Журавлиная песня

Утро пришло серым, как пепел от сигареты, затушенной о подоконник.

Софья сидела за кухонным столом и смотрела на бутерброд. Просто смотрела — неподвижно, не мигая, как смотрела на собственное отражение перед выходом на сцену. Докторская колбаса — розовая, гладкая, с тонким ломтиком сыра сверху. Рядом ещё два таких же — аккуратные, домашние, нарезанные мамой перед уходом на смену.

Две недели.

Четырнадцать дней кофе — чёрного, горького, без сахара — и энергетиков, спрятанных на дне рюкзака. Четырнадцать дней пустого желудка, который давно перестал урчать и начал молчать — как орган, смирившийся с тем, что его отключили от питания. Четырнадцать дней, в которые тело работало на запасах, на злости, на адреналине от того, что произошло на дорожке за особняком.

Данил Ковалёв. Незаряженный пистолет. Его смех. Его запах. Его «бу».

Нервы — оголённые провода. Каждый звук — как удар тока. Хлопнувшая дверь подъезда в три часа ночи. Гудок машины под окном. Шаги на лестничной площадке. Соня не спала — или спала урывками, по сорок минут, просыпаясь от собственного сердцебиения, от снов, в которых холодный металл касался виска, а тёмно-карие глаза смотрели сверху вниз с тем голодным, собственническим интересом.

Он вернётся. Он всегда возвращается. Он знает, где ты учишься. Он знает, как ты выглядишь на сцене. Он знает, что ты не умоляешь.

И от этого ему только интереснее.

Бутерброд лежал перед ней — безобидный, молчаливый, мёртвый кусок хлеба с мясом. Но в голове Сони он был гранатой с выдернутой чекой. Калории. Углеводы. Жир. Цифры, которые она знала наизусть — как знала музыкальные размеры, как знала анатомию каждой мышцы в человеческом теле.

Не ешь. Не ешь. Ты не заслужила. Ты слабая. Ты позволила ему тебя напугать. Ты дрожала. Ты стучала зубами. Ты — слабая.

Секунда.

Рука потянулась сама. Пальцы — тонкие, с мозолями от пуантов, с коротко стриженными ногтями — обхватили бутерброд. И он исчез. Просто — исчез. Два укуса. Три. Хлеб, колбаса, сыр — всё это провалилось в пустоту внутри неё, и пустота на мгновение замолчала. Покой. Тепло. Тишина в голове — впервые за четырнадцать дней.

Мало.

Второй бутерброд. Туда же. Быстро. Жадно. Почти не жуя — как зверь, который не знает, когда покормят в следующий раз. Пальцы тряслись.

Мало. Мало. Ещё.

Вафли на столе — пачка, купленная мамой для гостей, запечатанная, с нарисованными клубничками на упаковке. Соня рванула обёртку — треск целлофана, как выстрел в тишине кухни. Первая вафля. Вторая. Третья. Она запихивала их в рот — быстро, воровато, как будто кто-то вот-вот зайдёт и увидит, как будто каждая секунда на счету. Крошки — на подбородке, на водолазке, на столе. Она не замечала. Руки работали автономно — как на репетиции, когда тело помнит движения, а разум уже где-то далеко.

Вся пачка. Двенадцать штук. Четыреста граммов. Тысяча восемьсот калорий.

Тишина.

Соня замерла — с последней крошкой на нижней губе, с пустой упаковкой в руке, с желудком, который впервые за две недели был полон. И в этой тишине, в этой секунде между действием и осознанием — мир рухнул.

Что ты наделала.

Ненависть. Чёрная, удушающая, знакомая — как старая подруга, которая приходит без приглашения и садится напротив, и смотрит с усмешкой. Ненависть к себе — к своим рукам, которые тянулись, к своему рту, который жевал, к своему телу, которое предало её. Снова. Как всегда.

Ты слабая. Ты жалкая. Ты — ничтожество. Ты не можешь контролировать даже собственный желудок. Как ты можешь контролировать сцену? Как ты можешь контролировать свою жизнь? Ты — никто.

Софья встала. Ноги — на автопилоте. Коридор. Ванная. Щёлкнул замок — тихо, осторожно, хотя дома никого не было. Привычка. Ритуал. Как разминка перед станком.

Кран. Вода — холодная, из-под крана, в стакан. Первый стакан. Она пила — большими глотками, давясь, чувствуя, как вода заполняет и без того переполненный желудок, растягивая его, создавая давление. Второй стакан. Третий. Четвёртый. Литр воды на полный желудок — и внутри всё стало тяжёлым, раздутым, невыносимым.

Унитаз.

Соня встала на колени — привычно, как вставала в плие, — и два пальца — указательный и средний, те самые, которыми она показывала Данилу Ковалёву средний палец через пятнадцать метров двора — вошли в горло. Глубоко. До корня языка. До рвотного рефлекса.

Тело выгнулось. Спазм — жестокий, мучительный, выворачивающий наизнанку. Слёзы — горячие, обильные — хлынули из глаз, не от горя, от физиологии. Желудок отдал всё — бутерброды, вафли, воду, — и Соня стояла на коленях перед унитазом, с мокрым лицом, с дрожащими руками, с привкусом желчи во рту, и чувствовала одно:

Облегчение.

Чистота. Пустота. Контроль.

Я снова чиста. Я снова в порядке. Этого не было. Ничего не было.

Она смыла. Почистила зубы — тщательно, два раза, до онемения дёсен. Умылась. Посмотрела в зеркало: красные глаза, лопнувшие капилляры на скулах — крошечные красные точки, почти незаметные, но она видела. Всегда видела.

Соня никому не говорила. Но Соня понимала — давно, может, с первого курса, может, с пятнадцати лет — что она больна. Что это не диета, не контроль, не дисциплина. Что это — болезнь. С названием. С диагнозом. С прогнозом.

Булимия. Нервная булимия. Циклы голодания, срывов и очищения. Как маятник, который невозможно остановить.

Но остановить — значит потерять контроль. А потерять контроль — значит потерять всё.

Она выпрямилась. Вытерла лицо. Нанесла консилер на красные точки — лёгкими, точными движениями, как грим перед спектаклем. Никто не увидит. Никто не узнает.

Сегодня вторая смена. Пары были хорошие.

Нет — пары были прекрасные. Впервые за пять лет Софья Журавлева шла по коридорам академии и ловила на себе взгляды — не оценивающие, не завистливые, а восхищённые. Шёпот за спиной — «это она», «тридцать два фуэте», «ты видела её Одиллию?». Елена Павловна на утреннем классе поставила её первой в центр — молча, одним жестом, как ставят ферзя на доску. Маша с третьего курса подошла после урока и сказала: «Жур, ты реально монстр, без обид». Даже девочки из кордебалета, которые обычно смотрели на неё с той смесью уважения и зависти, которая отравляет любую женскую компанию, — сегодня улыбались. Искренне. Или почти искренне.

Дебют. Мой дебют. Я сделала это.

И какой ценой. Пустой желудок. Лопнувшие капилляры. Колени на кафельном полу.

Заткнись.

Соня выходила после последней пары — уставшая, с гудящими мышцами, с тем приятным ощущением выполненного долга, которое было единственной наградой, которую она себе позволяла — когда на парковку академиивъехала машина.

Чёрная. Тонированная. Тяжёлая.

BMW X5. Номера — РР666Х.

Мир остановился.

Дождь шёл — мелкий, нудный, бесконечный, — и капли стучали по крыше машины, по асфальту, по капюшону куртки Сони, и она стояла на ступенях академии, и смотрела, как BMW X5 — тот самый, тот чёртов BMW X5, который три дня назад окатил её грязной водой с головы до ног — медленно подъезжает к группе парней у дальнего края парковки.

Сука. Сука. Это был ты.

Водительская дверь открылась. И из-за руля — из-за руля, не с пассажирского, не из-за заднего стекла — вылез Данил Ковалёв.

Длинный. Чёрный. Как тень, которую отбрасывает нечто невидимое.

Чёрная куртка — кожаная, короткая, с поднятым воротником. Чёрные джинсы. Тяжёлые ботинки, которые ударили в мокрый асфальт с тем звуком, от которого у Сони что-то дёрнулось в груди — как от первого такта оркестра перед выходом на сцену. Он двигался — через парковку, сквозь дождь — с той ленивой, хищной грацией, которая не нуждалась в скорости. Мир ждал его, а не наоборот.

Он поднял голову. Посмотрел через тридцать метров мокрого асфальта — прямо на неё. И поднёс два пальца к виску — указательный и средний, сложенные вместе — и отсалютовал. Коротко. Лениво. С той усмешкой одним уголком рта, от которой у Сони сводило скулы — то ли от злости, то ли от чего-то другого, чему она отказывалась давать имя.

Ты. Ты окатил меня грязью. Ты знал, что я иду. Ты видел меня на тротуаре. И ты вдавил педаль в пол.

Зачем? Зачем ему это? Он мог проехать мимо. Мог не заметить.

Данил отвернулся — так же легко, как поворачивался — и направился к группе парней. Соня видела, как те подобрались — мгновенно, как по команде, — спины выпрямились, улыбки исчезли, руки убрались из карманов. Один из них — невысокий, в спортивной куртке, с бледным, рыхлым лицом — отступил на полшага. Данил подошёл к нему вплотную — и что-то сказал. Тихо. Одними губами. И бледный парень стал белым.

Конфликт. Там конфликт. Он пришёл к кому-то. Пришёл разбираться. Сюда. В мою академию. В моё место.

Он вторгается. Он вторгается в каждое пространство, которое принадлежит тебе. Вечеринка. Спектакль. Тротуар. Парковка. Везде — он.

Соня стояла на ступенях, мокрая от дождя, с гудящими от усталости ногами, и смотрела — не отрываясь, не мигая, тем ястребиным, немигающим взглядом, который был её фирменным знаком — на Данила Ковалёва, который стоял на парковке её академии и ломал чью-то жизнь так же буднично, как другие пьют утренний кофе.

— Софа!

Голос — знакомый, громкий, радостный — ударил сбоку. Соня вздрогнула, оторвала взгляд от парковки и повернулась.

Вова. Вовка Лисицын — её партнёр по pas de deux, высокий, жилистый, с вечной улыбкой до ушей и энергией золотистого ретривера. Двадцать один год, третий курс, из тех парней, которые в балете оказываются не потому что мечтали, а потому что мама отвела в пять лет, — но оказавшись, влюбились по уши. Светлые волосы — мокрые от дождя, растрёпанные. Карие глаза — тёплые, без дна, без подвоха. Широкие плечи, длинные руки, лицо — открытое, симметричное, из тех, которые нравятся всем и никого не пугают.

Безопасный. Добрый. Предсказуемый.

Полная противоположность.

Вовка подлетел к ней — и не успела Соня открыть рот, не успела поднять руку, не успела отступить — его ладони обхватили её лицо, горячие, мокрые, настойчивые — и его губы впечатались в её.

Поцелуй был — наглый. Дерзкий. Мокрый от дождя и бесцеремонный, как всё, что делал Вовка, — без спроса, без предупреждения, без прелюдий. Его рот — горячий, с привкусом мятной жвачки — прижался к её сжатым губам, и его руки — длинные, танцовщицкие — притянули её ближе, и Соня на секунду — на одну ничтожную секунду — почувствовала его тело: твёрдое, тёплое, живое, абсолютно безопасное.

А потом она оттолкнула его. Двумя руками. В грудь. Резко, как отталкивают что-то горящее.

— Ты совсем конченный? — голос Сони — низкий, хриплый, опасный. Тот самый, которым она говорила «иди к чёрту» человеку с пистолетом у виска.

Вовка не смутился. Он засмеялся — широко, открыто, обезоруживающе, откинув голову назад — и его смех был таким другим. Таким человеческим. Без хищности, без подтекста, без голода.

— Софа, у тебя нет парня, — он сказал это нарочно громко. Нарочно — так, чтобы слышали все вокруг: девочки, выходящие после пар, парни из младших курсов, преподаватели, задерживающиеся у входа. Он говорил на публику — как говорят актёры, привыкшие к сцене.

— Вова, — Соня стиснула зубы так, что челюсть свело. — Есть.

— Да ладно, врёшь! — Вовка расплылся в ухмылке, скрестив руки на груди. — Ну и где он?

Что я делаю. Что я делаю. Зачем. Это глупо. Это опасно. Это...

Но рот — предательский, неконтролируемый рот — уже открылся. И слова вылетели раньше, чем разум успел их перехватить. Как тело вылетает в прыжок раньше, чем голова решает прыгать.

— Да вон он, — Соня подняла руку и указала — через парковку, через тридцать метров дождя и мокрого асфальта — на Данила Ковалёва, который стоял у своей BMW X5, нависая над бледным парнем в спортивной куртке. — Уже как три недели безумной любви, ты только не говори никому.

Секунда тишины.

Вовка проследил за её рукой. Его улыбка не исчезла — но изменилась. Как будто кто-то медленно повернул регулятор яркости вниз.

— Охереть, — он произнёс это тихо. Тихо — для Вовки, который обычно не умел говорить тише стадиона. — Ты и Коваль. Это ж надо.

Он знает. Он знает, кто это. Все знают. Все, кроме меня, которая узнала его имя от перепуганной Светки.

— А что, он плохой такой? — Соня спросила это небрежно. Слишком небрежно. С той нарочитой лёгкостью, за которой она прятала настоящие вопросы — как прятала пустые банки энергетиков на дне рюкзака.

Вовка перестал улыбаться.

Полностью.

Его лицо — открытое, солнечное, созданное для смеха — стало серьёзным. Непривычно серьёзным. Как лицо человека, который вдруг вспомнил, что мир — не только репетиции, и поклоны, и аплодисменты.

— Сонь, — он понизил голос. Шагнул ближе. Дождь стучал по его куртке, по её капюшону, по ступеням академии — и в этом стуке его слова звучали глухо, как из-под воды. — Выбери лоха какого-нибудь. Но не его.

Пауза.

— Серьёзно, Жур. Не его.

В его глазах — карих, тёплых, обычно смеющихся — было что-то, чего Соня никогда раньше не видела. Не зависть. Не ревность. Страх. Тот же страх, который она видела в глазах Светки на вечеринке, когда та узнала имя мотоциклиста.

Все его боятся. Все. Кроме меня. Или — я тоже боюсь. Просто не умею показывать.

— Спасибо за заботу, Лисицын, — Соня отступила на шаг. Голос — сталь. Лицо — маска. — Разберусь.

Вовка смотрел на неё — долго, с тем выражением, которое бывает у людей, когда они понимают, что сказали всё, что могли, и этого недостаточно. Потом кивнул. Молча. И отступил.

Соня повернулась — чтобы уйти, чтобы наконец прекратить этот спектакль, который она же и разыграла — и её взгляд, как стрелка компаса, метнулся к парковке.

Данил Ковалёв смотрел на неё.

Не на бледного парня, которого он только что терроризировал. Не на свою машину. Не на дождь. На неё.

И то, что Соня увидела в его глазах — через тридцать метров, через пелену дождя, через все барьеры, которые должны были защищать её от этого взгляда — заставило её позвоночник окаменеть.

Злость.

Не лёгкое раздражение. Не холодное недовольство. Ярость. Тёмная, тягучая, обжигающая — как расплавленный металл, который ещё не вылился из формы, но уже раскалён добела. Его челюсть была сжата — так, что мышца под скулой ходила ходуном. Его глаза — те самые тёмно-карие, с янтарным отливом, с хищным разрезом — горели. Не тем голодным, заинтересованным огнём, который она видела на дорожке. Другим. Опасным.

Он видел. Он видел, как Вовка меня поцеловал.

Почему он злится? Какое ему дело? Мы — никто друг другу. Он — убийца. Я — балерина. Между нами — пистолет без патронов и средний палец.

Но он злится. Чертовски злится.

Данил не двинулся. Не подошёл. Не крикнул. Он просто стоял у своей BMW X5 — чёрный силуэт на фоне серого неба — и смотрел на неё так, как смотрят на вещь, которую кто-то посмел тронуть без спроса.

Он считает тебя своей. После одной встречи. После незаряженного пистолета и «бу». Он решил, что ты — его территория.

Я ничья территория.

Соня отвела взгляд первой. Развернулась. Спина — прямая, как на сцене. Шаг — ровный, размеренный, без суеты. Она спустилась по ступеням академии и пошла прочь — в дождь, в серость, в мокрый осенний город, который давил на плечи, как потолок, медленно опускающийся вниз.

Не оборачивайся. Не оборачивайся. Не давай ему этого.

Она не обернулась.

Москва тонула в сумерках. Дождь перешёл в морось — мелкую, невесомую, которая не падала, а висела в воздухе, как туман, пропитывая всё: куртку, волосы, кожу. Фонари горели жёлтым — тусклым, болезненным — и их свет ложился на мокрый асфальт масляными пятнами.

Соня шла пешком. Она всегда ходила пешком после пар — две остановки, пятнадцать минут, чтобы остыть, чтобы переключиться, чтобы вернуть тело из режима «танцовщица» в режим «человек». Сегодня — особенно. Сегодня ей нужен был воздух. Холодный, мокрый, обжигающий лёгкие — чтобы вымыть из головы его взгляд.

Злость в его глазах. Тёмная. Собственническая. Как будто я что-то украла. Как будто я ему должна.

Ты ему ничего не должна. Ты его не знаешь. Ты...

Ты указала на него пальцем. При всех. И сказала, что ты с ним.

Шутка. Это была шутка.

Только вот Вовка не смеялся.

Улица была пустой — или почти пустой. Редкие прохожие — зонты, опущенные головы, быстрый шаг — проплывали мимо, как тени на экране. Соня шла — руки в карманах куртки, голова опущена, наушники в ушах, но музыку она не включила. Слушала — город. Дождь. Шорох шин по мокрому асфальту. Своё дыхание.

И шаги.

Не свои.

Сначала — как шум. Как часть города, как фон, как ещё один прохожий за спиной. Но Соня — тело, натренированное чувствовать пространство вокруг себя, считывать дистанцию до партнёра с точностью до сантиметра — почувствовала раньше, чем осознала: шаги за ней шли в её ритме. Она ускорялась — они ускорялись. Она замедлялась — они замедлялись. Не отставая. Не приближаясь. На фиксированной дистанции — метров десять, может, двенадцать.

Параноик. Ты параноик. Это просто человек, которому по пути.

Оглянись.

Нет. Не оглядывайся. Не показывай, что заметила.

Она свернула — раньше, чем обычно, — на боковую улочку, узкую, с выщербленным асфальтом и облупившимися фасадами. Проверка. Если это случайный прохожий — он пойдёт прямо.

Шаги свернули за ней.

Сердце — вверх. В горло. В виски. Кровь — шумит, гудит, бьётся в ушах, заглушая дождь, заглушая город, заглушая всё, кроме одного:

Кто-то идёт за тобой.

Соня ускорила шаг. Не побежала — нет, бежать значит показать страх, а страх — это кровь в воде для акулы — но шла быстрее, на пределе того, что ещё выглядело как «человек торопится домой». Впереди — переулок. Узкий, тёмный, с гаражами по одной стороне и глухой стеной пятиэтажки по другой. Проходной — она знала, он выходил на параллельную улицу, к остановке, к людям.

Она нырнула в переулок.

И не успела сделать трёх шагов.

Рука — тяжёлая, горячая даже через ткань куртки — схватила её за плечо. Рывок. Мир перевернулся — спина ударилась о стену, мокрый кирпич впечатался между лопаток, и перед глазами — чёрное, близкое, огромное.

Данил Ковалёв.

Он стоял перед ней — нет, над ней, нависал, как тень, как стена, как обвал — и его тело заблокировало весь переулок. Одна рука — на стене, у её головы, костяшки — белые, с подсохшей коркой — чужой? своей? — крови. Вторая — на её плече, прижимая к стене, не больно, но неумолимо. Его лицо — в сантиметрах от её лица. Его дыхание — горячее, рваное, злое — касалось её щеки, её губ, её ресниц.

И запах — Black Afgano. Дым. Смола. Опиум. Тот запах, который вламывался в сознание и не оставлял места ни для чего другого.

— Куда ты собралась, журавлик? — голос. Низкий. Хриплый. С той бархатной, обманчивой мягкостью, за которой пряталось лезвие.

Соня не успела ответить. Не успела вдохнуть. Не успела даже испугаться — по-настоящему, осознанно — потому что в следующую секунду его губы оказались на её шее.

Нет — не губы. Язык. Горячий. Мокрый. Медленный. Он прошёлся по её коже — от ключицы вверх, по сухожилию, к точке за ухом — оставляя влажный, обжигающий след. Как клеймо. Как метка.

Соня захныкала.

Звук вырвался сам — тонкий, жалкий, детский, — звук, которого она никогда в жизни не издавала, ни на сцене, ни за кулисами, ни в пустом репетиционном зале. Звук — испуга, шока и чего-то ещё, чего-то, что её тело знало, а разум — отказывался признавать.

— Пожалуйста, не надо... — шёпот. Сорванный. Беспомощный. Её руки — те самые руки, которые три дня назад показывали ему средний палец, которые сегодня утром вызывали рвоту, которые вчера выполняли тридцать два фуэте — упёрлись в его грудь. Слабо. Бесполезно. Как ладони ребёнка на стене тюрьмы.

Данил замер. Его язык остановился — на полпути, на точке пульса под её ухом, где кожа была такой тонкой, что он наверняка чувствовал, как колотится её сердце. Двести ударов в минуту. Может, больше.

— Эй, журавль, — его голос — тихий, с ноткой чего-то, похожего на раздражённую нежность. — Расслабься.

— Отойди, — её голос окреп. На полтона. На один жалкий полтон — но это было всё, что у неё было.

Тишина. Одна секунда. Две.

И Данил отступил. На шаг. Только на один — недостаточно, чтобы она могла пройти, но достаточно, чтобы его тело перестало придавливать её к стене.

И тогда Соня увидела его лицо.

Усмешка. Но не та — не та волчья, голодная, которую она видела раньше. Другая. Злая. Кривая. С ядом. С презрением — настоящим, густым, физически ощутимым презрением, от которого хотелось провалиться сквозь мокрый асфальт.

— Так я и думал, — сказал Данил. Тихо. Медленно. Каждое слово — как плевок. — Дешёвая шалава. Набивающая себе цену.

Мир остановился.

Слова — как пощёчина. Нет — хуже пощёчины. Пощёчина — это боль, это злость, это реакция. А это — это было как нож, вошедший между рёбер так аккуратно, что ты не сразу понимаешь, что умираешь.

— Что?.. — голос Сони. Тихий. Пустой. Как голос человека, которому только что сообщили диагноз — не рак, а хуже, что-то, от чего нет лечения. Она окаменела — каждая мышца, каждое сухожилие, каждый нерв в теле застыл, как в стоп-кадре.

Данил наклонился к ней — снова, близко, так близко, что его губы почти касались её уха, и его дыхание обожгло кожу:

— Трахайся дальше со своими балерунами, если их здоровьем не дорожишь.

Угроза. Прямая. Чёткая. Без метафор. Без игры. Если ты будешь с кем-то — этот кто-то пострадает. Я решаю. Я владею. Ты — моя территория.

Он думает, что я с Вовкой. Он видел поцелуй. Он поверил. Он...

Ярость — тёмная, раскалённая, та самая, которую она годами вбивала в паркет репетиционного зала — поднялась из-под диафрагмы, как лава. Из-под шока, из-под страха, из-под унижения — как росток через асфальт.

— Да что ты несёшь?! — Соня завизжала. Не тихо. Не сдержанно. В полный голос — голос, которым она кричала вслед BMW X5 на мокром тротуаре, голос, которого боялись первокурсницы, когда она разносила их за криво выполненную комбинацию. — Ты совсем ебанутый?! Какая шалава?! Ты что...

Данил не ответил.

Он сплюнул. Себе под ноги — нет, ей. К её кедам. Густо, зло, демонстративно — как плюют на что-то мерзкое, на что-то, что вызывает физическое отвращение. Плевок упал на мокрый асфальт в сантиметре от её ботинка — и в этом жесте было больше презрения, чем в тысяче слов.

Как будто она — самое грязное существо на земле. Как будто он — он, убийца, бандит, человек с чужой кровью на костяшках — был чище неё.

А потом он развернулся. И ушёл.

Без слов. Без взгляда назад. Без той финальной усмешки, которая обычно была его подписью. Просто — тёмный силуэт, удаляющийся по переулку, поглощаемый моросью и сумерками. Его шаги — тяжёлые, ритмичные, уверенные — становились тише и тише, пока не растворились в шуме дождя.

Соня стояла у стены. Спина — прижата к мокрому кирпичу. Ноги — ватные. Руки — безвольно висят вдоль тела. На шее — горело. Там, где его язык оставил влажный след — горело, как ожог, как клеймо, которое выжгли и бросили.

Дешёвая шалава. Набивающая себе цену.

Он сказал это. Он. Мне. Мне — которая ни разу в жизни не целовалась по-настоящему. Мне — которая отталкивает каждого, кто приближается. Мне — которая живёт как монахиня, как робот, как...

Слёзы. Горячие. Злые. Они потекли — молча, без рыданий, просто две дорожки по щекам, смешиваясь с дождём, с моросью, со всей этой мокрой, грязной Москвой.

Я не шалава. Я не...

А почему тебя волнует, что он думает? Почему тебе больно? Он — никто. Бандит. Убийца. Тебе должно быть плевать.

Мне плевать.

Тогда почему ты плачешь?

Следующий день — как предыдущий.

Кофе. Станок. Plié, tendu, rond de jambe. Пот. Боль. Контроль. Контроль. Контроль.

Вовка был на утренней паре — улыбался, как обычно, махал рукой через зал. Соня кивнула ему — коротко, холодно — и отвернулась. Он не подошёл. Может, почувствовал. Может, просто был занят.

Выбери лоха какого-нибудь. Но не его.

День прошёл.

Следующий — тоже.

И следующий.

И ещё один. И ещё.

Неделя.

Вовка не пришёл на вторничный класс. Соня заметила — не сразу, только когда Елена Павловна раздражённо бросила: «Где Лисицын? Кто будет партнёрить Журавлёву?»

Никто не знал.

В среду — тоже не пришёл. Девочки шептались: может, заболел. Может, семейные. Его телефон не отвечал — Сонянабрала один раз, второй, третий. Гудки уходили в пустоту.

В четверг она написала ему — короткое, сухое: «Лисицын, ты где? У нас репетиция». Сообщение доставлено. Не прочитано.

В пятницу Елена Павловна вызвала Соню после урока. Лицо педагога — серое, жёсткое, с глубокой складкой между бровей.

— Лисицын написал заявление. Академический отпуск по семейным обстоятельствам. Я поставлю тебе Дениса. Будете работать с понедельника.

Академический отпуск. Семейные обстоятельства.

Ложь. Какие семейные обстоятельства? У Вовки мать в Питере, отец в Краснодаре, он живёт в общаге и тренируется шесть дней в неделю. Какие обстоятельства.

«Трахайся дальше со своими балерунами, если их здоровьем не дорожишь».

Холод. Не снаружи — изнутри. Ледяной, проникающий, тот холод, который бывает, когда ты понимаешь что-то — что-то страшное, что-то необратимое — и не можешь ни доказать, ни опровергнуть, ни даже произнести вслух.

Вовка. Добрый Вовка. С его глупой улыбкой и мятной жвачкой.

Он что-то с ним сделал. Или он просто напугал его. Или...

Я указала на Данила. Я сказала, что он мой парень. Вовка поцеловал меня. При всех. Данил видел.

И Вовка исчез.

Софья стояла в пустом репетиционном зале — одна, перед зеркалом, в котором отражалась маленькая бледная фигура в чёрном трико — и её руки дрожали. Не от усталости. Не от голода. От осознания.

Я сделала это. Я — своей дурацкой шуткой, своим языком, своей гордостью — навредила человеку. Живому, доброму, безобидному человеку. Который просто хотел меня поцеловать.

Ты не знаешь наверняка. Может, совпадение. Может, действительно семейные...

Нет. Нет. Ты знаешь. Ты знаешь — потому что ты видела его глаза на парковке. Ту ярость. Тот собственнический огонь. Ты видела кровь на его костяшках. Ты стояла под дулом его пистолета.

Зеркало смотрело на неё — холодное, равнодушное, бесконечно честное. В нём отражалась девушка девятнадцати лет: сто пятьдесят семь сантиметров, сорок три килограмма, лопнувшие капилляры на скулах, тёмные круги под глазами, выступающие ключицы, рёбра, проступающие сквозь тонкую ткань трико. Девушка, которая контролировала каждую калорию, каждое движение, каждую эмоцию — и умудрилась потерять контроль над единственным, над чем терять его было нельзя.

Над своим языком.

Temps lié. Связанное время.

Ты связана с ним. Хочешь ты этого или нет. И Вовка — первая цена, которую ты заплатила.

Сколько ещё будет?

Зеркало не ответило. Зеркала никогда не отвечают. Они только показывают — безжалостно, беспощадно — то, что есть. А то, что есть — это маленькая, костлявая, больная девочка, которая играла с волком. И волк — принял правила игры.

За окнами академии шёл дождь. Октябрь набирал силу — холодный, мокрый, безжалостный. Листья умирали на деревьях — рыжие, бурые, чёрные — и падали на асфальт, и их давили колёса машин, превращая в грязную кашу.

Где-то в Москве — может, за стеной, может, за километр — ехал чёрный BMW X5 с номерами РР666Х. И где-то в Москве— может, в больнице, может, в поезде, уносящемся прочь — был Вовка Лисицын. Добрый Вовка. С его мятной жвачкой и солнечной улыбкой.

Которого больше нет.