Ментовка / Слово Пацана / Турбо и ОЖП

Июнь девяностого года выжигал промышленные окраины Казани тяжелым, душным зноем. Над раскалённым асфальтом района и улицы Декабристов висело мутное, неподвижное марево. Тополиный пух, толстым слоем устлавший канавы, перемешивался с угольной сажей и мазутной пылью, лип к потному лицу, забивал ноздри и садился серым саваном на облупленные подоконники хрущёвок.

Для Надежды Соколовой этот месяц превратился в ежедневную проверку на излом.

Пятый месяц беременности уже невозможно было спрятать под свободной рабочей робой. Живот округлился, бедра раздались, а бывалая чеканная походка бывшей оперативницы угрозыска сменилась тяжелым, осторожным шагом.

К вечеру спина затекала так, что черноволосая девушка едва добиралась до своей кровати, но физическая боль не шла ни в какое сравнение с той глухой, ядовитой обстановкой, которая сужалась вокруг неё.

Главная беда заключалась в том, что дело Туркина в органах окончательно встало. Советская юридическая машина на пороге развала скрипела и буксовала. Папка с уголовным делом о хранении оружия и мокрухе Желтухина пылилась на сейфе у следователя районной прокуратуры.

Эксперты-баллистики и криминалисты из городского УВД один за другим уходили в летние отпуска, документы кочевали из одного кабинета в другой, а дактилоскопия пистолета застряла в областной лаборатории.

Валера продолжал висеть «подвешенным» - без окончательного срока, без этапа, на жестком режиме ИТК-2, числясь за следствием.
А снаружи на Надю давила улица и собственная коммуналка.

В трехэтажке у завода соседи замолкали, едва бывший лейтенант появлялась на общей кухне, чтобы потом пустить за её спиной ядовитое шипение. Евгений Сергеевич, отец Нади, после весеннего скандала так и не просох - пропадал в гаражах с заводскими мужиками, возвращаясь поздно, хмурый и пахнущий дешевым портвейном.

Но хуже всего давалась дорога от остановки до проходной зоны. Уличная шпана - молодая скорлупа из соседних квадратов, коротавшая дни у пивных ларьков и газетных киосков, отлично помнила синеглазую девушку в милицейской шинели. Теперь, когда за её спиной не было ни корочки, ни табельного ствола, пацанва отрывалась, чувствуя безнаказанность.

Чего скорлупа не знала - да и не могла знать по своему малолетству, - так это того, что происходило на самом деле среди старших пацанов «Универсама».
Для молодых уличных пацанов всё выглядело просто: Турбо спутался с ментовкой, она ходит с животом, а значит, старшак зашкварился. Но у старшинских пацанов - у Зимы, Сутулого, Самбо и пары других - расклады были совсем другие. Особенно учитывая, что Вахит - был старшим.

Они помнили весенний разгром, когда опера из УВД принимали всю верхнюю «контору». Помнили, как Турбо крутили на хазе, как выбивали из него показания, как шили ему ствол и мокруху. И старшаки отлично знали главное: Туркин на допросах не сдал никого. Потому они и были сейчас на свободе. На учетах, но на свободе.
Он не назовет ни одного имени, не покажет ни одной нычки и затянет весь хаз на себя, пойдя на строгач в одиночку.

А ещё они знали про Соколову. Знали, что черноволосая оперативница не стала подписывать рапорт против Турбо, отказалась выступать подставным свидетелем и вылетела из органов с треском, потеряв всё - погоны, службу, и уважение коллег.

Поэтому для старших универсамовских пацанов Турбо оставался братком и верным пацаном, а Соколова - просто его бабой.
Уже четыре месяца подряд, каждые две недели, Зима вместе с Сутулым и Самбо устраивали ночные «перебросы» через дальний забор ИТК-2. Они не кричали об этом на сборах и не отчитывались перед молодыми - не хрен скорлупе знать про старшинские дела.

Они собирали плотные «гревы»: набивали сумки блоками сигарет, плиточным чаем, кусками соленого сала, сухими дрожжами и зашитыми в брезент носками. В темноте, миная прожекторы и подождав, пока конвойный на вышке отвернется, Самбо через высокую колючку перекидывал тяжелые тугие свертки прямо в дальний угол промзоны, где их подбирали надежные люди из отряда Валеры.

Турбо на зоне не голодал и сигареты не выпрашивал - о нем заботились свои. Но скорлупе про эти гревы никто не докладывал. Молодняк видел только одно: бывшая ментовка ходит с животом. И языки у них распускались всё сильнее.

На другом конце города, в серых панельках района, тем временем вскрывался другой нарыв.

Зоя Михайловна, мать Валерия, получила то самое письмо из зоны, которое кудрявый парень вывел простым карандашом на тетрадном листке.

Женщина перечитывала его на кухне уже в пятый раз. Листок в её огрубевших от постоянной стирки и заводского мыла руках дрожал. Слёзы капали прямо на мелкую клетку, размывая грифель.

В этот момент в прихожую тяжело, наваливаясь плечом на косяк, ступил её муж - Александр Петрович. Старый заводской рабочий вернулся со смены. Вся его жизнь пронеслась между литейным цехом и граненым стаканом: пил Александр Петрович сурово, беспросветно и много, заливая сивухой извечную производственную тоску, тяжесть жизни и обиду за сидящего за решёткой сына. Вот и сегодня от него на два метра разило хмельным портвейном и жжёным табачным перегаром. Красный, отекший нос, заплывшие сизые глаза и сиплый, прокуренный голос выдавали человека, закладывающего за ворот ежедневно.

Зоя Михайловна не выдержала. Она выскочила из кухни и ткнула письмо ему прямо в промасленную куртку:
- Саша... Читай! От Валерки нашего пришли бумаги!

Александр Петрович насупился, тяжело дыша перегаром. Кое-как нацепил на красные уши очки с проволочной дужкой, сел за стол, тяжело грохнув локтями по клеенке, и начал вчитываться в неровный, размашистый почерк сына.
По мере того как захмелевший рабочий читал строчки про «лейтенантку Соколову», про то, как её выгнали из органов за верность, про её работу в хозблоке зоны и про пять месяцев беременности, его лицо наливалось дурной, багровой, алкогольной яростью. Вены на лысеющем виске надулись синими жгутами, а седые усы судорожно дёргались.

- Это... это что?! - рявкнул старик, с размаху грохнув тяжелым кулаком по столу, да так, что подскочила солонка и звякнули чашки. - Ментовка?! Он с мусорской бабой спутался?! Никакой невестки ментовской мне в доме не надо! Нахрена она сдалась?!

- Саша, да ты дочитай! Дочитай, ирод, пока мозги окончательно не пропил! - закричала мать, хватая его за широкие, мозолистые плечи. - Она из органов вылетела, потому что Валерку не сдала! Она полы у него на зоне моет! И ребёнка... ребёнка носит. Валеркин это. Наш внук!

Александр Петрович замер. Затуманенные алкоголем глаза уставились на нижние строчки, где сын просил родителей поехать на Декабристов, познакомиться и помочь.
Никакой радости от знакомства с «лейтенантшей» старый пропойца не испытывал. На Надю ему было плевать с высокой колокольни - мусорская девка она и есть мусорская. Но мысль о внуке застряла в пьяной голове намертво. Сдать своего урождённого внука или позволить, чтобы Валеркину кровь воспитывал чужой дядя - этого мужицкая гордость перенести не могла.

- На невестку мне срать - хрипло, давясь сизым перегаром, выплюнул Александр Петрович, - Ментовская она или дворничиха - знать её не хочу! Но если там Валеркин, я хрен кому разрешу нашу кровь в грязь втоптать

Зоя Михайловна перевела дыхание, вытирая слёзы фартуком. На самом деле у неё самой в глубине души царапался ядовитый, липкий червь сомнения. Лейтенантша угрозыска... Молодая, синеглазая, среди оперативников-мужиков каждый день крутилась. А точно ли это Валеркин ребёнок? Не повесила ли ментовка свой нагулянный грех на кудрявого парня, пока тот за решёткой парится?
Но Зоя Михайловна давила эти мысли в себе изо всех сил. Сыночек то в письме клялся, что это его. А мать так отчаянно цеплялась за надежду на внука, за эту единственную ниточку счастья, что заставила себя поверить. И внешне решила притворяться перед всеми - и перед мужем, и перед самой Надей, - что верит безоговорочно. Если Валера сказал, что ребёнок его - значит, так тому и быть.

- Едем, Саша, - твёрдо сказала Зоя Михайловна, пряча свои сомнения глубоко внутрь, - Проверим. А я еще к куме Люсе сбегаю. Она же в штабе УВД в отделе кадров сидит. Поспрашивает через прокуратуру... Сделаем так, чтобы Надежде разрешение на краткосрочную свиданку дали. Ей как беременной положено! Пусть хоть через стекло, но увидятся

Едва родители Турбо вышли из своего панельного дома, дверь подъезда хлобыснула, и навстречу им шел высокий, сутуловатый лысый парень в черной куртке и спортивных штанах с белыми полосами.

Зима.

Он жил в соседнем доме. С Туркиным они с малолетства росли в одном дворе, вмешивались в одни драки и делили одну горбушку на двоих. После весеннего разгрома «Универсама» Вахита тоже мурыжили опера в отделе. Но Зима был парнем битым и тертым: стволов при нем не нашли, рот он держал на замке, и через месяц его выпихнули за проходную за недостатком улик. За старшего на районе остался он.

Увидев родителей друга и почувствовав знакомый густой перегар от Александра Петровича, Вахит остановился, вынул руки из карманов куртки и вежливо наклонил голову:
- Здрасьте, дядь Саш. Здрасьте, тёть Зой

- Здравствуй, Вахит, - сурово буркнул Александр Петрович, перехватывая мешок с картошкой.

- Как там Валера? - тихо, без уличных понтов спросил Зима, всматриваясь в их взволнованные лица. - Из зоны весточки есть?

- Есть весточки, Вахит... - тяжело выдохнула Зоя Михайловна. - Сидит наш Валерка. А тут еще... Надя его. Девушка его беременная на Декабристов ходит. Тяжело ей там. Вот, едем проведать...

Зима едва заметно повел бровью. По району уже ползли глухие, ядовитые сплетни от скорлупы, будто Турбо «спутался с оперативницей», которая теперь с брюхом ходит.

- Соколова которая? - уточнял Вахит, чуть сузив серые, холодные глаза.

- Она, - хмуро ответил отец Туркина, выдыхая перегар. - Из органов её выперли. Давят, видете ли, ваши уличные. Но она внука носит. Так что поехали смотреть

Зима молчал секунды три, переваривая услышанное. На его худом, обветренном лице не отразилось ничего, но в глазах зажглось твёрдое, пацанское решение.
- Я понял вас, дядь Саш, - спокойно, весомо сказал Зима. - Вы едьте. Всё ровно будет


Через двадцать минут Вахит уже шагал к хоккейной коробке во дворе, на сбор, где на облупленных деревянных бортиках сидела уличная скорлупа. Там же стояли Сутулый и Самбо, другие - молчаливые старшаки наблюдали за молодежью.

Пацаны лет пятнадцати-семнадцати, в засаленных фуфайках и кепках-восьмиклинках, гоготали, швыряя семечки в подсохшую грязь. При появлении Зимы они мгновенно подобрались и встали.

Зима подошёл вплотную, навалился грудью на борт коробки и смерил присутствующих тяжелым, свинцовым взглядом.
- Слышь, скорлупа, - глухо, с оттяжкой произнёс он. - До меня тут слухи доходят, что некоторые у нас рот свой открывают не по чину. Про Турбо гонят

Молодняк переглянулся. Один из дерзких пацанов - взлохмаченный парень по кличке Косырь - дернул плечом и сплюнул сквозь зубы:
- А че, Зима? Турбо с ментовкой крутил! Эта наших пацанов в отдел утягивала! А он с ней валандался! Не по понятиям это...

Договорить Косырь не успел.
Зима сделал один шаг, сгреб Косыря за отворот фуфайки и с треском впечатал его спиной в деревянный щит коробки. Старые доски жалобно затрещали. Сутулый и Самбо подошли ближе, перекрывая выходы из коробки.
- Ты че вылез? - прошипел Вахит прямо в побледневшее лицо парня,
- Ты берега попутал? Турбо - твой старшак! Он на улице кровь проливал, когда ты под стол пешком ходил! Он на строгаче сейчас парится, никого из нас операм не сдал, хаз за собой утянул. А мы ему каждую две недели гревы через забор ИТК-2 кидаем, пока вы тут семечки лузгаете! А ты, тварь, его тут грязью поливаешь?

У молодых пацанов от этих слов отвисли челюсти. Косырь испуганно захлопал глазами, пытаясь глотать воздух. Они-то думали, что Турбо отшит и забыт старшими, а оказалось, что «контора» продолжает греть его за колючкой.
- Короче, слушай сюда все, - Зима оттолкнул Косыря, и тот тяжело осел на скамью, держась за горло. - Баба эта - больше не ментовка. Её из органов выгнали, потому что она Турбо не предала. Пацанов наших крыла. Это баба нашего старшего и его семья. Если я хоть от кого-то на районе услышу косое слово в её сторону... Если хоть одна сука подойдёт или в спину гавкнет - я башню откручу, и как только Туркин выйдет - от конторы отшьет сам с позором. Вся скорлупа поняла?
- Поняли, Зима... - хором опустили глаза пацаны.
- Разошлись.

Зима развернулся и пошагал к подъезду. Слово старшего на районе было железом.

А в коммуналке на улице Декабристов тем временем решалась главная судьба.
Надежда сидела в комнате, когда в коридоре резко и требовательно звякнул звонок. Нина Петровна выбежала из кухни, приоткрыла дверь и обомлела.

На пороге стояли незнакомые пожилые люди. Высокий старик в засаленной куртке, от которого тяжело разило сивухой и портвейном, с мешком картошки у ног, и бледная женщина с сумкой, из которой пахло домашними огурцами.
- Вы... вы к кому? - испуганно спросила мать Нади.

- Мы к Надежде, - хмуро, заплетающимся языком, отводя глаза, буркнул Александр Петрович.
- Родители Туркина.

Из комнаты тяжело выплыла Соколова. Черноволосая девушка остановилась в дверном проеме. Её синие глаза встретились с колючим, красным от алкоголя взглядом отца Валеры.
Александр Петрович даже не посмотрел Надежде в лицо. Его угрюмый, тяжелый взгляд сразу опустился ниже - на её округлившийся живот. Только это его и интересовало. Он уставился на живот так, будто пытался сквозь ситцевую ткань платья разглядеть черты своего сына. Никакого тепла или радости к самой Наде в его взгляде не было - только суровый, пьяноватый контроль.

А вот Зоя Михайловна, задушив внутри последние капли сомнения, шагнула вперед. Она обняла Надежду за плечи и уткнулась лицом в её тёмные волосы, пустив слезу:
- Наденька... Спасибо тебе, что оставила, что Валерку не бросила!

Надежда замерла от неожиданности, а потом медленно, впервые за эти долгие, адовые месяцы, расслабила плечи и обняла мать Валеры в ответ.

Из кухни тяжело вышел отец Нади, Евгений Сергеевич - тоже замятый, пахнущий гаражным перегаром. Два пьющих, измотанных заводом отца уставились друг на друга. В них не было никакой симпатии, но была общая рабочая тоска и понимание тяжести ситуации.

Александр Петрович молча показал из кармана бутылку портвейна и качнул головой.

Евгений Сергеевич так же хмуро кивнул в ответ.
- Проходите... На кухню проходите, - глухо сказал отец Нади. - Посидим. Поговорим.

Пока мужики на кухне глушили горькую, разводя заводские разговоры и ругая прокуратуру, Зоя Михайловна держала Надежду за руку и шептала:
- Наденька, ты главное держись. Я у кумы своей Люси в УВД уже была. Она обещала пробить разрешение. Во вторник... тебе дадут краткосрочную свиданку в ИТК. Поедешь, увидишь своего Валерку. Через стекло, но своими глазами посмотришь, поговоришь

Надежда смотрела на них и впервые чувствовала: глухая казанская мгла отступает.