Ментовка / Слово Пацана / Турбо и ОЖП

Зал районного суда находился на втором этаже старого дореволюционного здания, которое пережило не одну власть, не один ремонт и, кажется, давно перестало удивляться человеческому горю. Высокие потолки темнели от времени. По углам осыпалась лепнина: когда-то там угадывались красные звёзды, серпы и молоты, теперь же от всей советской торжественности остались только кривые контуры под слоем пыли.

Окна выходили во внутренний двор-колодец. Грязные двойные рамы запотели изнутри, между стёклами белели тонкие прожилки инея. Дневной свет с трудом пробивался в зал, ложился на старый паркет длинными серыми полосами и тут же гас в складках тяжёлых занавесок.

В углу стояла ржавая буржуйка. Когда-то её, наверное, топили, но теперь она была холодной, как всё остальное в этом здании. От неё не шло ни тепла, ни запаха угля - только голый металл, покрытый тусклыми пятнами ржавчины. В зале пахло старыми бумагами, нафталином, мокрой одеждой и прокуренной судейской мантией. Воздух был плотным, тяжёлым, будто перед грозой.

Надежда сидела на жёсткой деревянной скамье в третьем ряду. На ней было простое серое пальто, шерстяной шарф и замшевые перчатки, которые она сжимала в руках, чтобы никто не заметил дрожи.

Вчерашние слова Ильдара Юнусовича снова и снова возвращались в память:
«Будешь сидеть в зале как обычный зритель. Не как сотрудник. Не как защитник. Скажешь слово - сядешь рядом с ним».

Формально Соколова ещё числилась в штате.

Увольнение по отрицательным мотивам должно было вступить в силу через две недели, но для самой Нади это уже ничего не значило.

Погоны, присяга - всё осталось где-то там, за дверью кабинета майора.

Сейчас перед ней была только пустая металлическая клетка подсудимых.
Надя смотрела на неё, не мигая. Внутри у неё всё сжималось, медленно вымораживалось до самого дна.

Она знала: Валеру приведут. Знала, что он будет в казённой одежде, с наручниками, под конвоем.

Знала, что ей нельзя будет даже подняться ему навстречу. Но знание не помогало. Сердце всё равно билось слишком быстро, будто хотело выскочить из груди и первым добежать до двери.

Заседание назначили подозрительно быстро.
Обычно дела, связанные с оружием и возможной стрельбой, тянулись месяцами. Следователи запрашивали экспертизы, криминалисты снимали отпечатки, проверяли гильзы, допрашивали свидетелей, устраивали очные ставки. Бумаги ходили из одного кабинета в другой, обрастали резолюциями и подписями. Особенно если речь шла об убийстве.

Но Ильдару Юнусовичу нужно было закрыть дело Туркина хотя бы частично. Как-нибудь. До конца или не до конца - для рапорта это уже не имело большого значения. После облавы история продолжала висеть над отделом тяжёлым грузом: задержанные пацаны, подставной пистолет, драка на коробке, возможная связь с убийством Желтухина и слишком много людей, которые могли начать задавать неудобные вопросы.
Чем дольше Туркин оставался в КПЗ, тем дольше оставалось открытым дело. А открытое дело всегда могло повернуться не туда.

Кто-нибудь мог передумать, дать другие показания, вспомнить лишнюю деталь. Могли обнаружиться свидетели. Могли начать проверять, как именно оружие оказалось в кармане задержанного.

Ильдару нужен был результат.
Поэтому в суд отправили только ту часть материалов, которую можно было протолкнуть уже сейчас: хранение оружия и сопротивление сотрудникам милиции. Пистолет, изъятый при задержании. Протоколы оперов. Показания Марата. Драка, которую в бумагах назвали сопротивлением.
Отпечатки с оружия и гильз ещё не сняли. Заключения криминалистов не было. Экспертизы по делу Желтухина не закончили. Если ждать всего этого, заседание пришлось бы откладывать. Туркин пока оставался бы в подвешенном состоянии, а папка продолжала бы лежать на столе у следователя.

Ильдар не хотел ждать.

Ему требовалась строчка в отчёте: задержан, дело направлено в суд, наказание назначено. Поэтому эпизод с убийством Вадима Желтухина выделили в отдельное производство. К нему обещали вернуться позже - после экспертиз, отпечатков и дополнительных допросов.
Сегодня Туркина должны были посадить только за хранение оружия и сопротивление. А на дополнительном заседании решить, добавят ли к этим трём годам ещё срок за убийство, которого он не совершал.

Надежда не знала всех деталей, но чувствовала: всё происходит слишком поспешно. Суд не разбирался в деле - он торопился поставить на нём печать и убрать папку с глаз.

А за полчаса до начала заседания в кабинете Ильдара Юнусовича происходило то, о чём в зале суда пока никто не знал...

Майор сидел за своим столом, заваленным протоколами, рапортами и папками с потёртыми корешками. На краю стола остывал чай в гранёном стакане, рядом дымилась «Прима». В кабинете было накурено так, что серый табачный туман висел под потолком отдельным слоем. Юнусович листал бумаги, делая короткие пометки синей ручкой. За окном падал редкий снег, цеплялся за грязное стекло и тут же таял.

В дверь постучали.

Коротко. Неуверенно. Будто человек за ней ещё мог передумать.
- Войдите, - сказал Ильдар, не поднимая головы.

Дверь открылась. На пороге стоял Кирилл.

Он выглядел так, будто несколько ночей подряд спал урывками, не раздеваясь. Лицо осунулось, под глазами залегли серые тени. Старая болоньевая куртка была застёгнута не до конца, на волосах таяли снежинки. В руках парень мял вязаную шапку - то сжимал её, то расправлял, то снова комкал.
Ильдар поднял глаза и сразу его узнал.

Кирилл. Тот самый, который когда-то бросил Ералаша. Тот, кого потом отшили от «Универсама».
- Чего надо? - сухо спросил майор, - Садись.

Кирилл остался у двери, сжимая в подрагивающих руках драную шапку. В его лице было что-то измученное и непривычно взрослое - будто за несколько дней он успел понять, во что превратилась улица и сколько людей она уже перемолола.
- Товарищ майор... - заговорил он, и его голос сорвался на предательский фальцет. - Я... я должен вам кое-что сказать. Про «Универсам». Про мокруху. Про Вадима Желтухина. Про Жёлтого.

Юнусович медленно откинулся на спинку кресла. Его взгляд стал острым, как бритва.
- Говори.

- Жёлтого из «Домбыта» застрелил Вова! - выпалил Кирилл, сделав шаг к столу. - Адидас! Я лично видел у него пистолет! Я знаю, что это он на базу к ним ездил! Они вообще с ума сошли, этот «Универсам»... людей убивают, понимаете?! Я всё расскажу

Ильдар молчал. Он смотрел на дрожащего пацана долго, без единой эмоции на лице.
Внутри у майора ничего не перевернулось - оперативное чутьё и без Кирилла давно подсказывало ему, чья рука держала ствол в том злополучном гараже. Адидас подался в бега, и его розыском уже занимались другие люди.

Кирилл этого не знал. Он пришёл не потому, что услышал о задержании Турбо, и не потому, что знал о суде. Он вообще не знал, что вчера кого-то взяли. Не знал, что «Универсам» накрыли на коробке. Не знал, что прямо сейчас в этом же здании оформляли дело Туркина.

Он пришёл сам. Долго собирался, несколько раз доходил до отдела и разворачивался. Но после всего, что происходило на районе, понял: дальше молчать нельзя. «Универсам» убивал людей, а он всё это время делал вид, будто его это не касается. В конце концов страх перед собственной совестью оказался сильнее страха перед улицей.

- Ты в этом уверен? - тихо спросил Юнусович.

- Уверен, - торопливо ответил Кирилл. - Я не путаю. Это Вова был. Я его видел. И пистолет у него видел.

- Ты готов дать официальные показания?

- Да. Сейчас. Прямо сейчас. Всё подпишу

Ильдар снял очки, медленно протёр стёкла подолом пиджака и тяжело вздохнул. В его взгляде промелькнула глухая, бездонная усталость человека, который ежедневно видел, как люди приходят к правде только тогда, когда она уже ничего не может исправить.

- Ты опоздал, Кирилл, - глухо произнёс майор.

Парень не понял.
- В смысле? Я же сейчас пришёл. Я всё расскажу. Хоть куда пойду

- Туркина уже судят.

Кирилл застыл.
- Кого?.. - переспросил он, будто не расслышал.

- Туркина. Валерия Александровича. Его прямо сейчас судят в районном суде

Лицо Кирилла медленно побелело. Шапка выскользнула из пальцев и упала на линолеум.
- Турбо?.. - прошептал он, - Но... почему? При чём тут он?

- Вчера на коробке задержали старших из «Универсама». В кармане Туркина нашли пистолет. Марат Суворов дал показания. Сейчас его судят за хранение оружия и сопротивление при задержании. Эпизод с Желтухиным тоже пытаются пристегнуть к делу, но пока его выделили отдельно.

Кирилл смотрел на майора, не моргая.
- Я не знал... - выдохнул он. - Я вообще не знал, что кого-то взяли. Я пришёл только про Вову сказать. Я думал, у меня есть время

- У тебя было время, когда Тилькина бить начинали вашего, - жёстко сказал Ильдар, вставая из-за стола и подходя к окну. - Было время, когда ты первый раз приходил сюда. Но ты каждый раз ждал, пока кто-нибудь другой скажет за тебя.

- Но я сейчас пришёл! - Кирилл сорвался на крик. - Я могу в суд пойти! Я скажу судье, что Вова убил Желтухина! Что Турбо не стрелял! Турбо тоже говно редкостное...Но это же не справедливо...

Ильдар развернулся к нему.
- Ты понимаешь, что сейчас его судят не за убийство? - спросил майор. - По оружию и сопротивлению дело уже собрано. Пистолет нашли при нём. Показания есть

Материалы ушли в суд.
- Но пистолет не его! - выкрикнул Кирилл. - Я же говорю, Вова был со стволом! Их избили за видак, мне один из бывших их рассказал...

Ильдар задержал на нём взгляд.

Кирилл не знал, что майор уже слышал об этой версии. Не знал о Марате, о драке и о том, как именно пистолет оказался в кармане Валеры.
- Это ещё надо доказать, - ответил Ильдар. - Одних слов мало. По Желтухину дело выделят в отдельное производство. Отпечатки с оружия и гильз ещё не сняты. Экспертизы не готовы. Будет дополнительное судебное заседание. Вот там и дашь показания. Если они будут оформлены как положено, а не выкрикнуты в коридоре.

Кирилл стоял посреди кабинета, тяжело дыша.
- А сейчас я ничего не могу?

- Сейчас ты уже не остановишь заседание.

- А Туркина, его же посадят?..

- Пока - за хранение оружия и сопротивление. Три года ему могут дать уже сегодня. По убийству решение примут позже.

Кирилл закрыл лицо ладонью.
- Я просто хотел, чтобы было по правде, - прошептал он.
Ильдар повернулся к заснеженному окну.

- Правда не любит опозданий, пацан. Запомни это.
Несколько секунд в кабинете слышно было только гудение батареи.
- Иди, - сказал майор. - Показания всё равно дашь. Но сегодня уже ничего не остановишь

Кирилл поднял с пола шапку, прижал её к груди и вышел. Дверь закрылась за ним с глухим щелчком. Ильдар остался один. На столе лежала папка по делу Туркина. Сверху - протокол об изъятии пистолета. Майор посмотрел на него, потом на дверь и тяжело потёр лицо ладонями.
Через несколько минут ему нужно было ехать в суд.

В зале к тому времени уже собрались участники процесса.

Секретарь перебирала бумаги, выравнивая их по краю стола. Прокурор сидел неподвижно, положив ладони на кожаную папку. Молодой адвокат, назначенный государством, нервно читал свои записи и время от времени облизывал пересохшие губы.

Дверь из конвойного коридора открылась с тяжёлым металлическим грохотом.

В зал вошли двое конвоиров в серых шинелях. Между ними шёл Валерий Туркин.

Надя подалась вперёд, сама того не заметив.

На Валере не было его тёмной куртки, олимпийки и красно-чёрной шапки-петушка. Вместо них - серая казённая роба, грубая, широкая в плечах и слишком короткая в рукавах. Кудри были сбиты и растрёпаны. На скуле темнел свежий кровоподтёк после драки с Маратом. Губа лопнула, возле виска запеклась тонкая полоска крови.

Его вели медленно, чуть толкая в спину. Наручники были заведены за спину, и Валера держал плечи напряжённо, будто не хотел позволить железу согнуть себя.

Конвойный открыл клетку. Турбо вошёл внутрь, развернулся и поднял голову.

Их взгляды встретились.
Зелёные глаза Валеры были усталыми, воспалёнными, но живыми. В них на мгновение появился тот самый свет, который Надя видела ночью на кухне, когда он говорил о поездке, заводе и новой жизни. Он не улыбнулся. Не мог. В суде, перед конвоем и операми, улыбка была бы лишним признанием слабости.

Он просто посмотрел на неё.
Надя ответила взглядом. Её синие глаза дрогнули, но она заставила себя остаться на месте.

На дальней скамье у самого выхода, сжавшись в маленький, серый комочек, сидела мать Валеры - Зоя Михайловна. Она пришла одна. Отец не явился, уже третьи сутки он не просыхал после того, как узнал о задержании сына. «Так ему и надо, козлу бандитскому! - орал он тогда, стуча пустой бутылкой об стол, - Я его растил, в люди выводил, а он...Пусть теперь сидит, урок усвоит!»
Зоя Михайловна так и ушла из дома под этот пьяный рёв, одна, в старом заштопанном пальто, через весь город добираясь на перекладных до районного суда... Она не сводила глаз с металлической клетки, куда конвоиры завели её сына. Мать едва узнала Валеру, не в этой серой робе, не с этим разбитым лицом. Родные кудри были сбиты и растрёпаны, на скуле темнел свежий кровоподтёк, под глазами залегли тени.

Зоя Михайловна зажала рот ладонью, чтобы не закричать. Её плечи мелко дрожали, по щекам катились слёзы.
- Валерка... сыночек мой... - беззвучно шевелила она побелевшими губами, - Да что же это такое... Да как же так-то...

Судья вошёл последним. Пожилой, тяжёлый мужчина с серым лицом и очками в тонкой металлической оправе. Все поднялись.

Когда зал снова сел, он открыл папку.

- Слушается уголовное дело по обвинению Туркина Валерия Александровича, 1970 года рождения, уроженца города Казань, временно не работающего, - монотонно произнёс он.
- Обвинение предъявлено по статье 218 Уголовного кодекса РСФСР - незаконное ношение и хранение огнестрельного оружия, а также по статье 191 - оказание сопротивления сотрудникам милиции при исполнении. Кроме того, суду представлены материалы проверки возможной причастности подсудимого к убийству гражданина Желтухина Вадима. Окончательное решение по указанному эпизоду будет принято после завершения следственных мероприятий.

Прокурор поднялся.
Он говорил долго, ровно и без выражения. Перечислял обстоятельства задержания, принадлежность Туркина к «Универсаму», драку на коробке, найденный пистолет и сопротивление сотрудникам. Слова ложились одно на другое, как кирпичи в стену.

- Подсудимый Туркин был задержан в ходе специальной операции, - читал прокурор. - При личном досмотре у него обнаружен револьвер системы «Нагана» с патронами. При задержании подсудимый оказал физическое сопротивление сотрудникам милиции. Также следствием проверяется его возможная связь с убийством лидера так называемой группировки «Домбыта» Желтухина Вадима.

Прокурор перелистнул страницу.
- В связи с тем, что по эпизоду Желтухина необходимы дополнительные экспертизы и допросы, материалы выделяются в отдельное производство. После окончания проверки будет назначено дополнительное судебное заседание, на котором вопрос о причастности подсудимого и окончательном совокупном сроке наказания будет рассмотрен отдельно.

Надя сидела неподвижно. Каждая фраза входила в неё медленно, остро, как тонкая игла.

Сейчас Валере собирались дать срок за оружие. Потом, если понадобится, к этому сроку добавят убийство, которого он не совершал. Адидас был где-то на свободе, Кирилл пришёл слишком поздно, Марат лгал - и вся эта ложь складывалась в аккуратное, официальное дело.

Адвокат поднялся.

- Ваша честь, мой подзащитный вину не признаёт. Пистолет ему подбросили во время драки. Просим учесть, что по оружию ещё не завершены все необходимые экспертные мероприятия. По эпизоду убийства Желтухина прямых доказательств участия Туркина нет. Защита просит направить материалы на дополнительную проверку и не выносить решение до получения заключений.

Судья посмотрел на него поверх очков.
- Вопрос по эпизоду Желтухина выделен в отдельное производство. Сегодня суд рассматривает обвинение по статьям 218 и 191. Ходатайство в этой части отклоняется.

Адвокат медленно сел. Он ещё пытался держать лицо, но по тому, как побелели его пальцы на бумагах, Надя поняла: он сам уже не верит, что может что-то изменить.

Первым вызвали Марата.
Он вышел к месту для свидетелей. Лицо его было бледным и неподвижным, будто он заранее вырезал из себя всё человеческое.
- Свидетель, вы знакомы с подсудимым? - спросил прокурор.

- Да.

- Подтверждаете данные вами показания?

Марат повернул голову к клетке.
Турбо смотрел на него спокойно. Слишком спокойно.

- Подтверждаю, - сказал Марат. - Перед приездом милиции я видел, как Туркин достал пистолет и спрятал его в карман куртки.

- Вы уверены?

- Уверен.

- Почему вы сразу не сообщили об этом сотрудникам?

Марат чуть отвёл взгляд.
- Испугался.

Надя сжала зубы. Она помнила, как он лежал в снегу под Валерой. Помнила его усмешку. Помнила короткое движение руки.
Ей хотелось подняться и сказать всё. Показать пальцем на Марата. Закричать, что он лжёт.

Но рядом сидели опера, а в дверях стоял конвой. Голос Ильдара всё ещё звучал в памяти: «Скажешь слово - сядешь рядом».

Марат закончил говорить и вернулся на место, так и не посмотрев на неё.
Затем вызвали оперативника, который задерживал Туркина. Он повторил, что пистолет был найден в кармане куртки, а задержанный сопротивлялся. Его слова звучали уверенно, отработанно, будто он уже произносил их несколько раз.

Под конец в зал вошла пожилая женщина.
Полина Филлиповна, бабушка погибшего Ералаша, шла медленно, опираясь на трость. На ней был чёрный платок и старое пальто с потёртым воротником. Она выглядела маленькой и уставшей среди высоких стен, судейских столов и металлической клетки.
- Свидетель, назовите ваши данные, - попросила секретарь.
Старушка назвала имя, но потом сразу посмотрела на Валеру.
- Ох, милок... - сказала она тихо. - Внучка моего убили. Мишу-то...Пацаны эти, может, и виноваты. Я не знаю. Я не разбираюсь в вашем деле...
Она сильнее сжала трость.
- Но Валерка то к нам приходил. Помогал. Не прошёл мимо. Мишу помнил. На похоронах помогал... Вы его, люди добрые, строго не судите

Судья нахмурился.
- Свидетель, говорите только по существу.

- А я по существу и говорю, - упрямо ответила старушка. - Человек он. Не зверь

Судья что-то сказал секретарю. Конвойный осторожно подошёл к старушке и попросил её выйти из зала.

Надя проводила её взглядом. В горле стоял тяжёлый ком.
Прокурор поднялся для последнего слова.
- Учитывая общественную опасность совершённого, факт принадлежности подсудимого к молодёжной группировке и необходимость изоляции от общества, государственное обвинение просит назначить Туркину Валерию Александровичу наказание в виде трёх лет лишения свободы по совокупности предъявленных на сегодняшнем заседании обвинений. Эпизод убийства гражданина Желтухина Вадима подлежит рассмотрению на дополнительном заседании после завершения экспертиз и следственных действий.

Судья удалился в совещательную комнату.

Пауза длилась около пятнадцати минут.

Надя всё это время смотрела на Валеру. Он сидел в клетке, чуть опустив голову. Иногда поднимал взгляд на неё, но всякий раз быстро отводил глаза, словно боялся, что одного лишнего движения хватит, чтобы выдать их обоих.

Когда судья вернулся, все встали.
Пожилой мужчина открыл папку и начал читать приговор. Быстро, сухо, без пауз:

- Признать Туркина Валерия Александровича виновным в совершении преступлений, предусмотренных статьями 218 и 191 Уголовного кодекса РСФСР. Назначить наказание в виде трёх лет лишения свободы с отбыванием в исправительно-трудовой колонии общего режима. Срок исчислять с момента задержания. Материалы по делу об убийстве Желтухина Вадима выделить в отдельное производство. После завершения следственных проверок назначить дополнительное судебное заседание для рассмотрения указанного эпизода и коррекции окончательного совокупного срока наказания. Приговор может быть обжалован в кассационном порядке.

Три года.

Пока - три.

А впереди оставалось другое заседание, другие бумаги и другие слова. Там ему могли попытаться пришить убийство и добавить ещё несколько лет. Надя стояла, чувствуя, как земля медленно уходит из-под ног. Внутри не осталось ни крика, ни слёз - только пустой холод.

Конвоиры открыли клетку и защёлкнули наручники на запястьях Турбо. Валеру повели к выходу. Он шёл прямо, не сгибая спины. Проходя мимо третьего ряда, он на мгновение задержался.

- Шагай, Туркин, - грубо бросил конвоир, толкнув его стволом в лопатку. - Не задерживай.

Валера повернул голову. Он посмотрел на Надю. В его взгляде не было просьбы и жалобы. Только усталость, любовь и тихая, упрямая верность.

Надя сделала полшага вперёд.
- Я буду ждать тебя, - сказала она едва слышно, - слышишь? Сколько бы заседаний ни было - буду.

Турбо едва заметно кивнул.
На секунду уголок его рта дрогнул, но улыбкой это назвать было нельзя. Скорее, коротким знаком: «Держись». Такой же взгляд он бросил и матери...

Когда судья монотонно начал зачитывать приговор - три года, колония общего режима, - по щекам Зои Михайловны хлынули новые, горячие слёзы. Она уткнулась лицом в платок, чтобы не разрыдаться в голос. Сзади кто-то из конвоя цыкнул на неё, велел сидеть тихо, но мать уже ничего не слышала. Она видела только, как конвоиры защёлкивают наручники на запястьях Валеры и выводят его из клетки. Её парень шёл прямо, не сгибая спины, и на мгновение - всего на мгновение! - повернул голову в её сторону.

Их взгляды встретились.

Зоя Михайловна вскочила с места, и из её груди вырвался захлёбывающийся, рваный голос, который она не могла, не имела права сдерживать:
- Сынок! Родненький!

Конвоир рявкнул на неё, толкнул к выходу:
- На выход! И без шума!

Зоя Михайловна споткнулась о скамью, но удержалась на ногах. Всхлипывая, она смотрела, как Валеру выводят за тяжёлую дубовую дверь. Её пальцы судорожно сжимали край платка, а губы шептали одно и то же:
- Да за что же... за что вы его... за что...

Конвоиры вывели его за тяжёлую дубовую дверь.

Надя осталась в зале ещё на несколько секунд. Вокруг собирали бумаги, двигали стулья, прокурор застёгивал папку. Люди уже переходили к своим делам, будто ничего особенного не случилось.

Она вышла на улицу.

На крыльце её встретил февральский снег. Крупные хлопья липли к чёрным волосам, таяли на ресницах и холодными каплями стекали по щекам. Надя не сразу поняла, где слёзы, а где снег.

Во дворе суда завела мотор серая «буханка». Из выхлопной трубы вырвалось густое облако, расползлось по снегу. За маленькими решётчатыми окнами мелькнула его фигура.

Машина тронулась, медленно проехала мимо, потом свернула за угол и исчезла в серых казанских переулках.
Надя осталась на ступенях.
У неё больше не было формы, работы и погон. Впереди ждали полное увольнение, новое заседание и годы ожидания. Но среди всего этого - холода, снега, лжи и казённых бумаг - внутри неё ещё оставалось то, что не смогли отнять.

Надежда.

Не только её имя. Не только обещание, данное Валере.
Надежда как упрямое человеческое решение ждать, даже когда никто вокруг уже не верит.

Она медленно спустилась с крыльца и пошла по заснеженной улице...