"СЕМЬ КРУГОВ АДА"

***

Он умер в среду, в половине одиннадцатого вечера, в забегаловке на окраине города, которая называлась "Уют" — хотя ничего уютного в ней не было. Столы липкие от пролитого пива и жира, пластиковые скатерти в пятнах, запах дешевого фритюра, смешанный с запахом хлора из туалета. Алексей сидел в углу, как всегда, спиной к стене, лицом к выходу. Привычка, выработанная годами. Когда ты крупный мужчина с вечно виноватым выражением лица, люди либо боятся тебя, либо хотят использовать. Лучше видеть, кто входит.

Перед ним стояла тарелка с жареной картошкой, тремя котлетами, горой салата, политого майонезом, и куском хлеба, который он уже успел намазать маслом. Рядом — стакан колы и маленькая рюмка водки, которую он заказал для храбрости. Хотя какой храбрости? Просто чтобы заглушить голос в голове. Тот самый голос, который шептал: «Ты никчемный. Ты не справишься. Ты не нужен никому. Ешь, хотя бы это у тебя получается».

Он ел. Жадно, торопливо, проглатывая куски почти не жуя. Соль обжигала потрескавшиеся губы, жир стекал по подбородку, и он вытирал его тыльной стороной ладони, пачкая рукав дешевой куртки. Вокруг него сидели другие люди — водители дальнобойщики, продавщицы из соседнего ларька, мужик с грязными ногтями, который пил пиво и смотрел в одну точку. Они не смотрели на Алексея. Никто никогда не смотрел на Алексея. Он был тем человеком, которого замечают только тогда, когда он занимает слишком много места.

Он думал о матери. Мысль пришла внезапно, как всегда, без предупреждения. Мать, которая умерла пять лет назад от рака, но перед смертью успела сказать ему: «Ты мое наказание, Леша. Я родила тебя, чтобы искупить свои грехи, но ты стал только хуже». Он помнил, как стоял у ее больничной койки, держа в руках пакет с апельсинами, которые она не могла есть. Она смотрела на него с такой ненавистью, с такой бесконечной усталостью, что ему захотелось провалиться сквозь пол. Он не ответил. Он никогда не отвечал. Просто стоял и сглатывал ком в горле, чувствуя, как внутри разрастается пустота, которую он пытался заполнить едой, алкоголем, бесконечными сериалами, работой — чем угодно, лишь бы не чувствовать.

Он откусил еще кусок. Мясо было жестким, пережаренным, но он почти не чувствовал вкуса. Только текстуру. Только процесс. Жевать, глотать, жевать, глотать — механическое действие, которое отключало мысли. Он был мастером этого: отключать себя. Есть, пока не заболит живот. Пить, пока не перестанешь понимать, где ты. Смотреть в экран, пока глаза не начнут слезиться.

«Ты даже не попытался», — голос матери. Она всегда так говорила. Даже когда он приносил ей пятерки в школе, даже когда работал на двух работах, чтобы оплатить ее лечение. «Ты не стараешься, Леша. Ты просто делаешь вид».

Он отодвинул тарелку. Внезапно стало трудно дышать. Горло сжалось, как будто кто-то сдавил его изнутри. Он попытался кашлянуть, но воздух не проходил. Кусок мяса застрял в пищеводе — большой, твердый, неподатливый. Алексей схватился за горло, пытаясь протолкнуть его вниз. Стакан с колой опрокинулся, темная жидкость растеклась по столу, смешиваясь с жиром и майонезом.

Официантка — молодая девушка с усталыми глазами — обернулась на звук. Она посмотрела на Алексея, на его красное лицо, на судорожные движения рук, и на секунду замерла. Потом отвела взгляд. Он видел это выражение. «Не хочу ввязываться».

Алексей встал, опрокинув стул. Воздух не шел. Он чувствовал панику — холодную, липкую, которая заливала его изнутри. Он попытался сделать шаг к стойке, но ноги подкосились. Мир вокруг начал расплываться. Цвета смешивались, звуки становились глухими, как будто он уходил под воду.

«Ну вот, даже поесть нормально не дали».

Это была его последняя мысль. В ней не было страха. Не было боли. Только глухое, равнодушное раздражение, как будто жизнь в очередной раз обманула его ожидания. Он упал лицом в тарелку, и масло потекло по его щеке, смешиваясь со слюной и слезами, которых он не замечал.

***

Она умерла в субботу, в три часа дня, в прямом эфире перед ста тысячами зрителей.

Марина стояла на балконе своей квартиры на двенадцатом этаже. На ней было короткое платье, слишком яркое для осеннего дня, и туфли на шпильках, которые она купила на последние деньги. Ее волосы были уложены идеальными локонами — она потратила на это три часа. Макияж — профессиональный, с затемнением в уголках глаз, чтобы казаться старше, серьезнее. Она улыбалась в телефон, держа его на вытянутой руке, и говорила в микрофон:

— Девочки, вы такие классные! Спасибо за донаты! Сегодня мы будем обсуждать тему, которую вы просили: как пережить измену и стать сильнее. Я знаю, о чем говорю, потому что я прошла через это...

На самом деле она никогда не проходила через измену. Она была изменой. Она спала с женатыми мужчинами, потому что так чувствовала себя нужной, желанной, лучше. Она брала от них подарки, деньги, внимание, а потом бросала их, чтобы они вернулись к своим женам с чувством вины. Это была игра, в которой она всегда выигрывала.

— Видите это кольцо? — она поднесла руку к камере. Кольцо было фальшивым, но на видео это было не разглядеть. — Это мне подарил мой бывший, когда просил прощения. Я его не простила. И вы не прощайте.

Стрим был в разгаре. Зрители писали в чате: «Ты богиня!», «Научи нас быть такими же сильными!», «Марина, ты лучшая!». Она читала комментарии и чувствовала, как внутри разливается тепло. Они видели ее. Они ее замечали. Она не была той невидимой девочкой из школы, которую никто не звал на вечеринки. Она стала той, кого все хотят. Она стала значимой.

Она перешагнула через перила балкона. Это был ее коронный трюк — она часто делала так для фото, сидя на краю, свесив ноги вниз. Это придавало кадру опасность, драматизм. Подписчики писали: «Осторожнее!», «Ты сумасшедшая!», и от этого по коже бежали мурашки. Она любила этот страх. Любила чувствовать себя живой.

— А теперь, девочки, — она повернулась к камере, делая шаг назад. — Секрет счастливой жизни: не зависеть ни от кого. Ни от мужчин, ни от подруг, ни от...

Каблук поскользнулся на мокром бетоне. Дождь прошел два часа назад, но балкон еще не высох. Марина взмахнула руками, пытаясь ухватиться за перила, но телефон выскользнул из пальцев и полетел вниз. Она услышала, как он стукнулся о козырек подъезда, как разбился экран.

И только тогда она поняла, что теряет равновесие. Что ее ноги оторвались от балкона, что тело наклонилось вперед, за пределы ограждения, в пустоту.

Время замедлилось. Марина увидела небо — серое, осеннее, низкое. Увидела огни города, которые вспыхнули где-то вдалеке. Увидела окна соседнего дома — кто-то стоял у стекла и смотрел на нее с ужасом. Она хотела закричать, но воздух выбило из легких, и единственное, что она смогла сделать, — это выдохнуть.

«Нелепо», — пронеслось в голове. «Я умираю из-за туфель. Я купила их на распродаже».

В последний момент, перед тем как сознание погасло, она вспомнила лицо своей лучшей подруги, Нади. Надя была обычной. Надя работала в школе, носила удобные туфли без каблуков, пила чай с мужем по вечерам и смотрела сериалы. Надя была счастлива, а Марина — никогда. Она завидовала Наде с такой силой, с такой острой, режущей болью, что иногда не могла спать по ночам. Она ненавидела Надю. И любила. Потому что Надя была единственной, кто знал ее настоящую — ту девочку, которая боялась темноты и плакала, когда ее не приглашали на дни рождения.

Марина ударилась о землю. Тело сломалось, как кукла, которую слишком сильно сжали в руках. В последний миг она услышала свой телефон — он все еще работал, хотя экран был разбит вдребезги. Из динамика доносился голос зрителя: «Это спецэффекты? Она шутит?».

Она улыбнулась. И умерла.

***

Он умер в пятницу, в полночь, в самый разгар.

Олег не помнил, как звали ту женщину. Она была блондинкой, или брюнеткой — какая разница. Главное, что она хотела его. Он всегда знал, когда его хотят: по взгляду, по наклону головы, по тому, как она играла с волосами, слушая его рассказы о работе в рекламном агентстве. Ее звали неважно. Она была для него еще одним пунктом в списке, еще одним подтверждением того, что он существует, что он желанен.

Квартира была чужой, с чужими запахами, чужими фотографиями на стенах. На тумбочке стояла рамка, в которой улыбалась женщина с ребенком. Олег не смотрел на нее. Он отворачивался всегда, когда видел такие вещи, потому что они напоминали ему о том, чего он не имел.

— Ты такой... — прошептала она, и он не расслышал окончания фразы. Он целовал ее шею, плечи, грудь, думая о другом. О работе. О том, как провести презентацию в понедельник. О том, что его бывшая, та самая, которую он бросил десять лет назад, сейчас, наверное, спит рядом с мужем.

Он не любил женщин. Он любил их внимание. Он любил чувство, когда они смотрели на него с восхищением, когда их дыхание учащалось, когда они стонали его имя. Каждый раз он чувствовал себя на вершине мира, но только на мгновение. А потом пустота возвращалась, больше, чернее, чем прежде.

— Да, — выдохнула она. — Да, Олег, да...

Он сжал ее сильнее, пытаясь удержать момент, растянуть его, заморозить. Вдруг он почувствовал острую боль в груди. Сначала он подумал, что это просто судорога — такое бывало, когда он слишком сильно напрягался. Но боль не проходила. Она нарастала, расползалась по левому плечу, отдавала в челюсть, в спину. Ему стало трудно дышать.

— Что-то не так, — прохрипел он. — Что-то...

Женщина отстранилась. В ее глазах мелькнул испуг, потом раздражение. Она не хотела ввязываться в неприятности. Они никогда не хотели.

— Олег? — спросила она. — Ты шутишь?

Он попытался ответить, но слова застряли в горле. Он скатился с кровати, ударился головой о тумбочку, опрокинул рамку. Стекло разбилось, и осколки впились в его ладонь, когда он попытался ухватиться за что-то, чтобы не упасть. Женщина смотрела на него, закутавшись в простыню, и молчала.

— Вызови... — прохрипел он. — Вызови скорую.

Она не двигалась. Она просто смотрела на его тело, скорченное на полу, на его лицо, посиневшее от недостатка кислорода, и молчала. Ее взгляд был ледяным. Она смотрела на него так, как он сам смотрел на тех, кто больше не мог дать ему того, что он хотел.

— Я не хочу проблем, — сказала она наконец. — У меня муж, Олег. Если вызовут полицию...

Он хотел закричать, но сердце сжалось в последний раз, мощно, болезненно, как будто хотело выпрыгнуть из грудной клетки. Он умер с открытыми глазами, глядя в потолок. Женщина постояла рядом еще минуту, потом медленно оделась, взяла сумочку и вышла, даже не обернувшись. Она не вызвала скорую. Она ушла, оставив его одного, как он всегда оставлял других.

Олег умер в тот момент, когда понял, что ни одна женщина в мире не будет с ним, если ему нечего им дать.

***

Она умерла в воскресенье, на рассвете, в своей машине.

Дарина ехала по трассе, возвращаясь из города, где навещала свою мать. Поездка была долгой, утомительной, и весь путь она думала о том, что ей нужно сделать: завтра на работу, нужно проверить отчеты, позвонить клиенту, купить корм для кота. Она думала, думала, думала, пока голова не начала гудеть, а глаза — слипаться.

В машине играла тихая музыка. Старый джаз, который она включала, когда хотела успокоиться. Она любила этот голос, хриплый, низкий, который обещал что-то хорошее, что-то теплое. Она выключила кондиционер и открыла окно, чтобы ветер освежил лицо. Но это не помогало.

«Просто закрою глаза на минуту», — подумала она. «На одну минуту. Дорога прямая, никого нет».

Она всегда так делала. На работе она откладывала дела на потом, в отношениях — избегала серьезных разговоров, в жизни — делала вид, что ничего страшного не происходит. Ее мать звонила ей каждый день, но Дарина почти не брала трубку. Она говорила себе: «Позвоню завтра». И завтра наступало, и она снова откладывала. Она жила в убежище, которое построила из тишины и одиночества, и ей было там хорошо.

Она не хотела чувствовать боль. Она не хотела испытывать страх, гнев, отчаяние. Она хотела покоя. Теплого, мягкого, убаюкивающего покоя, который она так долго искала. Она думала: «Если я просто ничего не буду делать, если я буду ждать, то все решится само собой». И они решались. Но не в ее пользу.

Машина начала вилять. Дарина открыла глаза — поздно. Она увидела бетонный столб, стремительно приближающийся к капоту. У нее не было времени закричать, не было времени даже ужаснуться. Она просто сжала руки на руле и зажмурилась.

Удар. Звук ломающегося металла. Стекло разлетелось вдребезги, и осколки вонзились в лицо, в руки, в грудь. Она почувствовала резкую боль, но только на мгновение. Потом боль ушла. Все ушло.

Машина остановилась, вмятая в столб. На обочине никого не было. Времени — шесть утра, воскресенье. Никто не видел, как она погибла. Она умерла так же, как жила: тихо, незаметно, никого не потревожив.

Перед самой смертью она услышала голос. Свой собственный голос, который шептал: «Ты могла бы бороться. Ты могла бы закричать, вывернуть руль, попытаться что-то сделать. Но ты просто закрыла глаза».

Она хотела ответить, но слова застряли в горле. Она умерла с мыслью о том, что у нее не было сил даже на то, чтобы испугаться.

***

Он умер во вторник, в переулке, в грязи.

Богдан стоял над телом своего брата и сжимал в руках пистолет. Вокруг — звуки сирены, крики, топот. Он только что убил человека, который был ему ближе всех на свете. Брат предал его, продал их общую семью, сдал полиции, а потом сбежал, оставив Богдана отбывать срок. Десять лет он ждал этого момента. Десять лет он мечтал о том, как встретится с ним и спросит: «Почему?».

И вот он встретился. И брат не ответил. Он просто усмехнулся и сказал: «Ты слабак, Богдан. Ты всегда был слабаком. Ты даже отца защитить не смог».

Богдан выстрелил. Два раза в грудь, один в голову. Брат упал в лужу, его лицо было искажено гримасой ужаса — той самой гримасой, которую Богдан ждал все эти годы. И в этот момент он понял: он не чувствует ничего. Ни облегчения, ни радости, ни даже удовлетворения. Только пустоту. Такую же, как в тюремной камере, только больше.

Он выбежал из подвала, где они встретились, и побежал по темным улицам. Он не знал, куда бежать. Полиция была рядом, сирены звучали где-то впереди. Он свернул в переулок, споткнулся о мусорный бак и упал в грязь.

Внезапно он увидел ребенка. Мальчик лет семи стоял у стены, прижавшись к ней, и смотрел на него огромными глазами. В его руках был мяч. Он был в школьной форме, с портфелем на плече, и он просто шел домой, но оказался не в том месте, не в то время.

— Уходи, — прохрипел Богдан. — Быстро.

Мальчик не двигался. Он смотрел на пистолет, на кровь на руках Богдана, на его лицо, и молчал.

— Я сказал, убирайся!

— Ты убил его? — спросил мальчик. — Ты убил моего папу?

Богдан замер. Только сейчас он понял, что этот ребенок — сын его брата. Его племянник. Тот самый мальчик, которого брат родил, пока Богдан сидел в тюрьме. Тот самый, о котором он не хотел знать, потому что это значило бы признать, что у его брата есть жизнь, есть семья, есть то, чего у Богдана никогда не было.

— Уходи, — повторил он, но голос дрогнул.

Мальчик подошел ближе. Он смотрел на Богдана не со страхом, а с любопытством. В его глазах не было ненависти. Только вопрос: «Зачем?».

Богдан понял, что мог бы убить и его. Мог бы выстрелить и не оставить свидетелей. Это было бы логично. Это было бы правильно. Но он не мог поднять пистолет. Руки тряслись, сердце колотилось так, что он слышал его в ушах.

— Я не хотел, — прошептал он.

Мальчик не ответил. Он развернулся и побежал. Богдан смотрел ему вслед, и в тот момент он понял, что только что совершил самую большую ошибку в своей жизни. Он оставил свидетеля. Он оставил мальчика, который когда-нибудь вырастет и придет за ним.

Он услышал шаги сзади. Полиция. Голоса: «Стой, руки вверх!». Богдан хотел поднять руки, но пистолет все еще был зажат в пальцах. Он не мог его отпустить. Он не мог его выбросить. Он был его частью.

Выстрел. Короткий, резкий. Богдан почувствовал удар в спину — сильный, как удар кувалдой. Он упал лицом вниз, в грязь, и понял, что умирает. В последний миг он увидел лицо мальчика — он стоял в конце переулка и смотрел на него. Богдан попытался улыбнуться, но вышла только гримаса боли.

«Прости», — хотел сказать он, но не успел. Сознание погасло, как выключатель.

***

Он умер в понедельник, в своем кабинете, на пятьдесят пятом этаже.

Павел смотрел на экран компьютера и считал убытки. Они были огромными. Биржа рухнула, как карточный домик, и все, что он строил двадцать лет — компания, состояние, репутация — исчезло за один день. Он не мог этого принять. Он не мог поверить в то, что его деньги, его власть, его жизнь могла так легко рассыпаться в прах.

Он ударил кулаком по столу, опрокинул кофе. Жидкость разлилась по бумагам, по клавиатуре, но он не обратил на это внимания. Он смотрел на цифры — красные, отрицательные, жирным шрифтом, как приговор.

— Это невозможно, — прошептал он. — Это не может быть правдой.

Рядом сидел его помощник, молодой парень с испуганными глазами. Он боялся Павла. Все его боялись. Но сейчас Павел не был страшным. Он был жалким. Он сжимал виски, раскачиваясь вперед-назад, и повторял: «Это не может быть правдой».

— Сэр, — тихо сказал помощник. — Может быть, вам нужно отдохнуть? Мы попробуем решить это завтра.

— Завтра? — Павел поднял голову. Его глаза были красными, воспаленными. — Завтра я буду банкротом. Ты понимаешь, что такое банкротство? Это конец. Все кончено.

Он встал и подошел к окну. За стеклом простирался город — его город. Он построил его. Он создал эти небоскребы, эти дороги, эту жизнь. В каждом здании были его деньги. На каждом углу — его люди. Он был королем. И теперь его королевство рушилось.

— У меня есть сын, — сказал он внезапно. — Ты знаешь? Он не разговаривает со мной. Пять лет. Пять лет он не берет трубку. Я дал ему все — образование, деньги, связи. А он... он назвал меня монстром.

Помощник молчал. Он не знал, что сказать. Ему было все равно. Павел знал это. Всем было все равно. Важны были только деньги. И теперь, когда их не стало, он был никем.

Он почувствовал боль в груди. Сначала слабую, едва заметную. Потом она нарастала, становилась острее, как нож, который вонзали в сердце. Он попытался сделать шаг, но ноги подкосились. Он упал на колени, хватая ртом воздух.

— Скорую! — закричал помощник. — Кто-нибудь, вызовите скорую!

Но было поздно. Павел уже не слышал его. Он видел только цифры — красные, жирные, плавающие перед глазами. Он считал их, как молитву. Пять миллионов, десять, пятьдесят, сто. Он считал убытки, пока сердце не остановилось. Он умер, глядя на экран, в котором отражалась его пустая комната, и думал о сыне.

«Я дал тебе все», — было его последней мыслью. «Почему ты не хочешь меня знать?».

***

Она умерла в воскресенье, в небе, на высоте десять тысяч метров.

Алена сидела в кресле первого класса, попивая шампанское, и смотрела на облака. Рядом сидел ее телохранитель — огромный мужчина с каменным лицом, который не говорил ни слова, если к нему не обращались. Она предпочитала таких. Они не отвлекали. Они просто делали свою работу и исчезали, как тени.

Она летела на конференцию, где должна была выступить с ключевой речью. Тема: «Как стать лидером в мире хаоса». Она писала эту речь сама, каждое слово выверяла и перепроверяла, потому что никто не мог сделать это лучше. Она была лучшей. Она всегда была лучшей.

— Когда мы приземлимся? — спросила она стюардессу.

— Через два часа, мисс.

Алена кивнула и снова посмотрела в окно. Облака были белыми, пушистыми, как вата. Ей казалось, что она летит в раю. Возможно, так и есть. Возможно, она уже умерла и попала в рай, а этот полет — просто переход.

Она рассмеялась собственной мысли. Она не верила в загробную жизнь. Она верила только в себя. В свой ум, свою интуицию, свою способность добиваться всего, чего она хочет. Она была тем человеком, который не проигрывал. И не собирался проигрывать.

Внезапно самолет тряхнуло. Сначала слабо, потом сильнее. Стаканы с водой опрокинулись, люди в салоне закричали. Алена сжала подлокотники и взглянула на телохранителя.

— Что это?

Он не ответил. Он смотрел на иллюминатор, и его лицо было бледнее, чем обычно. Алена проследила за его взглядом и увидела, что один из двигателей горит. Яркое оранжевое пламя лизало крыло, оставляя черный дымный след.

— Этого не может быть, — сказала она. — Это не может случиться со мной.

Самолет накренился. Алена почувствовала, как ее тело прижало к креслу. Она попыталась встать, но ремень безопасности держал ее крепко. Голос из динамика: «Приготовьтесь к экстренной посадке». Она слышала этот голос, но не верила ему. Не могла поверить. Она же Алена. Она же особенная. Она не может умереть в самолете, как обычный человек.

— Я не хочу умирать, — прошептала она. — Я еще не все сделала. У меня есть планы. У меня есть цели. Я не...

Самолет начал падать. Не плавно, не красиво, как в кино. Он падал быстро, камнем, с воем двигателей и криками пассажиров. Алена смотрела в иллюминатор и видела, как земля приближается. Зеленые поля, реки, дороги — все стремительно росло, заполняло собой пространство, как будто хочет проглотить ее.

Она закрыла глаза и сжала кулаки.

«Это не я виновата, — была ее последняя мысль. — Это пилот идиот».

Она не чувствовала удара. Она просто исчезла. Как будто ее никогда не было. Как будто она была сном, который кто-то увидел и забыл.

***

Они открыли глаза одновременно.

Семь человек, семь разных смертей, семь разных жизней. Они сидели в темном зале, на холодном каменном полу, и смотрели друг на друга с непониманием, с ужасом, с надеждой.

Алексей первым поднял голову. Он ощупал свое тело — оно было целым. Он провел рукой по горлу — там не было раны. Он дышал. Он был жив. Он сел и огляделся.

Зал был огромным. Высоченные своды уходили в темноту, теряясь где-то в бесконечности. Стены были серыми, гладкими, как мрамор, но без единой трещины. Вместо света — тусклое свечение, источник которого невозможно было определить. Оно лилось отовсюду и ниоткуда, как предрассветные сумерки.

— Где мы? — спросил Алексей. Его голос звучал глухо, как будто он говорил в пустую бочку.

Рядом с ним сидела Марина. Она смотрела на свои руки, на свои ноги, на платье, которое было целым и невредимым. Она провела пальцами по лицу — макияж исчез, но кожа была гладкой. Она попыталась улыбнуться и почувствовала, что мышцы слушаются.

— Я... я не понимаю, — сказала она. — Я упала. Я разбилась. Как я здесь?

— Ты не разбилась, — раздался голос сбоку. — Ты умерла. Мы все умерли.

Это был Олег. Он сидел, обхватив колени руками, и смотрел в пол. Его лицо было бледным, глаза красными. Он выглядел так, как будто только что проснулся после долгого сна. Или после долгого кошмара.

— Откуда ты знаешь? — спросила Дарина. Она сидела у стены, поджав ноги, и смотрела на остальных с испугом. Ее голос дрожал. — Откуда ты знаешь, что мы умерли?

Олег поднял голову. Он посмотрел на нее, и в его взгляде было что-то древнее, что-то, что не вязалось с его молодым лицом.

— Потому что я помню. Я помню, как она ушла. Как оставила меня умирать на полу. Я помню, как сердце остановилось. Я был мертв.

Тишина повисла в зале. Семь человек сидели на холодном камне и пытались осознать, что они мертвы. Что их жизни закончились. Что они попали куда-то, где нет ни бога, ни дьявола, только этот странный, пустой зал.

— Этого не может быть, — сказала Алена. Она встала. Ее голос был твердым, властным, как будто она все еще была боссом, а они — ее подчиненными. — Я не могла умереть. У меня были планы. Конференция. Речь. Меня ждут люди. Это ошибка.

— Ты разбилась в самолете, — сказал Богдан. Он сидел в углу, скрестив ноги, и смотрел на всех с подозрением. Его руки были сжаты в кулаки. — Я видел, как ты умирала. Ты пыталась ухватиться за кресло, но не смогла. Ты боялась. Ты кричала.

Алена замерла. Она смотрела на Богдана, и в ее глазах вспыхнула ярость.

— Ты не мог этого видеть, — прошипела она. — Ты был мертв. Ты...

— Я видел все, — перебил он. — Мы все видели. Мы были здесь, в этом зале, когда вы умирали. Мы смотрели на вас. На всех.

— Что? — Павел поднял голову. Он сидел, сжимая виски, и его лицо было искажено гримасой боли. — Мы все видели друг друга?

— Да, — сказал Богдан. — Я видел, как ты хватал воздух в своем кабинете. Как считал цифры. Как упал на колени. Твоя смерть была долгой и мучительной.

Павел побледнел еще сильнее. Он хотел что-то сказать, но не смог. Вместо этого он просто отвернулся и уставился в стену, как будто надеялся, что она исчезнет.

— Это безумие, — прошептала Дарина. — Все это безумие. Мы должны проснуться. Мы должны...

— Мы не проснемся, — сказал Алексей. Он встал на ноги и подошел к центру зала. — Мы здесь. И мы не знаем, что делать. Так что давайте думать.

Он был крупным, неуклюжим, но в его голосе была уверенность, которой не было у остальных. Он не знал, откуда она взялась. Возможно, от осознания того, что он уже мертв, и ему нечего терять.

— Ты прав, — сказала Алена. Она подошла к нему. — Мы должны выяснить, где мы. Кто-то должен знать, как отсюда выйти.

— А если выхода нет? — спросил Олег. Он все еще сидел на полу, обхватив колени. — А если мы просто застряли здесь навсегда?

— Тогда мы найдем способ сделать это место обитаемым, — сказал Павел. Он встал, отряхнул свой дорогой костюм. — Я не сдавался при жизни. Не собираюсь сдаваться после смерти.

— Смерти нет, — раздался голос.

Он исходил ото всех и ниоткуда. Он был громким, но не резким. Спокойным, но не безразличным. Он звучал в головах, в груди, в самом воздухе, как будто кто-то включил голос Вселенной.

Семь человек замерли. Они повернули головы в разные стороны, пытаясь найти источник звука. Но его не было. Только эхо, которое отражалось от стен и возвращалось к ним многоголосием.

— Кто здесь? — крикнул Богдан. — Покажись!

— Я здесь, — сказал голос. — Я всегда был здесь. Я вас ждал.

Из темноты, из самого дальнего угла зала, появилась фигура. Она шла медленно, не спеша, как будто прогуливалась в парке. Когда она приблизилась, они увидели его — человека. Высокого, худого, с длинными руками и пальцами, которые казались слишком тонкими для его тела. Он был одет в черное — длинное пальто, брюки, ботинки. Но самое странное было в его лице.

У него не было глаз. Вернее, глаза были, но они были полностью белыми. Без зрачков, без радужки. Две белые пустоты, которые смотрели на них с нечеловеческим спокойствием.

— Кто ты? — спросила Марина. Ее голос дрожал, но она пыталась держаться. — Где мы?

— Меня называют по-разному, — ответил он. Его голос был тихим, мелодичным, как звук виолончели. — Проводник. Смотритель. Хранитель. Вы можете называть меня как угодно. Мне все равно.

— Ад? — спросил Алексей. — Это ад?

Проводник улыбнулся. Это была странная улыбка — его губы растянулись, но глаза остались неподвижными, пустыми.

— Вы думаете, что попали в ад, — сказал он. — Вы ошибаетесь. Вы думаете, что мертвы. Вы тоже ошибаетесь. Смерть — это не конец. Это всего лишь переход. И вы не в аду. Вы на границе. Между тем, что было, и тем, что может быть.

— Что это значит? — спросила Алена. — Мы можем вернуться?

— Один из вас может вернуться, — сказал Проводник. — Но не просто так. Вы должны пройти путь. Семь кругов. Каждый круг — испытание. Если вы пройдете его, вы искупите свою вину. Если провалитесь — вы умрете по-настоящему. Навсегда.

— Семь кругов? — переспросил Богдан. — Что за круги?

— Семь смертных грехов, — ответил Проводник. — Но не так, как вы думаете. Это не наказание за ваши проступки. Это возможность увидеть себя настоящего. Понять, почему вы стали теми, кем стали. Освободиться от того, что тяготило вас при жизни.

— Я не хочу освобождаться, — сказала Дарина. — Я хочу домой. Я хочу проснуться.

— Ты не сможешь проснуться, — сказал Проводник. — Не пока не пройдешь свой круг. Твой грех — Лень. Ты избегала жизни, потому что боялась боли. Ты пряталась в тишине, в сне, в пустоте. Ты должна научиться чувствовать. Даже если это больно.

Дарина закрыла лицо руками. Она не хотела слушать. Она не хотела понимать. Она хотела провалиться сквозь пол, исчезнуть, стать невидимой. Но она была здесь, и она была видима.

— А мой грех? — спросил Олег. — Похоть?

— Ты думаешь, что грешил телом, — сказал Проводник. — Но на самом деле ты грешил душой. Ты искал любовь, но боялся ее. Ты бежал от близости, потому что боялся, что тебя отвергнут. Ты должен научиться любить. По-настоящему. И отпустить.

Олег опустил голову. Он не знал, что сказать. Проводник говорил правду. Он всегда говорил правду. Это было видно по его голосу — в нем не было лжи. Только абсолютная, холодная истина.

— И что дальше? — спросила Алена. — Мы просто должны идти? Верить тебе?

— Ты не должна верить мне, — сказал Проводник. — Ты должна верить себе. Ты — Гордыня. Ты думала, что ты лучше всех. Что мир вращается вокруг тебя. Ты должна научиться быть частью мира. Не его центром. Его частью.

Алена хотела возразить, но слова застряли в горле. Она ненавидела, когда кто-то указывал ей на недостатки. Но сейчас она не могла спорить. Потому что Проводник был прав. Она знала это.

— А я? — спросил Богдан. — Что я должен сделать?

— Ты — Гнев, — сказал Проводник. — Ты умеешь только разрушать. Ты думаешь, что месть — это справедливость. Ты должен научиться прощать. Себя. Своих врагов. Тех, кто причинил тебе боль.

Богдан сжал кулаки. В его груди закипела ярость — та самая ярость, которая сжигала его при жизни. Он хотел наброситься на Проводника, разорвать его, доказать, что он не слабак, что он не простит никого. Но прежде чем он успел сделать шаг, его тело пронзила острая боль. Он упал на колени, хватая воздух ртом.

— Не пытайся, — сказал Проводник. — Здесь сила не работает. Только истина. Только понимание.

— Но как же мы узнаем, что мы прошли круг? — спросил Павел. — Что мы должны делать?

— Ты узнаешь, — ответил Проводник. — В каждом круге тебе откроется твой грех. Твоя истина. Ты должен будешь принять ее. Если ты сможешь — дверь откроется. Если нет — ты останешься в круге навсегда. Или умрешь окончательно.

Павел кивнул. Он понял. Он не боялся испытаний. Он был бизнесменом. Он привык к вызовам. Но в глубине души он знал, что этот вызов будет самым сложным в его жизни. Потому что ему придется бороться не с конкурентами, а с самим собой.

— И последний вопрос, — сказал Алексей. — Почему мы? Почему именно нас выбрали?

Проводник посмотрел на него. В его пустых глазах мелькнуло что-то — может быть, уважение, может быть, сочувствие.

— Потому что вы могли бы изменить мир, — сказал он. — Но вы выбрали свои грехи. Вы выбрали страдания. Вы выбрали быть слабыми. И теперь у вас есть шанс стать сильными. Но только один из вас получит этот шанс полностью. Остальные... останутся здесь. Навсегда.

Он поднял руку. Семь дверей появились из ниоткуда — массивные, темные, с разными текстурами. Одна была из мяса, вторая из зеркал, третья из золота, четвертая из льда, пятая из ржавого металла, шестая из стекла, седьмая из угля.

— Выбирайте, — сказал Проводник. — Каждая дверь ведет в ваш круг. И помните: в каждом круге вы умрете снова, если не справитесь. В каждом круге вы потеряете часть себя. Но в конце, если вы пройдете путь до конца, вы обретете все. Или ничего.

Семь человек стояли перед семью дверями. Они не знали, куда идти. Они не знали, что ждет их за порогом. Они знали только одно: они мертвы. И это только начало.

— Не бойтесь, — сказал Проводник. — Бой — это тоже часть пути. Вы уже мертвы. Что может быть хуже?

— Ничего, — прошептал Алексей. — Ничего не может быть хуже.

Он шагнул к двери из мяса. Она была теплой, пульсирующей, как живое тело. Он коснулся ее рукой, и она открылась.

— Удачи, — сказал Проводник. — Вы все будете нуждаться в ней.

Алексей вошел в дверь. За ней была темнота. И голос, который звал его по имени.

Он сделал шаг вперед. И дверь закрылась за ним.

Остальные стояли в зале и смотрели, как их спутники исчезают в дверях, которые соответствовали их грехам. Богдан — в дверь из ржавого металла. Марина — в дверь из зеркал. Олег — в дверь из золота. Дарина — в дверь из стекла. Павел — в дверь из льда. Алена — в дверь из угля.

Они уходили поодиночке, уносимые в свои личные ады, в свои собственные кошмары. Они не знали, увидят ли они друг друга снова. Они не знали, кто из них пройдет испытание. Они не знали, что ждет их в конце.

Но они знали одно: они не сдадутся. Они будут бороться. До последнего вздоха. До последнего удара сердца.