Озвучивание не поддерживается в этом браузере
3
Утро началось с крика. Даже не так. Утро началось с истерики Сохен, который по громкости могла бы заменить пожарную сигнализацию, если бы та вдруг вышла из строя. Звук пронзил второй этаж, скатился по лестнице и, судя по тишине, которая за ним последовала, достиг первого этажа, кухни и, вероятно, маминого терпения.
- Мам! Она опять положила свои вещи в мой чемодан!
Я стояла у своей кровати и методично складывала футболки. Ровно. Аккуратно. Складка к складке. Это успокаивало. Особенно когда где-то на периферии вселенной моя сестра вела очередную войну за территорию, которой не существовало.
- Потому что это не твой чемодан, - мой голос прозвучал ровно, в противовес орущей сестре.
- Нет, мой!
- Девочки! - донесся с первого этажа голос мамы. Он был достаточно громким, чтобы пробить два этажа, но недостаточно, чтобы заглушить грохот захлопывающейся крышки чужого чемодана. - Если вы сейчас же не закончите препираться, самолет улетит без нас!
- Было бы неплохо... - пробормотала я себе под нос, разглаживая последнюю стопку одежды. Ладони чувствовали мягкую ткань, еще хранившую приятный аромат кондиционера.
Сохен, словно у нее был встроенный радар на мои тихие комментарии, резко обернулась. Ее волосы, собранные в небрежный пучок, качнулись, а глаза сузились до опасных щелочек.
- Что ты сказала? - с недоверчивой интонацией, спросила она.
- Ничего.
- Нет, сказала.
- Тебе показалось.
Я продолжала складывать вещи, не поднимая головы. Это был проверенный метод: чем меньше зрительного контакта, тем быстрее она переключится. Обычно срабатывало.
Не в этот раз.
Она подозрительно сощурилась и шагнула ближе. Половица под ее ногой скрипнула - старая, еще с тех времен, когда мы только переехали в этот дом. Тогда мы обе помещались в одной комнате и даже не спорили из-за одежды. Примерно первые полгода.
- Тогда объясни, - процедила она, меняя тактику, - почему твоя толстовка лежит у меня?
Я лениво повернула голову.
Действительно.
Моя любимая серая толстовка, которую я искала вчера вечером добрых двадцать минут, мирно покоилась поверх нагроможденных вещей Сохен. Она лежала так аккуратно, будто всегда там была. Будто ждала меня, когда её заметят.
- Потому что ты вчера ее забрала.
- Я только примерила!
- А потом забыла вернуть.
- Не забыла.
- Тогда почему она здесь?
Сохен открыла рот.
Закрыла.
Еще раз посмотрела в чемодан, будто надеялась, что толстовка исчезнет сама собой. Не исчезла. Она вообще редко исполняла свои желания.
- Потому что... - она задумалась, и я буквально видела, как в ее голове крутятся шестеренки, подыскивая подходящее объяснение. - Потому что она сама сюда попала.
- Конечно. - усмехнувшись, сказала я.
- Не смейся.
- Я даже не начинала.
Хотя губы уже предательски дернулись. Сохен это заметила. Она всегда замечала то, что я пыталась скрыть, и никогда не замечала того, что лежало на поверхности. Удивительная способность.
Она демонстративно подняла толстовку двумя пальцами - так, будто это было что-то опасное, ядовитое, возможно, радиоактивное - и швырнула в мою сторону. Ткань прошелестела в воздухе и приземлилась прямо мне в руки.
- Забирай.
Я поймала ее одной рукой, даже не глядя. Годы тренировок.
- Спасибо.
- И всё?
- А что еще?
- Хотя бы признай, что это ты перепутала чемоданы. - указав рукой на свой детский чемодан, обклеенный стикерами Чонгука.
Вот теперь я оторвалась от своего занятия и медленно, очень медленно перевела взгляд на Сохен. Потом на ее чемодан. Потом на свой. Потом снова на нее. Каждое движение было наполнено тем особым терпением, которое обычно предшествует объяснению очевидных вещей.
- Со.
- Что?
- Они как минимум разного цвета.
- И?
- Один черный.
- Да.
- Второй розовый.
- Да.
- Розовый, Со. Цвета сахарной ваты. Цвета того, что невозможно перепутать с черным, если ты не дальтоник.
Она недовольно поджала губы, и ее нос смешно сморщился - привычка, оставшаяся с детства, когда она пыталась доказать, что земля плоская, а дождь идет снизу вверх.
- Не знаю, - наконец выдала она.
- Вот и я не знаю.
Я спокойно застегнула молнию своего чемодана. Мои вещи лежали внутри ровными стопками, как солдаты на параде. Я могла бы найти любую футболку с закрытыми глазами.
Сохен проводила чемодан взглядом, полным искренней, почти детской обиды. Так смотрят на того, кто съел последнее пирожное, даже не предложив.
- Ненавижу тебя.
- За что на этот раз?
- У тебя всё поместилось.
Я пожала плечами. Это был не первый раз, когда моя организованность становилась причиной для ненависти. И, подозреваю, не последний.
- Потому что я беру только необходимое.
- А я, значит, нет?
Я не ответила. Вместо этого я медленно, очень медленно обвела взглядом комнату. Мне даже не нужно было ничего говорить - картина говорила сама за себя.
На кровати Сохен, которая когда-то была просто кроватью, а теперь напоминала филиал торгового центра, лежали вещи. Много вещей. Фен. Плойка. Косметичка. Еще одна косметичка - поменьше, для того, что не поместилось в первую. Фотоаппарат, который она всегда брала с собой и редко использовала. Штатив - на случай, если понадобится сфотографировать что-то с выдержкой. Папка с прозрачными файлами, содержимое которой я уже знала наизусть. И небольшой подарочный пакет с ленточкой, который она прятала под платьем, но недостаточно хорошо.
- Со...
- Что? - с искренней недоумением спросила она.
Я глубоко вздохнула.
- Ты собираешься в гости к бабушке или переезжаешь? Навсегда? С концами?
- Очень смешно. Твой юмор сегодня на высоте.
- Я серьезно спрашиваю.
Сохен уперла руки в бока.
- Девушка должна быть готова ко всему.
- На полторы недели ?
- Это Сеул.
- И что? Сеул - большой город, там есть магазины. Если что-то понадобится, мы сможем купить.
- Вдруг меня пригласят на важное мероприятие.
Я подняла бровь. Медленно. Выразительно.
- Например?
Она посмотрела на меня так, будто ответ был настолько очевиден, что его можно было прочитать в воздухе. Ее глаза на секунду стали мечтательными, почти стеклянными, и я уже знала, что сейчас прозвучит. Знала и все равно надеялась на чудо.
- Ну...
- Только не говори...
- Чонгук.
Вот. Чудо не произошло.
Я устало закрыла глаза и потерла переносицу - жест, который я, кажется, переняла у папы. Он делал так каждый раз, когда мы с Сохен начинали спорить.
- Господи...
- Что?
- Мы даже не успели приехать. Мы даже не вышли из дома. Мы все еще стоим в своей комнате, в пижамах, с несобранными чемоданами. Точнее одна из нас, - я скептически окинула взглядом образ сестры.
- И что?
- А ты уже собираешься идти с ним на свидание.
Сохен пожала плечами с таким видом, будто это было самой естественной вещью в мире.
- Нужно мыслить позитивно. Визуализировать. Представлять желаемое, чтобы оно сбылось.
- Нужно мыслить реалистично.
- Это одно и то же.
- Нет.
- Да.
- Точно нет.
· Уверенно - да!
Наш спор прервал звук открывающейся двери. На этот раз мама даже не кричала. Она просто вошла, и сам факт ее появления заставил нас обеих замолчать.
Мама окинула взглядом комнату. На полу валялись мои носки - по крайней мере, я надеялась, что мои. В углу сиротливо стоял одинокий кроссовок без пары. На кресле высилась гора одежды, которая не попала ни в один чемодан и теперь ждала своей участи. Подоконник был оккупирован косметикой, которая почему-то всегда расползалась по всей комнате, как грибница.
- Почему здесь такой бардак? - спросила мама голосом, не предвещавшим ничего хорошего.
- Идут тяжелые сборы, - невинно ответила Сохен, хлопая ресницами с такой скоростью, что могла бы взлететь.
Мама посмотрела на пол. Потом на кресло. Потом на шкаф, дверца которого была приоткрыта, демонстрируя полный хаос внутри.
- Это заметно.
- Еще чуть-чуть.
- Вы говорили "еще чуть-чуть" сорок минут назад. Я засекала.
- Но сейчас это правда, - Сохен прижала руку к сердцу с таким искренним видом, что я почти поверила.
Мама тяжело вздохнула - тот самый вздох, который появляется у родителей примерно на третьем году жизни первого ребенка и с годами становится только тяжелее.
- Хорошо.
Она подошла к кровати Сохен. Остановилась. Наклонилась. Подняла одну плойку. Потом вторую. Посмотрела на них так, будто держала в руках что-то совершенно неизведанное, назначение чего современной науке было неизвестно.
- Это всё ты берешь?
- Да.
- Зачем тебе две плойки?
Сохен растерянно посмотрела на свои сокровища. Ее брови сошлись на переносице - признак усиленной работы мысли.
- А...
Она подняла одну плойку. Потом вторую. Покрутила их в руках, будто впервые видела.
- Они разные.
- Чем?
- Эта делает локоны..
- А эта?
- Другие локоны..
Мама медленно повернулась ко мне. В ее глазах читалась надежда на поддержку.
- Ты понимаешь разницу?
- Нет.
- Вот и я нет.
Сохен недовольно скрестила руки на груди. Ее нижняя губа слегка выпятилась - еще одна привычка, оставшаяся с детства.
- Вы просто ничего не понимаете в красоте.
- Очень возможно, - согласилась мама с интонацией человека, который давно перестал пытаться понять всё на свете.
Она уже собиралась отойти, но ее взгляд упал на папку. Ту самую. С прозрачными файлами и аккуратными подписями. Я сразу узнала ее по цвету корешка - нежно-фиолетовому, который Сохен выбирала четверть часа в канцелярском магазине.
Мама подняла папку.
Сохен подлетела к ней быстрее, чем я успела моргнуть. Ее реакция была достойна профессионального вратаря.
- Осторожно!
Она аккуратно, почти нежно забрала папку из маминых рук и прижала к груди обеими руками. Так прижимают новорожденного котенка. Или любовь всей своей жизни.
Я тихо усмехнулась, откидываясь на кровати. Это представление я видела не в первый раз, но с каждым разом оно становилось только интереснее.
- Началось.
- Что это? - снова спросила мама, хотя ее тон говорил о том, что она уже догадывается и догадка ей не нравится.
- Просто фотографии, - ответила Сохен, прижимая папку еще крепче.
- Просто? - не выдержала я.
Сохен бросила на меня взгляд, который в нашей семье означал: "Скажешь еще слово - и я расскажу маме про тот случай".
- Дженни...
- Что?
- Замолчи.
- Почему?
- Потому что.
В этом "потому что" было столько всего, что можно было писать диссертацию. Там были и мольба, и угроза, и надежда на сестринскую солидарность.
Я повернулась к маме. Если Сохен надеялась на солидарность, она забыла про тот случай с моим шарфом в декабре.
- Это архив.
- Какой еще архив? - мамины брови поползли вверх.
- Чонгука.
Мама медленно закрыла глаза. Ее губы беззвучно зашевелились - то ли она считала до десяти, то ли молилась, то ли и то, и другое одновременно.
- Опять...
- Что значит "опять"? - возмутилась Сохен. Ее голос поднялся на пол-октавы, что обычно случалось, когда она защищала что-то действительно важное. - Между прочим, он очень аккуратно оформлен. Это серьезный труд.
- Даже не сомневаюсь.
- Там всё по годам. Каждая фотография на своем месте.
- Со...
- И по эпохам.
- Со.
- И отдельный раздел с концертами. С программой выступлений. С сет-листами.
Я прыснула со смеху. Честно, я пыталась сдержаться, но картинка в голове была слишком яркой: моя сестра, сидящая ночью с лупой над фотографиями, сортирующая их по категориям, как библиотекарь.
- Ты еще оглавление сделай.
- Давно ещё .
Я перестала смеяться.
- Подожди...
Сохен с гордостью открыла первую страницу. Ее пальцы двигались осторожно, почти благоговейно - так прикасаются к древним манускриптам.
И действительно.
Содержание.
Оформленное по всем правилам.
"Дебют."
"Первые награды."
"Мировые туры."
"Любимые образы."
"Случайные фотографии."
"Редкие фотографии."
"Очень редкие фотографии."
"Фотографии, которые сложно найти."
"Фотографии, которые почти невозможно найти."
Я молча перелистнула несколько страниц. Каждая фотография была в отдельном прозрачном файле. Каждая - аккуратно подписана мелким, почти каллиграфическим почерком.
Дата. Место. Источник.
Иногда - небольшие комментарии: "Здесь он улыбнулся", "Очень редкий ракурс", "Обрати внимание на серьгу".
Это была не папка. Это был музейный каталог.
- Со...
- Что?
- Ты потратила на это...
- Полгода. Почти каждый вечер.
Я медленно закрыла папку. Мои пальцы чувствовали текстуру обложки - слегка шершавую, с тиснением. Сохен явно выбирала ее специально.
- Иногда мне становится страшно.
- Почему?
- Потому что если бы ты с таким же усердием готовилась к экзаменам...
- Я бы всё равно не встретила Чонгука, - закончила она с абсолютной, непоколебимой уверенностью. - Экзамены не приводят к судьбоносным встречам.
Я посмотрела на маму. Искала поддержки. Понимания. Хоть чего-то, что говорило бы: "Я тоже это вижу, и мне тоже страшно".
Мама посмотрела на меня. Мы одновременно вздохнули.
- Ладно, - сказала мама, возвращая папку. Ее голос звучал обреченно, но с ноткой того особого родительского принятия, которое появляется, когда понимаешь, что спорить бесполезно. - Только не потеряй ее.
- Ни за что! - глаза Сохен загорелись, как два прожектора.
- А лучше вообще никому не показывай.
Я тихо пробормотала, отворачиваясь к своему чемодану:
- Особенно психиатрам.
- Я всё слышала! - возмутилась Сохен, но ее голос звучал скорее обиженно, чем сердито.
- На это и был расчет.
Мама бросила взгляд на часы - те самые настенные часы в виде кота, которых папа привез из командировки и которые всегда отставали на семь минут, но никто так и не удосужился их перевести. Потом она посмотрела на нас. Ее лицо приняло то особое выражение, которое мы с детства называли "последнее предупреждение".
- Так.
Мы обе инстинктивно выпрямились, как солдаты перед генералом.
- До выезда двадцать минут. Если через десять вы не будете стоять внизу с готовыми, закрытыми, полностью собранными чемоданами...
Она сделала многозначительную паузу. Тишина в комнате стала почти осязаемой - густой, как туман.
- ...поедете в том, что сейчас на вас надето.
Мы обе рефлекторно посмотрели на свою одежду. Я - в пижамных шортах с единорогами. Сохен - в растянутой футболке с надписью "Я не сплю, я просто медитирую".
Картина была удручающей.
- Это шантаж, - пробормотала Сохен, впрочем, уже начиная двигаться в сторону кровати.
- Это воспитание, - поправила мама и вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь.
Несколько секунд мы молчали, переваривая услышанное. Тишина была наполнена шорохом ткани и щелчками замков. Где-то за окном чирикала птица, совершенно равнодушная к нашей семейной драме.
Потом Сохен вдруг повернулась ко мне. Ее глаза снова стали теми - мечтательными, широко раскрытыми, устремленными куда-то вдаль, за пределы нашей комнаты, дома, улицы.
- Слушай...
- М? - я даже не подняла головы, продолжая перебирать оставшиеся вещи.
- А если...
Я заранее знала, что услышу. Знала по тому, как изменился ее голос - стал тише, мягче, словно она делилась тайной.
- ...мы правда его встретим?
Я усмехнулась и наконец подняла глаза.
- Вероятность примерно такая же, как встретить президента. В торговом центре. Покупающим носки.
- Почему сразу президента? И почему в торговом центре? И почему носки?
- Потому что шансов почти одинаково.
- Не одинаково.
- Почему?
Сохен подняла указательный палец с видом профессора, объясняющего сложную теорему.
- Президент не выступает на концертах. А Чонгук выступает. Регулярно. Перед тысячами людей. Значит, и вероятность встретить его выше. Это простая математика.
Я не выдержала и рассмеялась. Смех получился легким, теплым, почти нежным. Потому что в этом была вся Сохен - даже в самых безумных своих теориях она находила логику.
- Знаешь...
- Что?
- Иногда мне кажется, что ты живешь в какой-то своей вселенной. Параллельной. Со своими паранормальными законами.
Сохен довольно улыбнулась, поправляя прядь волос, выбившуюся из пучка.
- Зато там интересно. У нас там концерты каждые выходные, а Чонгук здоровается со мной за руку.
Я хотела что-то ответить - что-то ироничное, но не злое, потому что, несмотря ни на что, я любила эту ее способность верить в невозможное. Но не успела.
Снизу, с первого этажа, раздался голос папы. Громкий, слегка растерянный, с той особой интонацией, которая появлялась у него каждое утро перед поездкой.
- Кто-нибудь видел мой паспорт? Он лежал на тумбочке, и теперь его нет!
Мы с Сохен переглянулись. Всего на секунду. Но за эту секунду между нами пролетело целое понимание - то самое, которое бывает только у сестер, выросших в одном доме и прошедших через сотни таких же утр.
И одновременно, идеально синхронно, как репетировали, мы закатили глаза.
- Началось... - произнесли мы хором, и это было единственное, в чем мы были абсолютно согласны этим утром.
Впереди ждал Сеул, бабушкино печенье, бесконечные споры о вещах и, если верить Сохен, судьбоносная встреча. Но сначала нужно было найти папин паспорт, который, скорее всего, лежал в кармане его вчерашних брюк.
Как обычно.
Комментарии