Анатомия доверия

Алина сидела в кресле, а её щека будто превратилась в чужую: тяжёлую, ватную, непослушную. Но страх никуда не делся — он только притаился, ожидая, когда Артур Эдуардович снова возьмёт в руки инструмент.

— Анестезия подействовала, — сухо констатировал врач, слегка постукивая по зубу специальным зондом. — Вы ничего не чувствуете?

Алина помотала головой, но тут же поняла, что этого мало.

— Н-нет...  — пролепетала она, стараясь не смотреть на поднос с инструментами.

—  Этого достаточно, — кивнул Артур Эдуардович, не тратя слов на похвалу, будто «достаточно» и было высшей оценкой. — Сейчас я приступаю к вскрытию полости и удалению нерва. Процедура неприятная по ощущениям, но боли быть не должно. Ваша задача — лежать неподвижно. Любое движение может привести к ошибке. А ошибки я не допускаю, и вам их допускать не позволю. Ясно?

— Ясно, — шёпотом повторила Алина, вцепляясь пальцами в подлокотники так, что побелели костяшки.

Он включил бормашину . Тот самый визг, которого она боялась больше смерти, пронзил пространство. Высокочастотный, сверлящий мозг, входящий прямо в височные кости. Алина вздрогнула всем телом, ремни кресла едва не лопнули.

Артур свободной рукой нажал кнопку на панели управления. Звук изменился. Визг исчез, остался лишь низкий, утробный гул работающего механизма.

— Наконечник пьезоэлектрический, — пояснил он, склоняясь над ней. От него пахло кофе и стерильностью. — Режет ультразвуковым лезвием. Скрежета металла по кости нет. Только вибрация. Представь, что это массаж лица очень злого косметолога.

Бор коснулся зуба. Алина зажмурилась, ожидая взрыва боли, но анестезия уже начала действовать, да и скрежета действительно не было. Было ощущение странного покалывания, вибрации, проходящей сквозь корень в череп.

— Держите рот открытым шире, — его голос звучал спокойно, будто он обсуждал расписание, а не сверлил зуб. — Так. Ещё немного. Да, вот так. Теперь не двигайтесь ни на миллиметр.

Алина почувствовала странное, неприятное давление внутри зуба, будто что-то протискивалось сквозь узкие каналы. Её передёрнуло.

— Замрите, — голос врача стал жёстче, как удар хлыста. — Я чувствую, как вы напрягаетесь. Если будете дёргаться, я остановлюсь, и мы начнём заново, когда вы успокоитесь. Но время идёт, и я не намерен тратить его на борьбу с вашим страхом. Вы со мной или нет?

— Я с вами... я стараюсь... простите, — прошептала Алина, чувствуя, как по виску скатывается капля пота.

— Тогда продолжайте смотреть на меня и дышите. Медленно. Вдох. Выдох. Ещё раз.

Она попыталась. Получалось рвано, но хоть что-то. Артур Эдуардович тем временем работал: его движения были точными, экономными, без единого лишнего жеста. Он что-то промывал, отсасывал слюну, снова возвращался к бормашине.

— Почти готово, — сообщил он наконец, отключая инструмент. Звук стих, и в наступившей тишине стало слышно, как бешено стучит сердце Алины. — Теперь нужно прочистить и расширить каналы. Это займёт ещё немного времени. Будет ощущение давления, возможно, лёгкого распирания. Это нормально. Если почувствуете резкую боль — скажите сразу. Но не паникуйте раньше времени: дискомфорт — это не боль. Различайте.

Алина снова кивнула, уже не пытаясь ничего сказать. Слова застряли где-то в горле, перекрытые страхом.

Артур Эдуардович взял другой инструмент — тонкий, блестящий, пугающе острый на вид.

— Сейчас я буду работать файлами, — спокойно пояснил он, будто читал лекцию студентам, а не успокаивал трясущуюся девушку. — Это необходимо, чтобы удалить остатки нерва и подготовить каналы к пломбированию. Вы ничего не почувствуете, кроме давления. Но если вдруг станет некомфортно — один кивок, и я остановлюсь. Но только один кивок. Не дёргайтесь, не закрывайте рот, не пытайтесь что-то сказать. Просто кивните. Договорились?

— Договорились, — еле слышно выдохнула Алина.

Он снова склонился, и процедура продолжилась. На этот раз не было воя бормашины — только странные, тягучие ощущения внутри зуба, будто кто-то осторожно проталкивал что-то по узким ходам. Алина вздрагивала каждый раз, когда чувствовала новый толчок, но усилием воли заставляла себя не дёргаться. Она смотрела на Артура Эдуардовича, на его неподвижное, собранное лицо, и эта холодная уверенность, пусть и без капли нежности, странным образом держала её на месте.

— Почти половина работы сделана. Сейчас промою каналы антисептиком и поставлю временную пломбу. Потом нужно будет прийти ещё раз для окончательного пломбирования.

Алина хотела бы почувствовать облегчение, но страх всё ещё сидел внутри, тяжёлый и липкий.

— А это... это всё? — прошептала она, боясь, что он сейчас скажет «нет» и снова возьмёт инструмент.

— На сегодня — да, — сухо ответил Артур Эдуардович, накладывая материал. — Но не расслабляйтесь. Анестезия скоро начнёт отходить, и может появиться ноющая боль. Это нормально, но если станет резко хуже — звоните в клинику. Номер есть на вашей карте.

Он закончил, аккуратно протёр край зуба, проверил прикус маленьким зеркальцем.

— Всё. Можете закрыть рот. Но не кусайте на эту сторону. И никаких горячих и холодных напитков сегодня. 

— Хорошо — пробормотала Алина, пытаясь привыкнуть к ощущению ваты во рту и к тому, что кошмар, кажется, действительно закончился.

— И ещё одно, — Артур Эдуардович снял перчатки, бросил их в контейнер и посмотрел на неё строго.

 — В следующий раз не тяните. Чем раньше приходите, тем меньше приходится делать. Страх не лечится обезболивающим. Лечится только зуб. Запомните это.

Алина кивнула, не зная, что ответить. Она чувствовала себя опустошённой, выжатой, но в груди теплилось странное чувство — не то чтобы гордости, но какого-то тихого удовлетворения: она выдержала. И всё это время рядом был человек, который не сюсюкал, не жалел, а просто делал свою работу — жёстко, уверенно, не давая ей шанса сбежать.