

— Куда ты привёз меня?

Голос — тихий. Не испуганный. Просто... тихий. Как голос человека, который устал бояться и теперь просто констатирует факты. Куда. Зачем. Почему я здесь.

Данил наконец обернулся. Через плечо. Его лицо — в полуразвороте, скула подсвечена белым прожектором, щетина, тень от ресниц на щеке — было невозможно, возмутительно красивым. И его губы — дрогнули. Усмешка. Та самая — ленивая, асимметричная, как оскал.

— Не душни, глистоферма. Давай покатаемся.

Не вопрос. Никогда — вопрос.

Она не слезала с мотоцикла — Софья просто не двигалась. Потому что двигаться — значит принять решение. Слезть — значит оказаться одной, на бетоне, среди людей, которые пахли бензином и опасностью. Остаться — значит... значит остаться рядом с ним.

Он кажется тебе безопасным. Сейчас. В этот момент. Убийца кажется тебе безопасным, потому что всё вокруг — ещё опаснее.

Потому что он — известная угроза. А они — нет.

К BMW потянулись люди. Один за другим — как к магниту, как к костру, как к центру гравитации. Здоровались — не рукопожатиями, нет. Кивками. Короткими, рублеными, с тем уважением, которое не покупается и не притворяется. Кто-то — ударом кулака о кулак. Кто-то — просто словом:

— Коваль. Какие люди.

— Ковалёв, ебать, давно не видели.

— О, Данил, живой. Думал, ты в Питере сейчас.

Каждый — каждый, кто подходил — бросал взгляд на Соню. Быстрый. Оценивающий. И в каждом из этих взглядов Сонячитала одно и то же: удивление. Не неприязнь. Не ревность. Удивление — чистое, неподдельное, как у людей, которые увидели что-то, чего никогда не видели прежде.

Он не привозит девушек.

Ты — первая. Или первая, которую показали.

Широкоплечий мужчина — бритый, с татуировкой паука на шее, с руками как стволы деревьев — подошёл ближе остальных. Его глаза — маленькие, глубоко посаженные — впились в Соню с нескрываемым любопытством.

— Это кто? — он спросил у Данила. Напрямую. Бесцеремонно. Как спрашивают о вещи, не о человеке.

Данил молчал секунду. Две. Потом — не оборачиваясь, не глядя на Соню, голосом таким ровным, что в нём утонула бы целая океанская впадина:

— А тебя это ебать не должно.

Бритый отступил. Мгновенно. Без слов. Без обиды на лице — только с тем пониманием в глазах, которое бывает у собак, когда хозяин рычит: не лезь.

Ещё один — худой, жилистый, с перебитым носом и сигаретой, приклеенной к нижней губе — свистнул, глядя на Соню. Негромко. Оценивающе. Как свистят, увидев красивую машину.

Данил повернул голову. Медленно. И в его взгляде — в том, как сузились янтарные глаза, в том, как дрогнула скула — было то, от чего худой мгновенно отвёл взгляд. Бросил сигарету. Затоптал. Ушёл.

Не было произнесено ни слова. Ни жеста. Ни движения — кроме этого взгляда. И этого хватило.

Вот он — его мир. Вот так он работает. Без крика. Без угроз. Взгляд. И все знают.

Соня сидела позади него — маленькая, бледная, с кудрями, падающими на лицо, с руками, лежащими на пассажирских ручках — и молчала. И чувствовала. Каждый взгляд. Каждый шёпот за спиной. Каждое удивление, каждый вопрос, написанный на чужих лицах: кто она? почему она? что в ней такого?

Ничего. Во мне ничего такого.

Гонка собиралась как шторм — медленно, неизбежно, с нарастающим гулом.

Мотоциклы выстраивались в линию — шесть машин, шесть прожекторных бликов на обтекателях, шесть двигателей, рычащих на холостых оборотах. Звук — густой, вибрирующий, как сто оркестровых ям одновременно. Соня чувствовала его нутром — не ушами, а рёбрами, позвоночником, тем местом в солнечном сплетении, где живёт страх.

Данил подкатил BMW к линии старта. Медленно. Небрежно. Как будто это — ещё одна прогулка, ещё один скучный вечер, который нужно чем-то заполнить. Соня всё ещё была сзади.

Он не снял меня. Он не сказал мне слезть.

Она не слезла.

Потому что — и это было самой отвратительной, самой стыдной правдой, которую Софья Журавлёва когда-либо признавала — рядом с ним она чувствовала себя... нет, не безопасной. Не защищённой. Эти слова были слишком мягкими, слишком нежными для того, что происходило. Она чувствовала себя — внутри. Внутри стены. Внутри крепости. По ту сторону линии, которую никто не смел пересекать. Все эти мужчины — с их мускулами, татуировками, ножами за поясами — отводили глаза, когда он смотрел. Убирали руки. Отступали. И она — за его спиной — была неприкосновенна.

— Держись, — Данил бросил через плечо. Одно слово. Первое за десять минут. И в нём не было заботы — только инструкция. Техническая. Как «пристегни ремень» перед взлётом.

Соня схватилась за его торс.

Рядом — справа, в полуметре — стоял Дэн. Его ярко-зелёный мотоцикл — Kawasaki ZX-10R — рычал нервно, прерывисто, как загнанный зверь. Сам Дэн — в шлеме, визор поднят, лицо раскраснелось от адреналина — обернулся к Данилу и показал большой палец вверх. Широко улыбнулся.

Данил не ответил. Не кивнул. Не посмотрел. Только его плечи — под ладонями Сони — чуть подались вперёд. Чуть напряглись. И она — телом, мышцами, тем звериным чутьём, которое даётся годами работы с партнёрами — почувствовала: он переключился. Как рубильник. Секунду назад — лениво, скучно, равнодушно. Сейчас — сосредоточенно, хищно, с тем тёмным возбуждением, которое она видела в его глазах дважды: когда он бил человека за домом Артёма. И когда смотрел на неё.

Он закусился. Он хочет обогнать Дэна.

А ты — на заднем сиденье. Балласт. Лишний вес. Мёртвый груз на скорости двести.

Девушка с красным флагом — длинноногая, в шортах и топе, зачем-то обнажённая в конце сентября — вышла вперёд. Подняла ткань над головой. Рёв двигателей — нарастающий, оглушительный, как крик целого стадиона. Шесть мотоциклов. Шесть мужчин в шлемах. И одна девушка — сорок один с половиной килограмм, балерина, с руками, вцепившимися в кожаную куртку убийцы.

Флаг рухнул.

Мир — взорвался.

Ускорение — это не слово. Ускорение — это когда твой позвоночник сплющивается, как под прессом. Когда лёгкие пустеют, потому что воздух не успевает за тобой. Когда глаза — бесполезны, потому что мир превращается в смазанные полосы света. Когда единственное, что ты чувствуешь — это тело впереди, тепло сквозь кожу, и биение чужого сердца под рёбрами, размеренное, спокойное — в то время как твоё заходится за двести.

BMW S1000RR вылетел со старта, как снаряд из ствола. Соню швырнуло назад — рывком, жёстко, так, что шлем мотнулся, и она вцепилась в Данила — не руками, всем телом, вжалась в его спину, как второй слой кожи, и её колени — острые, тонкие — стиснули его бёдра по бокам. Pas de deux. Только партнёр — смерть, а музыка — рёв двигателя.

Они летели.

Промзона осталась позади — мгновенно, как будто её стёрли. Дорога — мокрая, чёрная, блестящая в свете фонарей — развернулась лентой, и Данил лёг на неё, как на рельсу. Скорость нарастала — сто, сто двадцать, сто пятьдесят — Соня не видела спидометра, но чувствовала по тому, как менялся мир вокруг: из конкретного — в абстрактный. Фонари слились в единую оранжевую линию. Дома — в серую стену. Звук — в белый шум, в рёв, в океан, в ничто.

Справа — Дэн. Его зелёный Kawasaki — яркое пятно, летящее вровень. Соня видела его боковым зрением — наклонённый силуэт, руки на руле, голова прижата к обтекателю. Он гнал. Выжимал. Старался.

Данил — не старался. Его тело было расслабленным. Его движения — точными, мягкими, как мазки кисти. Поворот — и мотоцикл лёг на угол, и Соня легла вместе с ним, и асфальт был в сантиметрах от её колена, и мокрая дорожная разметка мелькнула мимо — белая, размытая, как пунктирная линия жизни. Другой поворот — и он выпрямился, и газ, и снова — рывок, рывок, рывок, как биение пульса, как такты в allegro.

Они вылетели на проспект.

И — Москва. Ночная. Живая. С машинами — тысячами машин, текущих по полосам, с фурами, с автобусами, с такси, с людьми — живыми людьми за стёклами, которые не знали, что рядом с ними летят шесть мотоциклов на скорости, при которой ошибка стоит жизни.

Мы на дороге. Среди машин. На двухстах. Среди живых людей.

Ты умрёшь. Сегодня. Сейчас. На спине этого конченного, который даже не заметит, когда ты соскользнёшь.

Но она не соскальзывала. Её тело — натренированное, послушное, привыкшее к невозможным углам и запредельным нагрузкам — держалось. Центр тяжести — низко, в бёдрах, как на пуантах. Руки — стальные, вцепившиеся в Данила. И каждый наклон — каждый поворот, каждый манёвр — она повторяла за ним, как повторяла за партнёром в поддержке. Не думая. Телом.

Данил резал. Между рядами — в щели между фурами, в зазоры между легковыми, так близко, что Соня чувствовала боковые зеркала чужих машин в сантиметрах от локтей. Один неверный угол — и её рука оторвётся. Один неверный наклон — и мотоцикл ляжет на бок, и их размажет по асфальту, и от неё — сорок одного с половиной килограмма — не останется ничего.

Я не боюсь. Почему я не боюсь?

Потому что ты уже мертва внутри. Тебе нечего терять.

Дэн шёл вровень. Упрямо. Злобно. Его Kawasaki ревел на высоких оборотах — пронзительно, как визг, как крик — и Соня видела, как Дэн наклоняется ниже, прижимается к баку, выжимает из машины каждую лошадиную силу. Он хотел обогнать. Он хотел быть первым. Он хотел доказать — что-то, кому-то, может быть, самому себе.

Данил не позволял.

Каждый раз — каждый раз, когда Дэн вырывался вперёд на полкорпуса, на корпус — Данил делал что-то. Не газовал. Не обгонял. Он — подрезал. Коротко. Резко. Уводил BMW вправо — в его траекторию, в его полосу — заставляя Дэнадёргать руль, тормозить, уходить. Раз. Другой. Третий.

Он делает это специально. Он... играет.

Не играет. Охотится.

Соня чувствовала это — как чувствовала зрительный зал. Чужое намерение. Чужую эмоцию. Данил не гнался за победой — он гнался за Дэном. Персонально. Точечно. Как хищник, который отбивает одну газель от стада и гонит — не чтобы съесть, а чтобы загнать.

Они летели по проспекту — бок о бок, два мотоцикла, два хищника, два мужских эго, столкнувшихся на скорости двести двадцать. Остальные — отстали. Четыре других мотоцикла были где-то позади, рёв их двигателей тонул в расстоянии. Это была гонка двоих. Данил. Дэн. И Соня — между ними, как пассажир на тонущем корабле.

Поворот.

Длинный, пологий, с мокрым асфальтом и лужами, в которых отражались неоновые вывески. Данил лёг в поворот — глубоко, рискованно, так, что подножка мотоцикла чиркнула по асфальту и высекла искры, — и одновременно сместился вправо. В полосу Дэна. Снова. Но на этот раз — жёстче. Ближе. С зазором, в котором не поместился бы лист бумаги.

Дэн дёрнулся. Соня видела — в доле секунды, в одном мгновении, которое растянулось на вечность — как его зелёный Kawasaki вильнул. Как его переднее колесо потеряло сцепление с мокрым асфальтом. Как его тело — жилистое, молодое, ещё секунду назад полное жизни и адреналина — начало отклоняться от оси.

Нет.

Фура.

Фура шла по правой полосе — огромная, восемнадцатиколёсная, с контейнером высотой в два человеческих роста. Она ехала своей скоростью — восемьдесят, может быть, девяносто — в своём мире, в своей реальности, где мотоциклы на двухстах были невозможны, немыслимы, ненормальны.

Дэн влетел под неё.

Не влетел — врезался. Его — затянуло. Как тряпичную куклу, которую швырнули под колёса. Kawasaki легла на бок — и её понесло, со скрежетом, со снопом искр, по мокрому асфальту — прямо под задние колёса фуры. И Дэн — вместе с ней. Его тело — в зелёной экипировке, в шлеме с поднятым визором, с той улыбкой, которая, может быть, ещё была на его лице — скрылось под днищем.

Звук.

Звук, который Соня не забудет никогда. Не визг тормозов. Не хруст металла. Другое. Мокрое. Глухое. Как когда наступаешь на пакет с водой. Как когда давишь виноградину большим пальцем. Тяжёлый, плотный, коротко-вечный звук того, как двадцать тонн стали проезжают по человеческому телу.

Фура — не остановилась сразу. Проехала ещё метров тридцать — тридцать метров, которые были вечностью — и только потом заморгали аварийки. Красные. Мигающие. Как пульс. Как сердце. Как кровь.

Данил остановил мотоцикл.

Плавно. Спокойно. Как останавливаются у светофора. Как будто ничего не произошло. Как будто мир не раскололся пополам секунду назад. Его тело — под ладонями Сони — было расслабленным. Его дыхание — ровным. Его сердце... шестьдесят ударов.

Мотоциклы — те, что были позади — визжали тормозами, разворачивались, летели назад, к тому месту, к той точке на дороге, где... где то, что осталось от Дэна. Голоса — крики, мат, чей-то рёв, животный, нечеловеческий.

Софья слезла с мотоцикла.

Не спрыгнула — сползла. Её ноги — не держали. Колени — подогнулись, и она едва устояла, схватившись за заднее крыло BMW. Мир качался. Фонари — плыли, двоились, троились. Аварийки фуры — красные вспышки, красные, красные, красные. Как кровь. Как...

Она сделала шаг. Второй. Третий. Её ноги — в кроссовках, мокрых от дождя — несли её к фуре. К тому, что было за ней. К тому, что лежало на асфальте, окружённое людьми в мотоциклетных куртках, которые стояли — просто стояли, не двигаясь, не помогая — потому что помогать было некому.

Шлем.

Она увидела шлем. Лежащий в стороне — отлетел, или... или сорвался, когда... Шлем — раскроенный. Расколотый пополам — как яичная скорлупа, как арбуз, упавший с высоты. Белая внутренняя обивка — мокрая. Красная.

Нет. Нет. Нет, пожалуйста, нет...

На асфальте — зелёная экипировка. Смятая. Расплющенная. Неправильной формы — потому что то, что было внутри неё, больше не имело формы. Не имело контуров. Не имело... не было человеком. Было — массой. Расплющенной, раздавленной, неузнаваемой массой мяса и кожи, и пластика, и крови — столько крови, что она текла по асфальту, смешиваясь с дождевой водой, стекая к обочине, блестя в свете аварийных огней.

Запах. Медный. Солёный. Тёплый — тёплый, как живое тело, которым он был минуту назад. Когда он пропищал «вай!» и подмигнул Данилу. Когда его улыбка — широкая, белозубая, детская — была самой живой вещью в этой ночи.

Софья заплакала.

Не зарыдала — заплакала. Тихо. Беззвучно. Слёзы — горячие, обжигающие — хлынули из глаз, и она не могла их остановить. Не контролировала. Не пыталась. Они текли — по щекам, по подбородку, падали на куртку, смешиваясь с дождём — и в них было всё. Вовка. Дэн. Она сама. Мёртвые, которые множились вокруг неё — как круги на воде от брошенного камня.

Он был живой. Он улыбался. Он сказал «вай». Он спрашивал, могу ли я сесть на шпагат. И теперь... теперь его нет. Его раздавило. На моих глазах. Из-за...

Из-за него. Данил подрезал его. Специально. Намеренно. Загнал под фуру. Как загоняют зверя на охоте — в ловушку, из которой нет выхода.

Он убил его. Ещё одного. На моих глазах.

Кто-то рядом блевал — длинно, надрывно, стоя на четвереньках. Кто-то — сидел на бордюре, обхватив голову руками, и раскачивался. Кто-то — кричал в телефон: «скорая, скорая, ту человек, проспект... нет, не знаю адрес, тут фура...»

Соня обернулась.

Данил стоял у мотоцикла. Двадцать метров позади. Шлем — под мышкой. Волосы — мокрые, зачёсанные назад. Лицо — неподвижное. Спокойное. Как мраморная маска. Он смотрел — не на Дэна. Не на фуру. Не на людей, мечущихся вокруг тела. На неё. На Соню. С тем выражением, которое она не могла прочитать — не равнодушие, не удовольствие, не жалость. Что-то... ожидание? Как будто он ждал — что она сделает. Что скажет. Как отреагирует.

Тест. Опять тест. Всё — тест. Вся моя жизнь рядом с ним — бесконечный экзамен, на котором правильного ответа не существует.

Она подошла к нему. Ноги — мокрые, подкашивающиеся, ватные. Лицо — мокрое от слёз и дождя. Руки — трясутся. Голос...

— Увези меня отсюда.

Тихо. Хрипло. Сломанно. Голос человека, у которого что-то навсегда сломалось внутри — прямо сейчас, прямо в эту секунду — и который знает, что починить это уже невозможно.

Данил смотрел на неё. Секунду. Две. Его янтарные глаза — в свете аварийных огней — были непроницаемы. Потом он надел шлем. Сел на мотоцикл. Завёл двигатель.

Соня села позади. Обхватила его. Без борьбы. Без гордости. Без попытки держаться за ручки. Её руки — сразу вокруг него. Её лицо — в его спину. Её слёзы — в его кожаную куртку, пропитанную Black Afgano и бензином.

Они уехали.

BMW остановился у шаурмичной.

Не ресторана. Не бара. Шаурмичной — крохотной, залитой мертвенным белым светом ламп, с пластиковыми столами под навесом и вертелом мяса за грязным стеклом. Вывеска — кривая, с перегоревшей буквой. Запах — жареного мяса, специй, лука, лаваша. Запах жизни. Простой, наглой, бесстыдной жизни — после того, что лежало на асфальте двадцать минут назад.

Он привёз меня есть шаурму. После того, как человека раздавило фурой. Он привёз меня есть.

Он — не человек.

Данил слез с мотоцикла и пошёл к окну раздачи. Не оборачиваясь. Не проверяя, идёт ли она за ним. Как всегда — он шёл, а мир подстраивался.

Соня осталась на мотоцикле. Секунду. Пять. Десять. Потом слезла — ноги были ватными, как после четырёхчасовой репетиции, как после тридцати двух фуэте, как после... Дэна. Расколотый шлем. Кровь на асфальте. Запах — медный, тёплый.

Её стошнило. Здесь — за мотоциклом, согнувшись пополам, упираясь ладонями в колени. Нечем — желудок был пуст, как всегда, только жёлчь, горькая и жгучая, только кофе, выпитый утром, только... ничего. Она была пуста. Во всех смыслах.

Когда она выпрямилась — дрожащая, с мокрым лицом и горящим горлом — Данил стоял рядом. Молча. С двумя шаурмами в фольге. Одну — протянул ей.

— Я не буду, — Соня мотнула головой. Голос — хриплый, содранный, чужой.

Данил не убрал руку. Шаурма — горячая, в блестящей фольге, с запахом мяса и специй, который ударил ей в ноздри — висела в воздухе между ними. Его лицо — непроницаемое. Ни ухмылки. Ни усмешки. Ни сарказма. Просто — факт. Вот еда. Возьми.

— Какая еда, — Соня выдохнула, и в её голосе — надломленном, мокром от слёз — прорвалось что-то живое. Истерическое. — Какая еда, когда его... когда Дэна только что расплющило? Ты...

Она не договорила. Потому что слова — кончились. Потому что в её голове — расколотый шлем. Красная обивка. Зелёная экипировка, потерявшая форму. И этот звук. Мокрый. Глухой. Тяжёлый.

Данил молча сел за пластиковый стол под навесом. Положил обе шаурмы на стол. Развернул свою. Откусил. Жевал — спокойно, медленно, как человек, у которого аппетит не зависит от внешних обстоятельств.

Соня стояла. Под дождём. Дрожала. Смотрела на него — на его челюсть, движущуюся равномерно, на его руки — без перчаток, длинные пальцы в кольцах, держащие шаурму так же уверенно, как руль мотоцикла. На его лицо — красивое, спокойное, абсолютно невозмутимое, как будто пять минут назад перед его глазами не погиб человек.

Он поднял глаза на неё. Проглотил. Кивнул на вторую шаурму.

— Ешь.

Одно слово. Приказ.

— Я не...

— Сядь и ешь.

Два слова. Не просьба. Не предложение. Констатация будущего, которое уже решено.

Софья села.

Не потому что хотела. Не потому что ноги не держали — хотя не держали. Потому что сопротивляться — требовало сил, которых у неё не было. Сорок один и пять. Пустой желудок. Мёртвый Дэн на асфальте. Мёртвый Вовка в реке. И этот человек — напротив, жующий шаурму с лицом абсолютного покоя — как единственная стабильная точка в рушащейся вселенной.

Она развернула фольгу.

Запах — ударил. Мясо. Лаваш. Соус. Овощи. Горячее, жирное, калорийное — всё то, от чего она убегала месяцами. Всё то, что считала врагом.

Первый укус.

И — предательство.

Её тело — голодное, изнурённое, умирающее от истощения тело, которое она месяцами морила, пытала, лишала всего необходимого — взвыло. Как зверь, которому наконец бросили кусок. Как утопающий, вынырнувший на поверхность. Слюна — хлынула. Желудок — стиснулся, требуя ещё, ещё, ещё. И Соня — ела.

Жадно. Быстро. Некрасиво. Соус — на подбородке. Крошки — на куртке.

Это вкусно. Боже. Как же это вкусно. Почему мне так вкусно. Почему всё так...

Данил смотрел. Молча. Доедая свою шаурму. Его взгляд — неотрывный, тяжёлый, непроницаемый — был на ней. На её руках. На её рте. На том, как она ест — голодно, жадно, как бездомная кошка, которой бросили рыбью голову.

Он ничего не говорил.

Когда Соня доела — до последней крошки, до последней капли соуса, вылизав фольгу внутренней стороной пальца — реальность вернулась. Медленно. Тяжело. Как похмелье. Как свет после наркоза.

Вина. Она обрушилась — как плита, как потолок, как всё небо разом.

Сколько калорий. Сколько... лаваш, мясо, соус... пятьсот? Шестьсот? Больше? Господи. Господи, что я наделала. Я только что...

Туалет. Тебе нужен туалет. Два пальца. Избавиться. Быстро, пока не усвоилось, пока ещё можно...

Её взгляд метнулся — влево, вправо. Шаурмичная. Есть ли внутри...

— Тут нет унитаза рядом.

Голос Данила. Ровный. Спокойный. Как удар хлыста.

Соня замерла. Её глаза — расширенные, мокрые, с расширенными зрачками — уставились на него. Он сидел напротив — откинувшись на спинку пластикового стула, одна рука на столе, другая — на колене. И смотрел на неё. С выражением... знания. Абсолютного, безжалостного знания. Как рентгеновский снимок. Как приговор.

— Ты к чему? — её голос. Высокий. Чуть визгливый. Защитный. Как у зверя, которого загнали в угол.

Данил усмехнулся. Не зло. Не насмешливо. Как-то... устало. Как усмехается человек, которому объясняют очевидное, а он уже всё знает.

— Говорю — переваривай. Тут рыгать некуда.

Рыгать. Не «блевать». Не «тошнить». Рыгать — грубо, по-простому, без тени деликатности, без притворства, что он не понимает, о чём речь. Он знал. Он видел. Он — читал её как открытую книгу.

Соня покраснела.

Медленно. От шеи — вверх, по скулам, по вискам, до корней волос. Жар — стыдный, обжигающий, невыносимый — залил лицо, и она не могла его контролировать. Не могла спрятать. Не могла натянуть маску, потому что маска — треснула. Разлетелась на куски. Здесь — за пластиковым столом, рядом с ним, после всего — от неё ничего не осталось. Ни льда. Ни гордости. Ни стен.

— Откуда ты... — она начала. Осеклась. Сглотнула.

Данил вытянул ноги под столом — длинные, в тяжёлых ботинках, и его колено почти коснулось её — и заговорил. Негромко. Без издёвки. С той рассеянной точностью, с которой хирург перечисляет симптомы.

— У тебя костяшки содраны на указательном и среднем, — он кивнул на её руку, лежащую на столе. Соня опустила взгляд — и увидела то, что давно перестала замечать: кожа на суставах указательного и среднего пальцев правой руки — красная, шершавая, с мелкими шрамами, как от постоянного трения. Следы зубов. Её собственных зубов — когда она засовывала пальцы в горло. Снова. И снова. И снова.

— Губы в уголках сухие, — он продолжал, — как и кожа.

Верно. Трещины в уголках рта — от постоянной рвоты, от желудочного сока, который разъедает всё на своём пути. Обезвоживание. Ломкость. Сухость, которую не спрячешь под бальзамом.

— Твой вес... — он обвёл рукой — небрежно, как обводят что-то незначительное — всю её. Маленькую. Бледную. С торчащими ключицами, с запавшими щеками, с руками, на которых каждая вена — как чертёж на кальке. — Ты выглядишь болезненно.

Пауза. Его глаза — в её глазах. Янтарь — тёмный, глубокий, без дна.

— Вопрос лишь — нахера.

Тишина. Дождь стучал по навесу. Вертел жужжал за стеклом. Где-то далеко — вой сирены. К Дэну. К тому, что осталось от Дэна.

Софья Журавлёва сидела за пластиковым столом под навесом шаурмичной, в мокрой куртке, с соусом на подбородке, с содранными костяшками и треснувшими губами — и смотрела на человека, который только что убил на её глазах. Который убивал раньше. Который будет убивать снова. Который — видел её. Всю. До дна. До самого грязного, самого стыдного, самого больного дна.

Её шлем лежал на столе — чёрный, глянцевый, со следами дождя. Его шлем — рядом. Два шлема на столе. Как два черепа. Как два обещания — что эта ночь не последняя.

Он видит меня. Он видит всё. И ему — не отвратительно?

Ему интересно. Как энтомологу — интересен жук, которого он прикалывает булавкой к картону.

Или...

Не додумывай.

Но вопрос — «нахера» — висел в воздухе. И требовал ответа. И Соня не знала, что страшнее: ответить — или молчать.