Неважно || Турбо

Сигнал поступил ближе к одиннадцати часам вечера, когда Константин Гром почти закончил разбирать старые дела из архива и допивал остывший горький кофе, оставляющий кислое послевкусие на языке. Федор Прокопенко в этот момент дописывал рапорт об очередном задержании подростков, которые решили, что устроить драку на детской площадке самое то посреди бела дня. Молоденький лейтенант влетел в кабинет майора без стука с бледным лицом и испуганными бегающими глазами.

— Товарищ майор, — голос сбивчивый, срывающийся с легкой дрожью — Там только сообщение поступило от окодовцев. Там на Жилплощадке...

— Что там? — глухо бросил Гром, поднимая глаза на парня

— Трупы. Много трупов. Смирнов уже там.

Федор и Константин переглянулись на несколько секунд. Во взглядах были знакомая тяжесть и понимание. Они понимали, что их там ждет.

Микрорайон Жилплощадки был далеко не самым благополучным. Пятиэтажные обшарпанные панельки тесно ютились рядом друг с другом. Во дворах скрипящие ржавые качели, стаи больших и вездесущих бродячих собак. Почти в каждом дворе были свои маленькие конторки, которые сбились в одну большую бригаду «Жилка». И неясно было кто хлеще жилковские или хадишевские.

Погода была паршивой. Снег, начавшийся еще днем, из больших мокрых хлопьев превратился в ледяную крупу, которая резала лицо и превращалась в грязь под ногами. Казань спала тревожным сном, и никакие иконы и молитвы старшего поколения не внушали спокойствия. У одного из подъездов стояло несколько милицейских бобиков желтого цвета с синей полосой и несколько катафалков. Несколько фигур в форме и форменных шинелях курили у машин, стоя ровно под уличным фонарем. Они о чем-то тихо шептались. Смирнов стоял у подъезда под козырьком. Он курил, смотря в одну точку перед собой. Под глазами легли глубокие тени, на лице ни грамма привычной бравады и усмешки. Юрий был глубоко в себе, словно побывал в Аду вернулся обратно и его кинули в новый Ад. Сигарета подрагивала в пальцах. Константин осмотрелся и двинулся к подъезду, поправляя ворот кожаной курки больше по привычке, нежели от необходимости.

— Гром, — коротко кивнули сослуживцы — Федя.

— Здарова, мужики. — в ответ кивнул тот, наспех обмениваясь короткими рукопожатиями, взгляд был прикован к подъезду

Гром подошел ближе.

— Давно ты тут? — спросил он у Смирнова

— Минут двадцать. — хрипловато ответил Юра, затушив докуренную сигарету о кирпичную стену и сбросив ее в урну

Движение было резковатым, дерганным. Это не ушло от глаз Кости. В движениях Смирнова не было той обычной ловкой грации.

— Успел осмотреться, пока ждал вас. Там плохо. Очень плохо.

— Где? — резковато спросил Прокопенко, хмурясь

— В квартире на втором этаже. Там, — начал было мужчина, но махнул рукой — Сами надо видеть, Анубис поразвлекся...

Константин не стал дослушивать. Он быстрым шагом зашел в подъезд, где пахло морозом с улиц и угольной гарью с котельных. Воняло махоркой и чем-то гнилостно-сладким, хорошо знакомым до омерзения. Стены давно облупились и требовали новой покраски, бетонные ступеньки неровные и разбитые, деревянные перила покрылись трещинами. Под ребрами с каждой ступенькой холодила пустота. Гром хорошо знал это чувство. Внутри всегда становилось холодно и пусто, когда он заходил на территорию преступлений. Тогда в нем и просыпались особая жестокость, вспыльчивость и пугающий цинизм. Без этого нельзя было в его работе. Если каждый раз все пропускать через себя, то он бы сошел с ума еще на первых годах работы. Прокопенко и Смирнов поднимались следом почти беззвучно.

На втором этаже было еще несколько ментов. Один опрашивал соседей по лестничной площадке, другой пытался разогнать зевак, которые вышли в халатах и тапочках поглазеть на очередной ужас.

— Сюда нельзя! — перед майором выступила фигура паренька в идеально выглаженной новенькой форме

Высокий и щупленький с острым носом, тонкими поджатыми губами и большими карими глазами. Парнишка, светлый еще новобранец, впервые увидевший насколько служба бывает страшной в своей жестокости.

— Свои. — отрезал Гром, показывая ксиву парню

Тот на секунду опустил пристыженный взгляд в грязный бетонный пол и что-то пробормотал себе под нос, делая шаг в сторону.

— Иди, перекури, — похлопал того по плечу Федя — Проветри голову, приди немного в себя. — в голосе послышалась доля мягкости и сочувствия

Тот лишь пару раз наспех кивнул и спустился по лестнице почти бегом.

В квартире затхлый смрад давно непроветриваемой квартиры. Запах перегара смешивался с тем знакомым запахом, который оставался только после Анубиса. Но был еще и запах тяжелой химии, который перебивался солено-металлической вонью. На пороге оперативники столкнулись с двумя катафальщиками. Они несли носилки с телом, накрытым простыней. Константин мельком бросил взгляд на носилки, и его дыхание почти оборвалось, а ужас липкий прошелся по всем позвонкам. Из-под простыни виднелась рыжеволосая макушка. Несколько длинных рыжей прядей, слипшихся от крови, свисали с носилки.

— Стоять. — глухим и чуть севшим голосом отчеканил мужчина

Катафальщики остановились, смотря на Грома. Их лица не выражали ничего, не было ни ужаса, ни скорби, лишь спокойствие и усталость из-за позднего выезда. Такие люди давно перестали реагировать на смерть, она шла рядом с ними рука об руку. Константин отбросил ткань, сжимая зубы. На носилках тело молодой девушки, почти девочки. Фиолетовые сети вен проступали на висках, кожа сине-серая. Разбитые губы с запекшиеся кровью. На шее глубокая борозда от веревки и следы крупных пальцев. На острых выступающих ключицах следы ожогов от сигарет. Гематомы на теле горели и расплывались по коже, как акварель по бумаге. Гром вернул простынь на место, провел ладонью по лицу, пытаясь стереть с мыслей наихудшие мысли, которые успели появиться в его голове.

— Что с ней? — обратился уже к судмедэксперту он

Женщина лет сорока пяти в вязаном темном свитере под форменным кителем и форменной юбке ниже колен, посмотрела на Константина пристально. После ответила с долей хладнокровия.

— Повреждение мягких тканей, изнасилование, перелом шеи и вследствие кровоизлияния в мозг. Ее сначала несколько часов подряд избивали и насиловали, а потом убили. То ли намеренно, то ли не рассчитали. Этого мы уже не узнаем, — она усмехнулась без веселья, покосившись в проход в гостиную — Там еще хлеще. — она сделала паузу, задумываясь, а после продолжила — Я в какой-то степени даже благодарна Анубису, такие твари не должны жить и гнить на нарах за наш счет.

— Закон равен для всех. — со сталью ответил Константин

— Когда ты сама мать девочки-подростка тебе плевать на закон. — парировала женщина, скрещивая руки на груди — Вы, Константин, должны меня понять, у Вас же, проде как, тоже есть дочка.

Гром ничего не ответил, лишь сжал челюсть и бросил тяжелый предупреждающий взгляд на судебного медика.

Константин прошел вглубь по коридору. Квартира напоминала поле боя. В гостиной лежали тела. Двое. Пятеро. Девятеро. Битые бутылки. Стекла хрустели под подошвой тяжелых ботинок. Брызги крови на шифоньере, полу, окнах, даже на потолке. На журнальном столике пыльные разводы чего-то белого и ядовитого, перевернутая пепельница с разбросанными окурками и следами спрессованного пепла. На диване один из убитых — или то, что осталось от него. Щека с левой стороны была срезана, обнажая кость и зубы. Глаза выколоты, из глазниц текли кровавые дорожки густой крови. Развороченная грудная клетка. Гром узнал его. Олег Трубачев, по кличке Труба — один из авторитетов «Жилки». Другие выглядели не лучше. Лежали в неестественных позах, будто до последнего боролись за жизнь и пытались сбежать любыми путями. На лицах застыл самый настоящий ужас. Они были еще мальчишками, ровесниками собственных детей Грома.

И снова никаких зацепок. Снова гора изуродованных трупов и море крови. Анубис не просто убивал. Он играл с законом. Он утверждал свою власть. Показывал свою безнаказанность. Заставлял группировки шептаться и начинать переживать за свою сохранность, а оперов ломать головы и злиться еще больше. И ход с «Жилкой» был хитрым. Он не вырезал всю бригаду, он убрал из множества только девять. Это сулило войну между конфликтующими группировками.

Гром развернулся и вышел из квартиры. Внутри все дрожало, но не от страха, а от ярости. На улице, у подъезда майор остановился. Достал из кармана пачку сигарет, щелкнул пальцами по пачке, выбивая одну. Он зажал сигарету в зубах и чиркнул спичкой, затянулся до легкого чувства онемения и головокружения. Но легче не стало. Он думал о детях. О том, что они снова либо засыпают в квартире одни на полу у дивана в гостиной, пока по телевизору крутится очередной фильм. Либо снова где-то зависают на улицах с Бустером. Константин знал, что его все чаще нет дома, что он нужен детям. Он замечал все. Замечал взгляды Игоря. Вроде бы уже взрослый пацан, стойкий, понимающий, но, сука, иногда он смотрел с такой неприкрытой детской обидой, от которой становилось тошно. Его Игорек настоящий боец, но все равно такой ребенок с его вечно растрепанными волосами, которые он напрочь отказывается отдавать под машинку, и детской глупой улыбкой, когда он по-настоящему чему-то рад. Альвина с ее дерьмовым здоровьем и упертостью вызывала вечную тревогу, как и пустота в глазах. Его Альвишка, которая в шесть лет отказывалась засыпать, пока он не проверит нет ли Бабайки под кроватью и в шкафу. Но и дело он не мог бросить.

Прокопенко вышел через несколько минут. Встал рядом и молча закурил. Между ними больше двадцати лет дружбы. Множество погонь, перестрелок, где они друг друга вытаскивали из-под града пуль. И множество бессонных ночей, когда по одному было слишком тошно и одинокое молчание душило, а совместное молчание давало ощущение поддержки без упреков.

— Ты бы к детям ехал. — без упрека произнес Прокопенко — Игорька проведал с Альвишкой, а то поди опять нихрена ни жрали, ни спали и где-то с Игнатом зависают.

— Я знаю, но Анубис...

— Анубис никуда не сбежит, — перебил Федя — А дети растут без отца при живом отце. Себя вспомни и своего батю. — без обиняков продолжил он

— Дети, — криво усмехнулся Костя с тенью досады — Игорь посмотрел на меня вчера так, что я почувствовал себя последним мудаком на этом свете.

— Ты не мудак, Гром, ты полный придурок. — беззлобно усмехнулся Федор и глянул на друга с теплой усталостью — И тебе нужно больше отдыхать и проводить время с детьми, а то совсем одичал. На допросах лютуешь по-черному. На меня раз ствол направил, не, я тебя простил, но припоминать тебе буду это. — с легкой насмешкой закончил он, слабо по-дружески пихнув Грома в плечо — Поэтому теперь у тебя всегда будет ровно тридцать секунд, чтобы понять и осознать, что ты придурок, который не уважает своих друзей, — Прокопенко достал из внутреннего кармана куртки секундомер и помаячил им перед Костей — Иначе я психану и уйду к Смирнову в напарники.

— К Смирнову? — усмехнулся Константин, покрутив сигарету в пальцах — Да он тебя за неделю в месяц в могилу загонит. Ты ж видел, как он из пистолетов стреляет, по-македонски, блять. Иногда мне кажется, что он сам не понимает куда пули летят.

— Зато со мной не скучно, — по-кошачьи усмехнулся Смирнов, выходя из темного и вонючего подъезда — А с тобой, светыч, только про Анубиса и слышно.

— Вот именно, — поддержал Федя — Ты хоть раз про что-то другое говорил?

— О чем? — Гром устало потер лицо ладонью и затушил сигарету о стену

— Да хотя бы о детях, о жизни. О том, что на душе творится. — пожал плечами Прокопенко

Смирнов стоял напротив и смотрел на своих товарищей. Константин тяжело выдохнул, прикрыв глаза на пару секунд.

— На душе, мужики, полный пиздец. — признался он с трудом

Он не знал, как все рассказать, не потому что не умел, а потому что не знал с чего начать и как это рассказать. Как рассказать, что никак не может отпустить первую любовь, простить вторую любовь за ее слова, за ее уход. Поймут ли они, что чувствует отец, когда видит, что его дети втягиваются в улицу и сомнительные компании. И страшно то, что он никак не может на это повлиять, потому что запреты рождают больше соблазна ввязаться в дерьмо, а сам Гром не может быть вечно рядом с ними. Как рассказать, что его дочь притащила домой раненого группировщика, который, словно насмешкой, оказался сыном его Незабудки. И абсурд был в том, что в тот момент, когда Валера смотрел на него, Гром увидел тень Наденьки. Ее улыбку и смех. У него такие же глаза, как и у матери.

Было желание разыскать Надю, напомнить о себе. Но это было неправильно, это было глупо. Они взрослые люди, со своими семьями. Она уже не его Незабудка, она замужняя женщина, и он не имел права лезть в эту семью, и тем более рушить. Грому оставалось надеяться, что его Наденька счастлива с другим и у нее все хорошо.

***

Альвина из сна выходила постепенно. Сознание возвращалось медленно, почти через силу. Сначала она почувствовала боль в затекшей шее и мышцах. Потом запах чужой квартиры, тепло под щекой и тяжелые руки на шее. Одна из ладоней лежала на ее плече, вторая на голове, чужие пальцы запутались в ее волосах. Гром замерла, впадая на секунды в холодную панику. Она была дезориентирована. Девчонка дернулась, пытаясь встать.

— Не дергайся, — над ней раздался тихий и хриплый голос Турбо — Лежи.

Альвина открыла глаза и медленно перевернулась на спину. Тело еще сонное слушалось плохо. Голова все еще лежала на его бедре. В свете одного тусклого торшера она попыталась вглядеться в его глаза.

— Ты не спишь?

— Заснешь тут с тобой, — фыркнул он чуть насмешливо — Ты во сне ворочаешься.

— Не ворочалась я. — буркнула Альвина

— Ворочаешься, — Валера ухмыльнулся, чуть наклонившись к ее лицу — А еще сопишь и слюни пускаешь.

— Тебе приснилось! — хрипло и возмущенно ответила она, пытаясь сесть

— Мне? — Валера прищурил глаза, расплываясь в большей ухмылке. Его руки снова легли на ее плечи, удерживая на месте — Гром, я сквозь сон чувствовал все твои метания.

Они несколько секунд смотрели друг другу в глаза. И во взглядах обоих не было ни злости, ни подозрений, лишь липкая пелена не сошедшего сна.

— Спи, время еще есть. — выдохнул Турбо, откидываясь на спинку дивана

И Гром, на удивление, не стала пререкаться. Девчонка перевернулась на бок, прижимаясь затылком к его животу и закрыла глаза. Он не убирал своих рук с ее тела, просто держал, ощущая каждый ее вдох. Под ребрами что-то снова начало шевелиться, это было одновременно так приятно и чуждо. Туркин не двигался, желая сохранить этот покой как можно дольше. Ее дыхание было ровным и глубоким, Альвина заснула почти сразу тем темным сном, где было тихо, где не было кричащей и уходящей матери и Анубиса. Рыжие волосы разметались по его штанам и дивану. Турбо пропускал ее мягкие, пахнущие шампунем, немного табаком и холодом улиц, пряди сквозь пальцы, и чувствовал внутри непонятное удовлетворение и забытое спокойствие, когда не нужно никуда бежать и что-то решать. Было странно видеть эту несносную, импульсивную и раздраженную Гром такой уязвимой.

Валера поймал себя на мысли, что засматривается на ее лицо дольше нужного. Он отвел глаза куда-то в сторону. Спящей она казалась слишком уязвимой и хрупкой для мира за окном. Он мог переложить ее, уйти в другое место, но не делал этого. Он себе не признается, но боялся разбудить и сломать этот момент, где она не смотрела на него исподлобья и не капала ядом. Губы чуть приоткрыты, с них срывалось сопение. Непослушная прядь волос у виска упала ей на лицо, лезла в нос. Турбо, сам не понимая зачем, невесомо провел по виску, убирая волосы с лица. Альвина причмокнула губами, морща нос и потерлась носом о его штанину.

— Спи, чудовище рыжее. — тихо буркнул Турбо

Она сейчас не была слабой. Громы, в принципе, слабыми никогда и не бывают. Но эта девчонка была беззащитной. И выглядела она младше своих лет. Глупо ловить себя на мысли, что у нее достаточно миловидные черты лица, когда она не поджимает губы и не сжимает зубы. Даже с этим блядским желтеющим синяком на щеке, который остался после той несчастной стычке. Ее пальцы сжимали ткань штанов, словно она боялась, что он уйдет и оставит ее.

Злость клубилось где-то далеко. Как он, блять, не смог отличить девчонку от пацана, что в первый раз, что во второй? Турбо злился на себя до сих пор. Ударить девчонку западло и не потому, что так нашептали его пацанские понятия, это были личные принципы. Он мог сказать гадкие слова, мог послать, но никогда не ударить девочку. Злость на эту рыжую бестия, на ее выходки. Если бы она тогда не ударила первой, то и он бы ее отпустил. И непонятно было как после всех ее слов, его подозрений она могла к нему так доверчиво жаться.

— И что мне делать с тобой? — почти одними губами прошептал Валера

Конечно же она ничего не ответила, лишь шумно и прерывисто вдохнула сквозь сон, зарываясь носом в его штанину. Турбо закатил глаза без раздражения, он уже смирился со своим положением. Через время нога начала затекать, Валера осторожно попробовал поменять положение, вытянуть ногу, но девчонка что-то хныкнула во сне, сжимая пальцами штаны. Он замер на секунду, посмотрел на нее со смесью недовольства и почти что умиления, что было ему несвойственно.

— Ты даже во сне противная, Гром. — вздохнул он

И ведь даже не покурить, потому что сигареты лежали на кухне, как и пепельница.

Парень не знал сколько прошло времени, но его тоже потянуло в сон, и он позволил себе закрыть глаза и расслабиться. Впервые за долгое время. Почему-то рядом с этой девчонкой было спокойно, с ней было ощущение дома, которого у него и не было, где можно было думать, что будет завтра. Но это не то спокойствие, которое было с Зимой. Вахит лучший друг, брат, пусть и не по крови. С Зимой было все ясно. С ним можно было просто молча курить и идти куда-то. С ним можно было огрызаться и шутить грязно, по-пацански, прописать в фанеру и не держать обиды. А тут все было иначе. Это была девчонка, слишком упрямая и несносная, но она, вроде как, стала своей.

Еще через время дверной замок тихо щелкнул, распахивая дверь и впуская в себя худощавую фигуру. Зима всегда делал все слишком тихо, иногда даже нерасторопно с неприемлемой для улицы ленцой. Он закрыл за собой дверь, кинул парку на крючок, сбросил ботинки с ног и молча прошел в гостиную.

В зале тускло горел торшер, выхватывая некоторые очертания предметов. И на диване две фигуры. Вахит замер в проходе, держа руки в карманах штанов. Усмехнулся уголками губ почти незаметно, и в вечно безразличном взгляде мелькнула озорливая искра. Валера сидел на диване, откинувшись на спинку, одна рука лежала на плече Альвины, слабо сжимая ткань свитера, второй он подпирал голову. И дышали они вместе, в одном ритме. И в этой картине не было неловкости или бури, которая вечно собиралась между этими двумя. Между ними была полная идиллия, словно так и должно все быть.

— Только попробуй. — тихим и чуть хриплым со сна голосом предупредил Турбо, приоткрывая глаза

Их взгляды встретились. Взгляд Валеры тяжёлый и опасный. Взгляд Вахита пронизывающий, полный понимания и беззлобной насмешки.

— Да я ничего. — он пожал плечами

— Вот и иди, — отрезал тот тоном, который не ждал споров

— Я вообще-то... — начал было Зима, усмехаясь

— Зима, блять. — тихо рявкнул Турбо предупреждающе

Гром заворочалась, хмуря брови. Туркин опустил взгляд на девчонку, его вторая рука легла на голову. Пальцы зарылись в пальцы по инерции. Это было что-то новенькое.

Вахит приподнял брови, молча наблюдая за всем этим действом. И в его молчании было намного больше слов. Его глаза большие и темные смотрели чуть исподлобья без осуждения, но легче от этого не становилось. Он не смотрел жестко и темно, как Турбо. В его глазах всегда была ледяная невозмутимость и аналитичность, от которой становилось не по себе, потому что Зима умел смотреть внутрь. И он не лез в душу разговорами, он и так видел все детали. И сейчас он видел, что его лучший друг, вечно вспыльчивый и жесткий, выглядел удовлетворенно, как бы он это ни старался скрывать и отрицать. И была в нем уязвимость, которую он видел в Туркине от силы пару раз.

— А я вообще ничего, я вообще чайник пошел ставить. — произнес он с ленивой усмешкой

— Вот и пиздуй. — буркнул тот

Зималетдинов хмыкнул себе под нос и развернулся, уходя на кухню.

В мыслях было одно — друг влип по полной программе, и вытащить его оттуда уже нельзя, да и Зима бы не стал его оттуда вытаскивать, слишком уж Валерка с этой рыжей бестией хорошо смотрится. И почему-то Зиме хотелось, чтобы у них все получилось. А он просто будет рядом, чтобы эти две бестолочи дел не наворотили на эмоциях. У Валерки к этой девчонке явно дыхание неровное и намерения не просто поиграть и дыру в груди заткнуть, раньше он никого из девчонок не приводил к нему домой, и ни об одной из них так часто не цеплялся, как к Гром.

Их тандем был странным, многие не понимали, как они могли столько лет дружить и не разосраться в пух и перья. Но именно на их противоположностях и честности держалась вся их дружба. Еще в детстве Валерка был легко раздражаемым, колючим, с вечными синяками от драк и злыми глазами, в которых была такая тоска, что ее можно было ложками черпать. И он никогда не жаловался ни на пьющего отца, распускающего руки, ни на боль в теле, ни на недостаток денег, потому что отец опять пропил свою получку, а денег, которые зарабатывала мама, едва хватало на еду, а про школьные экскурсии и новые вещи к новому учебному году можно было молчать. Турбо мог прийти к Зиме посреди ночи, потому что мама в ночную, а видеть и слышать пьяного отца невмоготу, и Вахит всегда впускал друга. Иногда они могли просидеть до самого утра, не сказав ни слова, а они были и не нужны. Они научились понимать друг друга без слов, по взглядам, по движениям — спасибо улице, где каждый звук мог обещать неприятности. Они много дрались вместе. И их били, но каждый раз они поднимались и шли дальше. Иногда Вахит останавливал друга, когда тот перегибал, просто одного короткого и спокойного «Турбо, хватит» хватало, чтобы привести Валерку в чувства. Вахит никогда не спрашивал почему Валера так не хочет домой, но почему туда возвращается и почему уходит. Он знал, что происходит дома у него. Никогда не пытался разговорить, выпотрошить, что на душе, знал, если Турбо захочет — сам все вывалит наружу. Знал, что, когда Валерка был младше, отец мог вышвырнуть его из дома на мороз без куртки. И Валера приходил к Вахиту. И Зима никогда не говорил ему «не вовремя», «не сегодня». Всегда «оставайся, сколько надо».

И сейчас в их тандеме появилась эта странная девчонка, и она его не разрушила. Она словно всегда и была со своими тараканами, грубым языком, пацанскими замашками и свободолюбием. Она ничего не требовала, не пыталась забрать внимание друга на себя, она просто была рядом. И даже злости не было за тот удар в подворотне, просто спокойное принятие того, что это уже произошло. И может быть так и нужно было, чтобы это случилось.

Вахит смотрел в темное окно, слушая как начинает закипать старый чайник со свистком на плите. Из гостиной сначала послышался шорох, а следом непонятный звук и приглушенное девчачье «ай, блять», и только после голос Турбо:

— Гром, блять, ты меня когда-нибудь без челюсти оставишь.

Зима появился тенью в дверном проеме. Альвина на диване, сидящая на диване рядом с Турбо, держащаяся за макушку двумя руками и страдальческим лицом, и Валерка, растирающий подбородок с не менее страдальческим лицом.

— Вас двоих и на пять минут одних нельзя оставить, — в голосе проскользнула издевка — Че, рыжая, опять дерешься?

Альвина метнула взгляд на Зиму, фыркая не находя, что ответить, потому что не знала, как парировать, когда ты подрываешься от кошмара и вместо того, чтобы увидеть спящего брата в кровати напротив, ты сталкиваешься головой с подбородком Туркина, который зачем-то наклонился к ней.

— Подрывается, как в жопу ужаленная. — с болезненной насмешкой ответил Валера

Альвина с максимально оскорбленным видом толкнула парня в плечо, на что он только усмехнулся и посмотрел на нее с теплом, что не ушло от глаз Вахита.

— Ясно все с вами, — отмахнулся Зима — Чай будете?

— Будем. — за двоих ответил Туркин — Ей сахара побольше.

— Я вообще-то без сахара люблю.

— Наташка сказала, что тебе нужна глюкоза. — отрезал Турбо

— Сейчас сделаю, только не убейте друг друга. — произнес Зима, уходя на кухню

***

В школе было одновременно холодно и душно. Холодно, потому что батареи старые с облупившейся краской булькали, но нужного тепла не давали. Душно от учителей, которые только и делали, что твердили про экзамены и образцово-показательное поведение. Ага, как же. Куда им до этого показательного поведения, когда одна часть — это малолетние группировщики, кошмарящие малявок и забирающие у них последние копейки на обед. Другая часть девочки, которые всеми способами пытаются понравиться плохим мальчикам и привлечь к себе внимание. А третьи либо шарахаются от каждого косого взгляда, либо пытаются отстоять и защитить себя. И даже приближающаяся новогодняя дискотека не добавляла радости, потому что учителя каждый раз напоминали, что праздник сначала заслужить надо. Форма тоже душила. Отпаренное платье с фартуком сидели неприлично правильно, стесняя движения, лишая свободы. И Альвина постоянно поправляла эти чертовы рукава и фартук, следила за колготками и боялась лишний раз пошевелиться, потому что старые стулья так и норовили оставить зацепки на тонкой ткани. А колготки, блять, таких ошибок не прощали, и удовольствием были непросто не дешевым, но и труднонаходимым. Дефицит, блять. Она себя даже на мысли поймала, что если пустит стрелку из-за стульев, то придет в следующий раз в джинсах, и плевать она хотела на школьный устав, пусть стулья сначала поменяют. Она чувствовала себя нелепо, будто засунули в чужую шкуру. Пионерский галстук был на дне рюкзака. И для Гром был хуже красной тряпки для быка. За темными окнами фонари по стеклу расходились бликами и сливались с причудливыми узорами инея.

Гром отпросили с физкультуры и отправили помогать украшать актовый зал к школьному концерту. Но вырезать снежинки и клеить мишуру, после которой на пальцах оставалось мерзкое ощущение пыли, к стенам быстро наскучили. Пока все были заняты спорами в каком порядке мишуру чередовать и как снежинки к окнам клеить, девчонка незаметно выскользнула в коридор.

Сейчас она сидела в столовой, где пахло хлоркой, перегоревшим маслом и капустой. Альвина крутила стакан с остывшим приторным чаем на столе. Смотрела как в стакане плавает лимонная мякоть и мелкие крупицы черной заварки, что поднималась со дня каждый раз, когда она брала стакан в руки. Голова опять гудела. Альвина прикрыла глаза и потерла глаза пальцами, а после закрыла лицо ладонями, шумно выдыхая. Горло сдавливало, тревога резала живот. Игорь снова во что-то вляпался. Она видела это по взгляду Бустера, который хоть и вел себя, как обычно, но в глазах на дне таилось напряжение. А рассеченная губа и синяк на лице Игоря говорили громче слов. Сам Игорь молчал. Он всегда молчал, когда случалось что-то серьезное и эта черта всегда в брате всегда бесила Альвину. Она не знала ночевал ли отец сегодня дома, знал ли он, что его дочери не было дома. Если ночевал, то она не знала, что говорить. Правду она сказать она не могла, потому что она звучала слишком бредово.

Пап, я с Турбо была у Зимы дома, спала у него на коленях.

Отец в лучшем случае пальцем у виска покрутит и скажет, что шутка плохая. Только правда в том, что нихрена это не шутка. Она действительно ночевала с пацаном, которого ударила, а потом он ее ударил, а она его спасла от Анубиса. Сценарий какой-то безумной трагикомедии не иначе.

При мысли о Валере внутри что-то переворачивалось. Это не было тревожной резью в желудке, когда даже вдохнуть нельзя. Сердце билось иначе. Не судорожно, пытаясь сломать ребра. А как-то... Непонятно. И от этого разливалось тепло в груди и спирало дыхание от желания смеяться.

Она все еще фантомно ощущала его руки на себе. Его широкие большие ладони со сбитыми костяшками и мелкими шрамами от драк, грубые пальцы с шершавыми подушечками, которые разбивали чужие лица в уличных стычках, но с какой-то непривычной осторожностью и почти нежностью качались ее волос, сжимали плечо крепко, но без жестокости. Альвина неосознанно сравнивала свои ладони с содранными костяшками и шрамами от струн с его. Вспоминала его глаза — зеленые яркие, практически прозрачные, в них было столько жесткости и уверенности. И внутри все сжималось в маленький комок.

— «Дура, блять» — думала Альвина — «Он ударил тебя»

Ударил, да. Но и она тоже не святая. Она вообще всю эту историю сама и начала.

«Что за чертовщина» — мысли не унимались

Альвина злилась на себя. Потому что позволила увидеть себя такой уязвимой. Позволила встрять в её проблемы. И больше всего она злилась на себя, потому что думала о Турбо. О его руках. О том, как он включил ей мультики и не оттолкнул, когда она уснула на его ногах. Он ведь мог её оттолкнуть, но не сделал этого. Почему? Кто она ему? И злилась за свои необдуманные слова.

«Ты особенный, привыкай»

Это было сказано с такой легкостью, которой она поражалась. И пугало её, что это не было очередной дозой яда с её языка, и враньем тоже не было. Это была правда, в которой она не хотела сознаваться самой себе. Туркин иной мир, противоположный её. В её мире драки были целью выжить и не стать загашенной, в её мире был справедливый отец майор, который явно не будет в восторге от пацана группировщика с видом, от которого шарахаются многие и упрямством, с которым могут Громы посоревноваться. В отце и была проблема.

Не знает. Никто ничего не знает, блять.

Она столько раз повторяла, что отец охранник на заводе, что почти сама себя убедила в этом. Но её отец не просто мент, как этот Ильдар Юнусович. У неё отец майор Гром известный своим непробиваемым характером и упрямством хуже ослиного. Менты — враги. Альвина знала, что пацаны говорят о ментах и о тех, кто дружбу с ними водит, а ментовские дети вообще отдельный разговор. И Гром даже думать не хотела, что будет, когда все карты лягут на стол. Она боялась увидеть разочарование и презрение в глазах Марата. Ненависть и отвращение в глазах Валеры.

Стыд был липким, он впивался в каждый позвонок чем-то острым и болезненным. И он душил хуже тревоги. Это жгло изнутри все органы. Голова делалась тяжелой и все мысли напоминали один огромный завал из вранья, который она сама и устроила.

Ощущение, что она испортила то, что только начало зарождаться. По мимо Игоря и Игната у нее появился Марат с его вечной наглой и нахальной ухмылкой на губах, вечной самоуверенностью, и желанием показать, что он чего-то стоит. Эти их уроки гитары и просто валяние дурака, словно он обычный школьник и она не дочь майора. Туркин с его дебильным характером и вечной раздражительностью. Но почему-то без этих двоих она уже не представляла и дня. Впервые у нее появился кто-то еще, и теперь все могло рухнуть.

Андрей возник бесшумно. Он встал напротив, засунув руки в карманы, и смотрел на нее молча, немного исподлобья. Гром медленно подняла на него глаза, окинула с головы до ног. И все равно не видела она в нем уличного пацана. Форма на нем сидела правильно, хоть и галстук он перестал повязывать после пришива. И короткая стрижка не делала его более грозным, как и старание строить тяжелый взгляд.

— Не смотри на меня так, дыру прожжешь. — фыркнула Гром, поднося стакан к губам

— Твой отец майор Гром, да? — коротко произнес он, и в этом вопросе вопроса не было, лишь холодная констатация факта

Альвина замерла всего на секунду, тут же напрягаясь. Глаза чуть сузились. Она медленно поставила стакан на стол и этот стук в пустой столовой эхом разнесся между столами и стульями.

Холодок по спине напомнил снег, который кинули за шиворот. Не страх. Хуже. Злость, которая накатывала неожиданно и не подчинялась ничему. Альвина тут же встала на ноги, схватила за ворот пиджака и рванула на себя.

— Скажешь кому — язык вырву и поглубже в жопу засуну, понял меня, Пальто? — шипение было тихим и опасным

Андрей не дернулся, не попытался как-то ответить на ее выпад. Он продолжал смотреть на нее с внимательным спокойствием. Он видел перед собой не дочь мента, которая втиралась в доверие. Он видел перед собой девчонку, которая рискнула и встряла в драку, помогая ему. Девчонку, которая не боялась пацанов и могла послать нахер любого.

— Если это кому-то надо будет, то оно само всплывет. — пожал плечами Васильев

— Это ты сейчас угрожаешь? — Гром сжала зубы, выискивая в чужих глазах хоть намек, что он может ее сдать

— Предупреждаю. — все с тем же спокойным безразличием парировал он — И если ты думаешь, что я тебя буду шантажировать этим или что я сдам тебя, то ошибаешься.

— Почему я должна верить тебе, Пальто? — хмыкнула безрадостно Альвина, разжимая пальцы

— Потому что я знаю, когда с одной стороны у тебя пацаны, а с другой стороны мент.

— Мой отец не мент, а майор. Разница есть. — огрызнулась девчонка

— Знаю, — пожал плечами Андрей, садясь за стол — Мы в одной лодке, хочешь ты этого или нет. И проблема у нас одна. — он усмехнулся коротко с горечью, но Альвина уловила в его голосе что-то, что предшествовало страху

— В смысле? — с раздражением бросила Альвина, садясь обратно н место и смыкая пальцы в замок на столе

Она не понимала к чему парень клонит, и это ее злило. Она ненавидела, когда юлили и говорили намеками о серьезных вещах.

— Наша проблема носит имя Ильдар Юнусович.

Гром замерла, чуть наклонилась вперед и смотрела на Васильева с ожиданием.

— Твой отец не ладит с ним, а дядя Ильдар не любит твоего отца. И ты Ильдара тоже не любишь. Я слышал, что он говорил про твой допрос и что говорил твоему отцу про Игоря и тебя. — Андрей замолчал на пару секунд, давая Гром переварить эту информацию

— И дальше что? — спросила она с легким напряжением

— Он будет пытаться давить на твоего отца через тебя и Игоря, так же как он на меня давит. — Андрей отвел взгляд в сторону входа в столовую, словно сюда должен зайти кто-то еще, а после вернул взгляд обратно на Гром — Он к маме моей прилип, пытается через нее давить и через мою младшую сестру. Говорит, что я хороший, чтобы я пацанов сдал. Говорил, что я сам себе жизнь испорчу, если не одумаюсь.

— Ну а ты? — хмыкнула девчонка, откидываясь на спинку стула

— Я своих не сдам. — с упрямством, которое вызвало у Альвины уважение, отрезал он — И не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. Тебя пацаны считают уже девочкой при «Универсаме».

— Я не вещь, — перебила Альвина, сильнее сузив глаза

— Не вещь, — согласился Андрей — Но Марат за тобой таскается, Вова сказал, что тебя нельзя трогать. И Марат говорил, что Турбо тебя, вроде как, за чужую не считает.

При упоминании Турбо внутри снова что-то сжалось в груди и вдохнуть было тяжело.

— И если узнается, кто твой отец не от тебя, то тебе же хуже и будет, потому что тогда все узнают, что ты врала. От Турбо хуже всего будет. — Пальто не угрожал, просто говорил всем понятные факты

Альвина молчала, стараясь унять страх и злость. Сжимала пальцы, впиваясь ногтями в тонкую кожу кистей, кусала щеку изнутри.

— Вы на отца похожи, Игорь особенно. Когда Гром в кабинет зашел к Ильдару, я сразу все понял. Одна фамилия, одинаковые лица. Только дурак не сложит два и два. Турбо ведь не верит про твой бред с отцом охранником? Он тоже поймет, кто твой отец, и пацаны поймут, просто им сейчас не до тебя. Они с Анубисом разбираются и терками с другими группировками.

— Мой отец расследует дело Анубиса. — тихо, почти шепотом ответила Альвина

Андрей изменился в лице. Это меняло дело. Это могло вывести Грома на «Универсам» и не только на них, на другие конторы тоже. Альвина поняла это по тому, как Пальто побледнел. Девчонка поняла, что ее отца он боялся больше, не потому что он сильнее. Гром имеет больше стали и принципов, нежели Ильдар Юнусович. Константину не нужно угрожать, запугивать и прессовать, чтобы заставить подростков говорить, он просто смотрел тяжело и изучающе, он смотрел на сквозь и говорил фактами, от которых нельзя откреститься. И он, сука, дотошный и принципиальный. И если он узнает, что его дочь связалась с группировщиками... Андрей не хотел додумывать.

— Вы отцу не нужны, — сухо и глухо бросила Альвина, будто прочитав мысли Андрея — Он говорил, что моталками пусть твой Ильдар занимается, потому что кишка тонка на нормальные дела. А отцу нужен Анубис, потому что на нем слишком много смертей тех, кто не совершал тяжелых преступлений.

— А нам, что делать? — также глухо ответил Пальто

— Ждать. — ответила она, усмехнувшись — А вам не отсвечивать на районе, мне уже Турбо хватило. А у меня, знаешь ли, нет хобби таскать раненых пацанов, на которых Анубис напал. — она криво усмехнулась, шутка получилась страшной и циничной

Пальто усмехнулся без веселья, вставая.

— Скоро звонок, ты идешь?

— Позже догоню.

Андрей не стал настаивать, лишь кивнул и неспешно направился к выходу из столовой. Альвина осталась сидеть одна. Чай в стакане окончательно остыл. Вкус отвратительный. Вязкая приторность смешивалась с кислостью от того, что некогда было лимоном. Теперь становилось страшнее. Хаос не утих, он приобрел небольшие очертания какой-то структуры. Гром поняла, что в этом безумстве между пацанами и законом не она одна. Но она также знала, что между этим молотом и наковальней перемолотит не только ее. Связь с ментами не только ее с Игорем крест, и если все начнет рушиться, то падать будут все по принципу домино. Но легче от этого не становилось.

Андрей был прав, если правду откроет кто-то другой, будет больнее прежде всего не ей, а тем, кто принял ее. И сейчас страх поменял форму, раньше был страх перед разоблачением, теперь — перед последствиями. Альвина должна была рассказать все сама. Она еще не знала, что говорить, но дрожь уже сжимала все внутренности до боли. Ей было все равно, где, как и что она будет говорить. Не все равно, что она могла увидеть в зелёных глазах предательство и презрение.

Уроки проходили мимо нее. Альвина смотрела на Бустера, на Игоря, на Марата. И было непривычно видеть, как Игорь усмехался на очередные байки Марата, как подкалывал его, как подкалывал раньше только Игната. Это было одновременно таким чуждым, но обманчиво непринужденным и естественным. Игорь не доверял на все сто, но и Адидаса-младшего за врага не считал, а это уже говорило о многом.

После уроков школа выпускала из себя поток школьников. Всюду мелькали пионерские галстуки, белые выглаженные фартуки, банты на головах девочек-младшеклассниц. Альвина выходила на свободу в привычных широких темно-серых джинсах и свободном свитере в черно-красную полоску. Форма лежала грузом в ее рюкзаке, закинутом на плечо. Она спускалась по ступенькам крыльца, поправляя ворот расстёгнутой куртке. Косы за пять уроков растрепались, отдельные пряди выбивались, прилипая к вискам и щекам из-за снега, их она убирала за уши. В толпе она сразу увидела яркую синюю куртку Марата, куртку Игоря с зелеными и желтыми вставками, молния на спине была ярким опознавательным знаком. Рядом стоял Бустер, громко рассказывая про очередную «легальную» тему и обмен кассет на картриджи для денди. На фоне всей этой серости его белая куртка была слишком яркой и идеально-белой. Гром до сих пор не понимала, как она все еще сохраняла белоснежность, когда Бустер со своим длинным языком и специфичной манерой пиздеть по делу и без дела еще не превратилась в смесь грязи и крови. Андрей стоял рядом молча, держа руки в карманах пальто.

— О, Громчиха, ты вовремя, — Игнат растянул губы в широкой улыбке — Я тут как раз рассказывал, как с Космо вчера выменял у алкашей пару литров «Столичной», сырки «Дружба» и кассету с «Сектором газа» на новенький магнитофон.

— Откуда у вас, блять, столько «Столичной»? — фыркнул Марат

— Так у Космо батя самогон из картошки и сахара гонит. Они только пустые бутылки из-под «Столичной» покупают. — насмешливо закатил глаза Игорь

— Э, Громыч, ты шо, не надо мне вот этого тут. Натуральный продукт, между прочем, никто еще не жаловался, получше оригинала будет. — тут же начал парировать Игнат с видом человека, который толк в продукте знает, хотя сам водку на дух не переносил

— Ну мы и не узнаем, если потребитель отъехал. Крахмал с глюкозой, знаешь ли, убойное сочетание. — съязвила Альвина, с довольной ухмылкой

— Громчиха, а ну сплюнь. Наговариваешь мне тут на хороший продукт. Я тебе планировал завтра блок твоих Мальборо подогнать, а ты вон как. Ни че, недельку на «Приме» посидишь, сразу хорошей станешь.

— Я могу и на Винстоне Игоря могу посидеть. — закатила глаза Альвина

— А я тебе дам? — насмешливо уточнил Гром

— А у тебя выбор есть? Напомню, что мы в одной комнате ночуем и живем в одной квартире. — в тон брату ответила Альвина

Марат рассмеялся, перекидывая руку через плечи Игоря и притягивая к себе, как старого приятеля.

— Твоя сестра — язва. — сделал заключение Суворов

— А то я за годы соседства еще не понял. — беззлобно закатил глаза Игорь, улыбаясь

И тут Гром почувствовала что-то странное. Ощущение, что за ними наблюдают. Она посмотрела за спину Пальто, где за школьным забором у бордюра стояла черная Волга. И рядом, облокотившись спиной о дверь, стояла мужская фигура с сигаретой в пальцах. Машина была заведена, белый дым валил из трубы. Альвина внутри настороженно сжалась. Что Смирнову нужно от нее на этот раз? Старый кассетный диктофон, все еще валявшийся на дне рюкзака, напомнил о том, зачем он ей и кто ей дал его. Она его просто кинула в рюкзак, забыв про него, потому что не собиралась им пользоваться. Не собиралась собирать информацию.

Игорь заметил взгляд сестры. Проследил за ним и чуть сжал челюсть. Синяк на щеке отозвался ноющей болью, но он не обратил внимание на это. Он переглянулся с сестрой. Игорь знал, что дядя Юра просто так не появляется. Он не дядя Федя, который может приехать просто так, потому что соскучился по крестным и вообще тетя Лена их любимые пирожки напекла. Прокопенко был простой, понятный. Смирнов не был понятным, двойняшки даже толком не знали, как отец с ним познакомился. И Игорю эту казалось мутным.

— Ну че, погнали? — произнес Марат

Стоило им только пересечь школьный забор, как фигура Смирнова выплыла перед ними с почти хищной грацией.

— Как учеба, шпана? Долги все позакрывали, а то не хорошо на каникулы с хвостами уходить? — он звучал просто, почти небрежно в своей легкости, но весь его вид и аура вокруг выдавали в нем что-то опасное

— Да нормально все, дядь Юр. — отозвался Игорь, вставая чуть впереди сестры

— А по тебе, Игорек, не скажешь? Откуда такой красивый? — уточнил он, кивая на следы драки

— На тренировке с пацаном одним увлеклись. — ровно отрезал Гром

Смирнов усмехнулся, покачав головой. Не поверил, потому что знал. Юрий знал все или почти все, что происходит в этом городе.

— Спорт, конечно, хорошо. Но давай без фанатизма, Игорек, чтобы папка лишний раз не переживал.

Марат держал руки в карманах, сжимая пальцы с силой. Этот мужик был ему неприятен еще с первой встречи. Он чувствовал, что от этого Смирнова воняло авторитетом далеким от улицы. И ему не нравилось это.

— Игорек, сестру с собой забираю. Обсудить кое-что надо. — тут же понял он тему

— При нас обсуждайте. — встрял Суворов, понизив голос

— Марат, это конфиденциальный разговор, не для чужих ушей, — без дружелюбия усмехнулся мужчина, смотря на Суворова — Брату скажи, чтобы в делах своих осторожнее был.

Громы переглянулись с одинаковым напряжением. Бустер тоже замер. Андрей смотрел на Игната с немым вопросом. А сам Адидас чуть дернулся, словно его ударили. Взгляд потемнел. Он хотел устроить разборку прям здесь, врезать этому мужику по роже, чтобы он перестал так улыбаться. Но Игорь просто положил руку на плечо парня, сжимая.

— Пошли, Альвишка, обсудим дела. — он поманил девчонку к себе рукой

Альвине на секунду показалось, что ноги к асфальту приросли. Но она снова посмотрела на парней, задержалась на Марате, и поняла, что обстановку сейчас лучше не усугублять. Она пошатнулась, сделала шаг вперед, потом еще один, ровняясь со Смирновым.

— Игорек, сестру верну в целостности и сохранности.

Его ладонь широкая с огрубевшей кожей легла на спину девчонки между лопаток. Он повел ее к машине. И Альвина шла слишком спокойно, не пытаясь сбросить чужую руку с себя. Внутри Игоря что-то переворачивалось, его начинали терзать подозрения. И слова про брата Марата только усугубляли положение. Смирнов что-то, блять, знал. И Гром не знал, что именно он знал, но знал, что любая информация может обернуться против, если попадет не в те руки. У Марата закипала злость.

— И че это щас было? — Марат обернулся на Игоря, требуя ответы на все свои вопросы

— Дядя Юра это был. — спокойно ответил Игорь, хотя внутри появлялись новые цепочки мыслей и предположений

— Это я видел, блять! — рявкнул он — Я спрашиваю, че ему от сестры твоей надо?

— Пацаны, тихо. — вмешался Игнат — Не тут разборки устраивать надо. Пошли.

Игнат посмотрел на Грома. В его глазах было спокойное «разберемся». Шпунько знал про Смирнова со слов Игоря. Юрий был нечестным игроком. Он одновременно работал в ментовке, и имел своих людей среди другой стороны закона.

В салоне машины было тепло. Альвина откинулась на спинку сидения, сбросила рюкзак в ноги, и посмотрела на Смирнова. Тот выглядел слишком непринуждённым для того, кто ночью видел свежие трупы, оставленные Анубисом. Юрий щелкнул по пачке сигарет, выбивая сигарету. Протянул Альвине.

— Не хочу. — покачала она головой

— Бледная ты, бледнее чем неделю назад, — заметил Смирнов, подкуривая сигарету и опуская стекло окна

— Обычная, вроде. — она повела плечом

— Да в том-то и дело, что не обычная ты, Альвишка. — усмехнулся он, смотря на девчонку

Альвина не отвела взгляд. В его глазах она увидела что-то странное и темное. Его взгляд задерживался на ее искусанных губах, на глазах, на тонкой шее.

— Как в школе дела? Пацаны не обижают? — вполне будничные вопросы имели совершенно темное и липкое дно — Хотя чего это я, ты у меня сама, кого хочешь обидишь. Красивая у тебя история с Турбо получается, сначала ты его ударила, потом он тебя, ты его из-под Анубиса вытащила, он за твое здоровье взялся, с его стороны это просто браво, я бы сказал, что это романтично с какой-то стороны. Жаль, что группировщик. — Смирнов стряхнул пепел с сигареты в открытое окно

Гром изменилась в лице. Стала более настороженно смотреть на мужчину. Она не задавала вопросы, откуда он знает про Турбо, про Анубиса и больницу. У него свои люди были по всему городу. Уши и глаза были везде, потому что Смирнов знал с кем можно договориться, кому заплатить, кому защиту пообещать. И они с Игорем были тоже под надзором. Но это было не для безопасности детей коллеги и друга, а для чего-то другого. И Гром не понимала для чего.

— Обычно хорошие девочки выбирают себе плохих мальчиков. А ты у нас не послушная, но выбрала себе под стать. — продолжал он

Его глаза казались теплыми, но Альвина слишком хорошо чувствовала и доверяла своему чутью. И ее Громовское чутье говорило, что это не было теплом, это было жаром, которое не оставит от нее ни следа, если она оступится.

— Никого я не выбирала. — буркнула Альвина

— Да ну? — почти ласково усмехнулся Смирнов, наклоняя голову чуть в бок — Тогда почему мой маленький информатор забыл о том, о чем его попросил дядя Юра?

Он говорил с ней, как с маленькой и непонятливой девочкой, и это злило и раздражало Альвину, как и то, что он знает о ней почти все.

— Я же не прошу стукачить тебя.

— А что ты тогда просишь? — это вышло грубее, чем хотелось бы, и она почти сразу осеклась

— Узнаю Громовскую породу, упрямые черти. — покачал головой Юрий — Я прошу тебя не лезть в жопу, внимательно слушать и своевременно передавать информацию мне — кто с кем конфликтует, что про Анубиса шепчется, у кого есть оружие. Я не прошу тебя сдавать твоих... — он сделал короткую паузу — новых друзей. Я тебе не Ильдар Юнусович, мне похуй на показатели, и я готов закрывать глаза на твоих пацанов, пока они не перейдут серьезную черту.

Гром молчала, не уводя глаз в сторону. И в этом молчании было и непринятие, и упертость.

— Тебе нравится, что папки дома почти нет? Костя почти головой о стены бьется, пытаясь найти эту тварь. И совсем не видит, что дети его связались с сомнительной компанией и дома не ночуют. Ты ведь не глупая девочка, да?

Гром выдохнула устало с ощущением, что зарывается в жопную ситуацию глубже. Она медленно перевела взгляд на окно, за которым проплывали улицы Казани. Все похожие одну на другую, где во дворах собирались пацаны. Где внутри улиц были свои чужие правила выживания.

— Не глупая. — согласилась она

Хотя внутри все кричало, что она очень глупая девочка, которая подписывает договор, способный сломать все.

— Знаешь, Альвишка, — сказал Юрий, краем глаза следя за девочкой — Я ведь тебя помню еще совсем мелкой непоседой. Рыжая, вечно с перебитыми коленками и локтями, злая, как чертенок. Вечно пыталась за пацанами увязаться и за Игорьком хвостиком бегала.

Он сделал паузу.

— А сейчас выросла. Стала старше, красивее. С характером. Только отец не замечает этого, для него ты маленькая девочка. А я-то вижу. И переживаю за тебя. Красивая, упрямая, сильная девушка это проблема. И знаю, как мальчики любят на таких засматриваться.

Альвина не отреагировала внешне, хотя внутри в горле встал ком отвращения. Она понимала, о чем он, понимала к чему. Почувствовала, как его взгляд скользнул по ее фигуре, скрытой под мешковатой одеждой. Она ненавидела, когда на нее смотрели как на женщину, как на вещь, которую можно взять, потому что она приглянулась кому-то. И никакая одежда не спасала.

— Зачем ты все это говоришь? — голос предательски сдавило

— Потому что я не хочу, чтобы тобой воспользовались. И не хочу, чтобы отец твой знал, где и с кем его дочь проводит ночи.

— Это было раз. И между нами ничего не было.

— Знаю, что не было. Ты же не глупая девочка, чтобы отдавать себя первому встречному. Но чувства иногда сильнее ума, я когда-то тоже был в твоем возрасте, помню, что это такое. И я не хочу, чтобы ты совершила ошибки, о которых ты потом будешь жалеть.

Альвина не нашла, что ей ответить.

— Альвиш, я не враг тебе, Игорьку и тем более твоему отцу, — Смирнов повернулся к девочке — Мы же друзья, да? А друзья должны помогать друг другу. Ты мне информацию, а тебе защиту. Ты можешь всегда на меня рассчитывать.

Его пальцы чуть шершавые осторожно коснулись ее бледной щеки, убирая с лица выбившуюся прядь и заправляя ее за ухо. Это короткое касание обожгло. По спине прошелся сковывающий холод.

— Ты можешь позвонить мне даже ночью, чтобы ни случилось.

***

Машина плавно затормозила во дворе. Альвина подхватила рюкзак и, наспех попрощавшись, вышла на воздух, закрыв дверь за собой. Кровь шумела в ушах белым шумом, заглушая бесконечные слова в голове, и громкий стук сердца. Ком из горла никуда не ушел, он стал плотнее и мешал дышать, глотать слюну. Она не знала куда деть напряжение. Плакать нельзя. Не здесь, не на улице, где кто-то может увидеть.

— «Пиздец. Какой это пиздец.» — мысль повторялась на протяжении последних нескольких минут и давила на виски

Альвина все еще ощущала запах сигарет и парфюма Смирнова, запах его сигает, и все это липким слоем ложилось на кожу. Ей хотелось в душ, смыть с себя это ощущение. Смыть его ладонь со спины, пальцы со щеки. Все его слова и взгляды. Плечи дернулись, и она до крови сжала зубами губу, чувствуя, как расходится ранка, как появляется вкус собственной крови на языке. Она слизала ее машинально. Он говорил ей вещи, которые не должны говорить дочери друга. И смотрел так, как не смотрят на дочь друга. Он видел в ней взрослую девушку.

Альвина уже не была той девочкой, которой он таскал конфеты и шоколадки. Его слова не были, сука, комплиментами. Это ощущалось почти оскорблением. Он видел в ней женщину. Смотрел так, будто она была кем-то из его прошлого, кого он так и не отпустил. И Смирнов давил на нее через отца, через брата, через «Универсам». Это толкало на безумство, на правду. Альвина расскажет правду. Всю правду. И пусть пацаны решают, что с ней делать дальше. Она не была готова к последствиям, но это казалось ей меньшим злом, нежели Смирнов. Если от нее откажутся, то Смирнов теряет информатора в ее лице и интерес, соответственно, тоже. По крайней мере Альвина надеялась на это.

Гром зашла в подъезд, не замечая ничего и никого перед собой. Едва не споткнулась на одной из ступенек, но вовремя ухватилась за перила. Подъезд пах только вымытыми полами с хлоркой и мылом, перебивая привычную сырость и пыль. Этого было недостаточно, чтобы прийти в себя. Лампочка мигала, как лихорадочная. То гасла, оставляя подъезд в потемках, то загоралась неприлично ярко. Альвина судорожно нажала кнопку лифта, она никак не отреагировала, потом еще раз, почти зло. Наконец, кнопка загорелась. Наверху что-то ударилось и загудело. Кабина поехала вниз, цепляясь и лязгая в каких-то местах. Ей хотелось скорее домой, где было безопасно.

Она не услышала его. Только почувствовала что-то большое за собой и горячее, а следом чужая, тяжелая и горячая ладонь легла на ее плечо.

— Эй. — сквозь шум в ушах голос был абсолютно чужим

Альвина напряглась всем телом, сбрасывая с себя чужую руку и разворачиваясь. Пальцы уже были сжаты в кулак для удара, и вес тела она успела перенести на ногу, чтобы удар вышел сильнее и злее. Но Турбо был готов к этому. Он уже привык, что с этой девчонкой нужно быть всегда наготове, потому что она постоянно что-то исполняла. Он перехватил ее руку, не дав достать до лица. Его пальцы сжимались вокруг ее запястья крепко без жестокости.

— Гром, блять, — с усталостью и тенью раздражения шикнул Валера, заставляя ее спиной прижаться спиной к стене — Что за привычка въебать всем без разбору?

— А сам? — огрызнулась она, смотря на него исподлобья

Она пыталась быть злой, недовольной, но Туркин чувствовал как дрожит ее рука, которую он так и не отпустил. Слышал, как сорвался голос. И видел в ее глазах непонятную эмоцию ужаса и злости. И он видел, что она не пытается его оттолкнуть, хотя могла. Он знал, что могла огрызнуться, потребовать отпустить ее, но она позволяла ему держать себя и нависать над ней сверху. Его вторая рука упиралась в стену рядом с ее головой. Альвина скосила глаза чуть правее, где стоял Зима, как всегда молчаливый и замечающий абсолютно все. Но она уловила, как он едва сдвинул брови к переносице. Он не вмешивался. Пока что.

— Че за мужик? — прямо спросил он

— Какой мужик? — Альвина постаралась увести глаза, лишь бы не смотреть ему в глаза сейчас, когда внутри все рвалось на части, пока она не наговорила на эмоциях лишнего

— Гром, дуру не строй, — Валера отпустил ее запястье, и теперь обхватил ее подбородок, заставляя ее смотреть на него — Ты из тачки вылетела, как в жопу ужаленная.

— Друг семьи. — пробормотала она

— Друг семьи? — он усмехнулся криво — Рыжая, — это прозвучало с предостережением — От друзей семьи так не сваливают. Что происходит, блять? — это был тон металлический почти рычащий тон, которым он привык строить скорлупу

Гром сжала его запястье. Ее пальцы были холодными, тонкими и аккуратными, если не обращать внимание на шрамы от струн. Она попыталась убрать его руку от лица, но вышло это без сил и слишком жалко, так непохоже на ту девчонку, что он привык видеть.

— Альвина, — он произнес ее имя, почти чеканя по слогам, и она замерла, потому что на ее памяти он впервые называл ее по имени ни «рыжая», ни «Гром» — Что, блять, происходит, я в последний раз спрашиваю. — его голос стал тише и опаснее

— Я... — она начала и запнулась, потому что голос предательски сел и в нем послышалась дрожь, которую она бы предпочла бы никому и никогда не показывать — Дай время. Я чуть позже объясню.

— Дай время? — всякая насмешка ушла из голоса, он сел у него почти до хрипоты

Он ждал. Он требовал от нее ответов. Потому что в его парадигме мира нормальные девчонки не садятся к мужику в черную Волгу. Не выпрыгивают из нее ошпаренные с потерянными глазами и трясущимися руками. И это все выглядело слишком неправильным, пиздец, каким неправильным. И откуда у обычного работника завода друзья на таких тачках? И эти ее вечные попытки что-то скрыть, ее вечная напряженность. Нежелание идти в больницу. Что она скрывала от него? Турбо не собирался давать ей время, потому что это значило дать соврать ей еще раз, дать время придумать новую ложь, а он со старой еще не разобрался.

Туркин тяжело дышал, сдерживая себя от очередной ошибки. Рука, что до этого была на стене, легла ей на плечо, удерживая. Этот вес давил на нее, давал хоть что-то за, что можно удержаться. Второй рукой он продолжал держать ее за подбородок. А ее руки хватались за его запястья, и это было как-то по-детски. И она смотрела на Валеру своими большими темно-зелеными глазами, в которых сейчас было столько растерянности, и это что-то рушило внутри Валеры. Ее губы поджаты, уголки дрожали, пытаясь вытянуться то ли в очередную ухмылку, то ли в улыбку, но выглядело это нелепо и жалко, если быть совсем откровенным. Такую Гром он не видел никогда.

— Альвина, — голос совсем сел, в нем появились рычащие нотки -Ты с ним, блять, че трахаешься? — в тоне послышалось что-то болезненно ревнивое и злое

— Нет! — ее голос сорвался на истеричную ноту — Идиот, я ни с кем... — она заткнулась, потому что из груди вырвался всхлип, и она попыталась отвернуть голову, чтобы он ничего не увидел

Но Турбо уже увидел. И почувствовал, как несколько горячих слез сорвались ему на пальцы.

— Зима, выйди. — бросил он, даже не глянув на друга

— Турбо...

— Выйди, я сказал. — тихо рявкнул Туркин, продолжая смотреть на Гром

Зима несколько секунд еще постоял, решая, стоит ли ему остаться или действительно уйти. Он развернулся и спустился вниз, в предбанник, не выходя на улицу, мало ли. Вахит знал, что он ничего не сделает, но предусмотрительность лишний раз не помешает.

— Если не в этом дело, то в чем? — спросил он уже мягче

Альвина замотала головой, жмурясь. Валера выдохнул тяжело и раздраженно. Эта девчонка точно его с ума сведет когда-нибудь. Турбо, сам не понимая зачем, рванул ее к себе и прижал к своей груди. Одна ладонь легла на спину, а вторая на затылок, прижимая ее к своему плечу.

— Не реви. — буркнул он ей на ухо

— Не реву. — попыталась огрызнуться она

— Ну да, вижу. — закатил глаза Турбо без злости

Внутри что-то отлегло. Он верил в ее чистоту.

Турбо прикрыл глаза, проводя ладонь по ее спине вверх-вниз, пытаясь успокоить. Он не был мастером в таких делах, он не умел успокаивать, но он умел быть рядом. И девчачьи слезы он на дух не переносил. А ее слезы его бесили сейчас, потому что он стал спусковым крючком. И Альвина была... Невинной, и речь тут даже не о том, что она никогда не была с мужчиной. А о том, что даже при всех ее закидонах и матах оставалось в ней что-то детское. То, как она реагировала, как менялось ее лицо, это было в мимике. Как она сворачивалась в клубок, когда спала. И, блять, как она сжимала его штанину во сне, словно боялась, что он уйдет. И это ломало в нем стены. Ненадолго затыкало в нем желание ломать все вокруг себя. И она вызывало в нем то живое, что он медленно начинал принимать.

— Ладно, Гром, пошли провожу. — выдохнул он — И чтобы, блять, поела и спать легла, смотреть страшно.

Альвина лишь несколько раз кивнула, не отрывая лица от его крепкого плеча.

— «Дура ты, Гром» — беззлобно подумал он без раздражения, но с принятием, что она прописалась в его жизни