Ментовка / Слово Пацана / Турбо и ОЖП

Казань засыпало по самые подоконники. Конец декабря восемьдесят девятого года выдался колючим, беспросветным и промёрзшим до самого основания бетонных панелек. Заснеженные дворы- колодцы Первомайского района превратились в белые ловушки: пар из подвалов вставал колом, а заиндевевшие трамвайные рельсы на Советской площади гудели от лютого мороза ещё до восхода солнца.

Смерть Ахмеровой не принесла на район ни грохота ментовских сирен, ни дикого людского крика. Она пришла предрассветной ранью - сухим, коротким и рваным хлопком, который мгновенно потонул в глухом, морозном гуле спящего микрорайона.

Густой, сизый туман, поднимавшийся от нерасчищенных проездов, мгновенно стёр все звуки.

Четырнадцатилетняя татарочка просто шагнула в звенящую ледяную пустоту с холодного подоконника своей силикатной хрущёвки. Шагнула в школьном платье, белом фартуке, онемев от стыда и одиночества, оставив на занесённом снегом асфальте только тёмное, быстро остывающее пятно и окончательно сгоревшую жизнь Марата.

Суворов теперь сутками лежал на продавленном диване в квартире. Уткнулся мёртвым, остекленевшим взглядом в серый, облупленный потолок, не реагируя ни на тихие уговоры матери, ни на суровые, растерянные оклики отца. Для младшего мир лопнул в ту самую секунду, когда ему сообщили. Ни уличные сборы, ни пацанское слово, ни заветы суперов больше не имели для него ни малейшего смысла. Всё превратилось в сухую, никому не нужную труху.

В Третий отдел милиции уголовное дело передали на следующий день.
Надежда увидела свежую пачку бумаг на столе Ильдара Юнусовича, когда зашла в пустой кабинет старшего опера за поручениями. Заглядывать туда черноволосая не имела никакого права, но пальцы младшего лейтенанта сами потянулись к сухой картонной обложке, завязанной пожелтевшими тесёмками.

Соколова раскрыла папку и бегло пролистала страницы, от которых ещё пахло сыростью, канцелярским клеем и типографской краской.

«Ахмерова А. Р., 1975 года рождения, несовершеннолетняя. Скоропостижная смерть в результате падения с высоты 5- го этажа. Причина - суицид».

Но чуть ниже, в графе о мотиве и обстоятельствах, ровный машинописный шрифт бил прямиком под дых:

«Систематическая травля и психотравмирующее давление со стороны сверстников, публичное унижение на дискотеке в ДК, распространение порочащих честь и достоинство несовершеннолетней слухов ...»

Соколова с тихим треском закрыла папку. Руки девушки дрожали так, что плотный картон выскользнул из пальцев и упал на крашеный паркет, подняв легкое облачко пыли.
Теперь картина сложилась полностью.

Надя отчетливо помнила, чьи заскорузлые руки пустили эту отраву по району. Чей сухой, шершавый голос шептал уличной сплетнице на дискотеке. Она видела это своими глазами под тусклым плафоном ДК: как парень указывал пальцем, как яд расползался по толпе, как плачущая девчонка бежала в мороз без пальто, а кудрявый супер «Универсама» намертво держал вырывающегося Марата у кирпичной колонны.

Валера Туркин. Он забил последний гвоздь в гроб шестнадцатилетней девчонки.

Соколова выскочила в тёмный коридор отдела, прислонилась затылком к холодной побелке и закрыла глаза.

Вечером Надежда сидела на своей тесной кухне. На столе остывал чай в фаянсовой кружке со сколотой ручкой, ходики на стене ровно и отчуждённо отсчитывали секунды. От тарелки с жареной картошкой, подёрнувшейся сизым парком, девушку мутило.

Мать сидела напротив, подперев щёку сухой, натруженной ладонью, и глядела на дочь с затаённой тревожностью.
- Наденька, - тихо проговорила женщина, слегка наклонившись через стол. - ты третьи сутки сама не своя. Из отдела приходишь как тень, к еде не притрагиваешься. Что на работе стряслось? Опять ваши уличные дела? Снова пацаны эти?

Черноволосая девушка подняла глаза. Ей хотелось отмахнуться привычным, сухим «всё нормально», но горло перехватило жестким спазмом.
- Я ошиблась, мам, - выдохнула Соколова, глядя куда- то сквозь стену. - человеком ошиблась. Начисто.

- В ком, дочка? - мать осторожно накрыла её дрожащую ладонь своими тёплыми, мягкими пальцами.

- Я думала, под этой его уличной шкурой есть хоть что-то живое, - с невидимой, застывшей слезой в голосе произнесла девушка. - думала, он просто дурак, заблудился в своих понятиях и законах. А он зверем оказался. Хуже любой уличной твари

Мать не стала уточнять имена. Она слишком хорошо знала этот мёртвый взгляд дочери, привыкшей нести всё в себе. Женщина просто молча сжимала пальцы Нади.

- Он девчонку уничтожил, мама, - продолжала Надежда, уставившись в тёмное, заиндевевшее окно. - не ножом, не арматурой - гнилым словом. Пустил слух по всему микрорайону. И из- за этого слова девчонка вчера с балкона шагнула. Её больше нет. А он... он уверен, что всё сделал правильно. По понятиям своим

На кухне зависла тяжелая, давящая тишина. Слышно было только, как на улице скребёт лопатой дворовый дворник. Мать долго молчала, а потом тихо молвила:
- А ты уверена, Надя, что он именно такой смерти ей хотел? Вдруг от глупости своей мужской? Они там на своих улицах боятся показаться слабыми больше, чем убить. Боятся, что если сами кого- то не растопчут, то завтра растопчут их. Может, не злой? Может, он просто испугался?

- Какая теперь разница, чего он хотел?! - сурово перебила её Соколова, заставив ложку в кружке звонко дзынькнуть. - Он это сделал! Сознательно! Он знал, как работает их уличная стая, знал, что девчонка не выдержит! Это убийство, мама. Хладнокровное, без единой капли крови на руках!

В этот момент скрипнула тяжелая дверь прихожей. На тесную кухню, от которой тянуло жареным луком и остывающим чаем, вошёл отец.

Тяжёлый, сутулый мужчина, только что вернувшийся с тяжелой смены на заводе, сбрасывал на ходу поношенную фланелевую рубаху.

Евгений вытер усы краем полотенца и с прищуром окинул озабоченные, бледные лица своих женщин.
- Вы чего тут зашептались на ночь глядя? - сурово и басисто спросил он, присаживаясь на край табурета у тёплой батареи. - Случилось чё? О ком речь то вообще?

Мать встрепенулась, испуганно моргнула и всплеснула руками, случайно выпалив раньше, чем успела подумать:
- Да бандит какой- то уличный ввязался, расстроил девчонку нашу совсем...

Надя резко сжала губы, обжигая мать тяжёлым, предупреждающим взглядом.

Отец мгновенно нахмурился, его густые, седеющие брови тяжело сошлись у переносицы, а огромные рабочие кулаки сжались на коленях.
- Какой ещё бандит? - голос отца набрал грозную, давящую силу. - Из этих, уличных утырков? Надя, ты милиционер или кто?! Они там на своих районах совсем берега попутали?!

- Всё нормально, папа, - отрезанным, сухоподобным тоном перебила его Соколова, поднимаясь из-за стола и забирая свою кружку. - нет никакого бандита. И разговора этого нет. Работа это, обычные уличные сводки.

Девушка не желала втягивать родителей в эту грязь. В ее глазах Валера Туркин умер как человек. Остался как животное.

В этот же час на окраине микрорайона, за ветхими гаражами промзоны, в густом морозном тумане паровали магистральные трубы теплотрассы. Стекловата на них местами ободралась, от раскалённого железа с шипением поднимался сизый пар, смешиваясь с крупными хлопьями падающего снега.
Здесь, в безлюдном и глухом месте, было относительно сухо и густо пахло жжёной изоляцией и сырым бетоном.

На широкой трубе сидел Адидас. Старший «Универсама» выглядел паршиво: лицо осунулось, под глазами залегли тёмные круги, тёмно- синяя болоньевая куртка была расстёгнута, а левую руку он периодически прижимал к пробитому боку. Вову искала вся казанская милиция - за убийство Жёлтого на домбытовской базе им светила либо вышка, либо строгий режим. Старший собирался этой же ночью уезжать из города вместе с Наташей. Это была их последняя встреча перед побегом.

Рядом, привалившись к ржавой опоре, стоял Вахит. Зима молча крутил в руках тяжёлый гаечный ключ, сбивая с него иней и задумчиво глядя в землю.
Туркин шагал вдоль теплотрассы. Его кроссовки глубоко проваливались в хрустящий снег, воротник зелёно- коричневой кожанки поднялся до самых ушей, а на сбитых костяшках запеклась тёмная кровь после вечернего сбора.

- Всё собрал? - тихо спросил Зима, коротко глянув на Адидаса.

- Документы у Наташки, - негромко отозвался Вова, не поднимая головы. - Ночью на попутках до Горького, оттуда поездом. Главное - из Татарстана выскочить, пока ориентировки на всех вокзалах не развесили

Турбо остановился в двух шагах от трубы. Парень тяжело дышал, выдыхая белые клубы пара.
- Вова, - отрывисто начал Туркин, сунув руки в карманы. - Мы с Маратом чё делать будем?

Адидас медленно поднял на него тяжёлый, воспалённый взгляд.
- А чё с ним?

- Как чё? - Валера упёрся взглядом в старшего, в голосе проскочили злые, настойчивые нотки. - По району уже шепчутся. Девчонка его испорченная была, с окна прыгнула... Скажут же, что мы помазки! И в пацанах его держим! По правилам его отшивать надо, Вов. Собирать круг и...

Он не успел договорить.
Вова поднялся с трубы. Не резко, без лишней суеты и крика, но с такой давящей, суровой силой, что Зима мгновенно перестал крутить свой ключ. Старший сделал короткий шаг вперёд и нанёс хлесткий, короткий удар ладонью прямо Валере в челюсть.

Звонкий хлопок разнёсся над теплотрассой. Турбо отшатнулся, поскользнулся на наледи и больно ударился плечом о ржавую опору. Из разбитой губы на подбородок сразу поползла тонкая струйка крови.
- Заткнись, - ровным, ледяным голосом проговорил Вова, глядя на него сверху вниз.
- Похоронили уже девчонку. Всё. Отстаньте от Марата.

Валера вытер губу тыльной стороной ладони, сузив глаза от сухой обиды и непонимания.
- В смысле? - выкрикнул Туркин, подавшись вперёд. - Просто оставить так?! Вова, ты чё?! Нас же другие улицы засмеют! Сказано же по понятиям: если девка...

- Да ебал я твои понятия! - впервые повысил голос Адидас, но тут же поморщился от тупой боли в раненом боку и слегка согнулся. Переведя дыхание, он посмотрел на Валеру с глубокой, усталой тоской. - Чем-то не тем мы занимаемся, Валера. Все мы. Всю жизнь не тем...

Над трубами зависла звенящая тишина. Слышно было только, как шипит капающая на раскалённый металл вода.

Володя выпрямился, тяжело вздохнул и повернулся к Вахиту.
- Всё. Я пошёл.

Он протянул Вахиту сухую ладонь. Зима крепко сжал его руку, а потом обнял старшего за плечи.
- Держись там, Вов. Если чё - подадим весточку через своих.

- Ты за главного остаёшься, - отрезал Адидас, глядя Зиме прямо в глаза. - Смотри за пацанами. Чтобы глупостей не делали. И Марата не трогайте. Понял?

- Понял, - глухо ответил Вахит.
Вова коротко окинул взглядом Туркина. Валера стоял молча, дико уставившись в снег, с разбитой губой и сжатыми кулаками. Адидас повернулся и зашагал прочь, растворяясь в белом, шипящем тумане уходящей теплотрассы. Через минуту его силуэт окончательно исчез.

- Пошли, Валера, - тихо сказал Зима, сунув руки в карманы суконной куртки. - Холодно тут.

- Иди один, - буркнул Туркин, не поднимая головы.

- Турбо...

- Я сказал - иди один!

Зима посмотрел на него сочувственно, но спорить не стал. Повернулся и побрёл в сторону жилых кварталов.

Около девяти вечера Валера стоял у Третьего отдела милиции.
Мороз обжигал лицо, заледеневшая кровь на губе неприятно стягивала кожу. Парень спрятался в тени пышных, занесённых снегом елей прямо напротив крыльца. На нём была всё та же зелёно-коричневая кожанка и серая вязаная шапка с козырьком. Он простоял в сугробе больше сорока минут, превратившись в белое изваяние.

Турбо ждал её.

Тяжёлая дверь отдела с тихим скрипом отворилась. На освещённое тусклым желтым плафоном крыльцо вышла Надежда.

Черноволосая была в строгой милицейской шинели, с планшетом через плечо. Она выглядела предельно выжатой, но шла прямым, чеканным шагом.

Соколова сошла со ступеней и пошагала к выходу с территории отдела, игнорируя всё вокруг. Валера вынырнул из- за заснеженных ветвей и шагнул ей наперерез, перегородив дорогу прямо под желтым фонарём.
Надя сначала попыталась пройти мимо, не поднимая головы, будто перед ней пустое место. Но Туркин снова переступил ногами, перекрывая путь.

Девушка резко замерла. Её ладонь моментально скользнула в глубокий карман шинели, а пальцы привычно и твёрдо легли на холодную рукоять.

- Надь... - выдохнул парень, и густой пар вырвался из его рта. - Постой. Надо поговорить.

Соколова не выняла руки из кармана. Она смотрела на него сухими, абсолютно холодными глазами, в которых больше не проглядывало ни капли прежнего тепла. Ни капли жалости.
- Сделайте шаг назад, гражданин. - чеканно и ровно произнесла девушка. Голос прозвучал без ора, без крика и без истерик, но от него повеяло таким лютым холодом, какого не было на улице. - Ещё один шаг - и я буду стрелять по ногам. Или прямо сейчас дежурного вызову. Пойдёте на пятнадцать суток за нападение на сотрудника.

Валера замер, явно не ожидая такого приёма.
- Надь, да ты чё... Я же поговорить хотел! Я не враг тебе!

- У вас три секунды, чтобы уйти с дороги, - отрезала черноволосая, чуть приподняв подбородок.

- Послушай меня! - парень попытался договориться, сделать шаг навстречу, сжимая кулаки в карманах кожанки. Но извиняться он не стал - пацанская спесь и уличные правила не позволяли ему признать вину. - Я же пацанов от зашквара закрывал! Ты не понимаешь, чё на районе творится! Ахмерова эта... Я откуда знал, что она с окна прыгнет?! Не я ж её толкал! Я просто закон улицы держал! Чтоб Универсам не подставить!

Соколова посмотрела на него. В её тёмных синих глазаз вспыхнула такая глубокая, выжигающая боль, что Валере на секунду стало душно под своей кожаной курткой.
- Закон улицы? - тихо, с горькой усмешкой переспросила Надя. - Девчонка убилась, Валера. Вчера. Ей четырнадцать лет было. Она с пятого этажа сбросилась из- за твоих гнилых, сплетен. Из- за того, что ты на дискотеке пальцем в неё тыкал

- Я слух просто пересказал! - огрызнулся Турбо, пытавшийся судорожно защитить свою правоту. - На районе все басили!

- Ты не просто пересказал. Ты её приговорил, - режущим шёпотом проговорила лейтенант. - Ты как с этим жить- то вообще собираешься, Туркин? А? Спишь хорошо по ночам?

- Надя...

- Я ведь дура была, - перебила его Соколова, и её голос на секунду надломился от пронзительного осознания, но она тут же взяла себя в руки. - думала, что под твоей уличной спесью хоть что-то человеческое есть. Думала, ты способен меняться, что ты просто заблудился среди своих банд. А ты оказываешься хуже их всех. Ты и есть обычный чушпан, который прячется за свои понятия

- Заткнись! - рыкнул Турбо, но в его оклике прозвучало не могущество супера, а отчаянный, беспомощный надрыв.

- Пошёл вон - проговаривала Надежда, делая шаг в сторону и обходя его по глубокому сугробу. Девушка пошагала прочь по хрустящему снегу. Её шинель быстро растворялась в синей морозной мгле казанской ночи. Она шла ровно, не оглядываясь, унося с собой ту последнюю надежду, которую Валера неосознанно берег на самом дне своей зачерствевшей души.

Туркин остался стоять под желтым, мерцающим фонарём. Снег валил стеной, залепляя кудрявые патлы, засыпая мокрую кожанку и сглаживая свежие следы лейтенантских сапог.
Он сплюнул тёмную, солоноватую слюну прямо на слепящий наст. Свежая ссадина на губе горела адским огнем от мороза, но внутри всё пылало куда сильнее.

Парень поплёлся сквозь занесённые дворы в сторону подвальной качалки «Универсама». Ноги двигались на автомате, проваливаясь по колено в сугробы. Мимо проплывали темные силикатные дома, редкие тусклые окна и обледеневшие детские турники. Вся Казань казалась ему сейчас одной огромной, замерзшей могилой, где каждый шакалил сам за себя.

Тяжёлая железная дверь качалки у подвала хрущёвки отозвалась знакомым, тоскливым скрежетом. Валера спустился по крутым бетонным ступеням, сбивая налипший снег с кроссовок.

В подвале царил полумрак. Из щелей под потолком тянуло ледяным сквозняком, а в углу чуть слышно капала вода с проржавевшей трубы.

Здесь пахло сыростью, жжёным железом, старыми матами и въевшимся в побелку пацанским потом. На кирпичных стенах, выкрашенных убогой синей краской, висели самодельные плакаты с Шварценеггером, самодельные брусья и ржавые блины от штанг, выточенные на заводе по пьяни. На стене белела кривая надпись краской из баллончика: «Универсам - короли Казани».

Качалка была пуста. Никого. Ни скорлупы, ни суперов. Только гулкая, мёртвая тишина.

Валера не стал включать тусклую лампочку. Он прошёл в самый дальний угол, где стоял обшарпанный диван. Отодвинул носком кроссовка ржавый гриф и нагнулся под нижнюю полку деревянного стеллажа. Там, за пыльными гантелями, стояла начатая полбутылка дешёвой водки с облезшей зелёной этикеткой, оставленный кем-то из старших ещё с прошлой недели. Вова говорил, что они больше не пьют. Но тот ведь уехал. И в качалке никого не было.

Парень сдёрнул бескозырку-пробку зубами, зашипев от боли, когда спирт попал на разорванную губу. И прямо из горла, не закусывая, сделал три огромных, жадных глотка.

Огненная жидкость обожгла пищевод, согревая ледяные внутренности, но легче не стало ни на грамм. Напротив, в голове с новой силой закружился дикий, бешеный рой злых мыслишек.

Турбо рухнул на продавленный диван, откинул голову на сырую побелку и сжал стекло бутылки так, что костяшки пальцев побелели до синевы.
- Чушпан... - процедил он сквозь зубы, швырнув в темноту пробку. - Это я - чушпан?!

Голос Надежды стоял в ушах, словно впечатанный намертво. Её ледяные, сухие слова резали сильнее, чем арматура Домбытовских. Ярость захлёстывала его, смешиваясь с горькой, мутной обидой. На кого он злился сильнее - он и сам не мог понять.

Он злился на Соколову. На эту правильную, недоступную лейтенантшу в её отглаженной шинели, с её чеканным шагом и суровыми глазами.
«Святая нашлась! Праведница! - бесновался про себя Валера, сделав ещё один глубокий глоток из бутылки. Водка жгла губу, но парень лишь свирепо морщился. - Законы она мне читать будет! Пальцем указывать! Да что ты вообще понимаешь в нашей жизни, ментяра?! В своих кабинетах чистеньких сидите, бумажки перекладываете! Вы же ни дня на улице не выживали! Ты бы походила в моих кроссовках, когда со всех сторон обступают, когда если не ты растопчешь - то тебя в грязь вобьют и сверху растопчут!»

Его трясло от злости на самого себя. За то, что поплёлся к этому отделу, как дурак, как какой-то проситель. Простоял сорок минут в сугробе, отморозил пальцы, побежал перегораживать ей дорогу. Зачем?! Что он хотел услышать? Что она погладит его по голове? Что поймёт его «пацанскую правду»?

- Связался с ментом... - зло прошипел Турбо в темноту качалки, сжимая кулак. - С правильной этой... С недотрогой! Сам, как лох последний, припёрся! Надо было мимо пройти, вообще внимания не обращать! Кто она мне такая?! Да никто!

Но сильнее всего его выжигало то, что где-то на самом дне, под уличной спесью и сухими понятиями, Надя была единственным человеком, чьё мнение ему было не всё равно. И она назвала его трусом. Обвинила в смерти девчонки. Выжгла его до основания и ушла, даже не оглянувшись. Обратилась к нему как к неизвестному гражданину.

И от этого осознания злость Туркина становилась совсем дикой, беспрепятственной. Он злился на Вову, который съехал с катушек, ударил его по лицу за пацанские правила и сбежал из города с девкой, бросив всё.

«Чем-то не тем занимаемся? - мысленно переспрашивал Турбо, вспоминая уставшие глаза Володи. - А чем надо?! Жить как все? В техникуме штаны просиживать за сотню рублей?! Сдохнуть у станка?!»

Злился на Марата, который превратился в тень и сломал хребет, и тоже из-за бабы. Злился на эту погибшую Айгуль - на то, что она шагнула с окна и перевернула весь район к чертям, сделав его виноватым перед всеми.

- Все правильные стали! Все чистенькие! - выкрикнул Турбо в пустой подвал, и его голос вернулся гулким, рваным эхо от синих стен. - Один Туркин виноват! Я просто пацанов закрывал! Я район держал!

Парень поднёс бутылку к губам и допил остатки водки в несколько судорожных глотков. Пустое стекло со звонким, оглушительным треском врезалось в кирпичную стену под плакатом со Шварценеггером, разлетевшись на сотни мелких осколков.

Валера уткнулся лицом в заскорузлые от грязи ладони. Хмель быстро ударил в голову, но вместо облегчения принёс только тяжелую, свинцовую муть.

В подвале стоял лютый мороз. Снег за окном-щелью продолжал валить, засыпая Казань, засыпая следы Соколовой, засыпая прошлую жизнь Универсама. Кудрявый супер сидел в темноте на продавленном диване, стиснув зубы до хруста, и злился на весь этот грёбаный, рушащийся мир, в котором для него больше не осталось ничего светлого.