Я вернусь : обещание на ракушках.

Большой зал в эти предновогодние дни был похож на сон, который кто-то очень добрый решил подарить всем сразу. Огромные ёлки упирались в самый потолок, и с их веток свисали не просто игрушки, а крошечные светящиеся сферы — они переливались, как капли росы на рассвете. Над столами плыли гирлянды из остролиста, и их запах смешивался с запахом жареных каштанов, горячего шоколада и чего-то ещё — того самого, что бывает только в Хогвартсе перед праздниками.

Эмми шла между столов, и её шаги почти не были слышны — половицы будто сами старались не шуметь, чтобы не спугнуть это волшебство. Дора шагала рядом, и её глаза были такими широкими, будто она пыталась запомнить каждую деталь: как свет ложится на скатерть, как искрится пар над кружками, как тени от свечей танцуют на стенах.

— Тут даже воздух другой, — прошептала она, втягивая его носом, словно это был самый редкий аромат на свете. — Он пахнет… ну, знаешь, приключениями. И корицей. Но приключениями — больше.

Чарли шёл чуть впереди, будто знал, что им нужно именно туда, где будет хорошо. Он не торопился, но в его походке чувствовалась уверенность — как у того, кто возвращается домой и точно знает, где тут самое тёплое место.

И он привёл их к столу Гриффиндора.

Стол был не пустым — там уже сидели несколько ребят, кто-то тихо смеялся над какой-то шуткой, кто-то макал печенье в какао, кто-то просто смотрел на огонь в камине, будто искал в нём ответы на важные вопросы. Но когда Чарли подошёл, а за ним — Дора и Эмми, разговоры стали тише, а потом и вовсе стихли на секунду. А потом кто-то радостно крикнул: «Чарли!», и этот крик подхватили другие голоса, и зал снова наполнился шумом, но теперь это был шум радости.

Дора тут же вписалась в эту суету, как будто всегда тут сидела. Она плюхнулась на скамью, схватила кружку с какао, которую ей тут же протянули, и выдохнула:

— Ну вот. Теперь это мой любимый стол. Официально.

Эмми села рядом, чуть осторожнее, будто боялась, что если слишком резко двинется, этот момент рассыплется, как хрупкое стекло. Она огляделась: на стенах горели факелы, но их свет был не резким, а мягким, как от настольной лампы в тихий вечер. За окнами кружился снег, и казалось, что весь мир за пределами зала стал чуть тише, чтобы не мешать этому празднику.

Чарли сел напротив, поставил перед собой кружку и улыбнулся — не широко, не напоказ, а так, будто просто был очень доволен тем, что всё получилось.

— Рад, что вы здесь, — тихо сказал он, глядя то на Дору, то на Эмми. — Правда. Тут… тут иногда бывает слишком много шума. Но когда шум тот самый — он становится домом.

Дора кивнула, будто поняла что-то очень важное.

— Да, — сказала она, дуя на какао, чтобы остудить. — Это хороший шум. В нём можно спрятаться, если станет грустно. Или в нём можно кричать, если станет радостно.

Эмми улыбнулась. Она вдруг почувствовала, как с плеч будто свалился тяжёлый рюкзак, который она носила с собой весь декабрь. Тот самый рюкзак, в котором лежали тревоги из Шармбатона, письма, которые она перечитывала по ночам, сомнения, холод, который пробирался под воротник… И вот теперь он остался где-то далеко, за стенами замка, а здесь было тепло.

Уголёк, который до этого момента сидел у Эмми на коленях, теперь вытянул шею, понюхал воздух и издал короткий, удовлетворённый звук.

«Тут много людей, — прозвучало в голове у Эмми. — Но они не чужие. Они свои. И тут пахнет едой. Значит, можно сидеть».

Эмми хихикнула.

— Он говорит, что тут пахнет едой, — шепнула она, наклоняясь к Доре и Чарли. — Значит, он одобряет.

Дора тут же наклонилась к Угольку, почесала его за ухом и прошептала:

— Ты молодец. Ты всё правильно понял. Тут кормят. И тут можно быть громким, если хочется.

Уголёк фыркнул — будто сказал: «Я не громкий. Я… выразительный».

Они сидели так несколько минут — просто сидели, пили какао, слушали, как кто-то смеётся на другом конце стола, как трещат дрова в камине, как снег стучит в окна. И в этой тишине, которая на самом деле была наполнена звуками, Эмми вдруг поняла, что она не просто приехала в гости. Она приехала туда, где её место.

А потом Чарли чуть наклонился вперёд, оперся локтями о стол и тихо, так, чтобы слышали только они трое, сказал:

— Я тут подумал… У нас в башне есть одно место. Не тайное, но… тихое. Там окно выходит прямо на озеро, и когда падает снег, кажется, что весь мир становится белым и чистым, как чистый лист. И оттуда видно, как над башнями поднимается новогодняя луна. Я хотел предложить… может, мы туда поднимемся? Не сейчас, а чуть позже, когда тут станет слишком шумно. Просто чтобы посидеть, посмотреть на снег и… ну, встретить Новый год так, как хочется нам. Не с толпой, а вот так — втроём. И с Угольком, конечно.

Дора тут же закивала, её глаза снова загорелись, но теперь в них было не столько возбуждение, сколько что-то тёплое, почти нежное.

— Хочу, — сказала она твёрдо. — Очень хочу. Чтобы луна была только для нас.

Эмми посмотрела на Чарли, потом на Дору, потом снова на кружку с какао, от которой шёл пар, и почувствовала, как внутри разливается что-то тихое и очень правильное.

— Я тоже, — сказала она. — Хочу смотреть на луну. Хочу, чтобы этот год начался с того, что мы сидим вместе, и снег падает, и Уголёк ворчит, что на подоконнике холодно, но всё равно там сидит.

Уголёк будто услышал её мысли. Он перебрался с колен Эмми на скамью рядом с Дорой, вытянулся, положил голову на лапы и сделал вид, что он тут главный и всё контролирует.

«Я буду сидеть у окна, — прозвучало у Эмми в голове. — И я буду первым, кто увидит луну. Но только если мне дадут кусочек пирога. Это не взятка. Это… условия».

Дора рассмеялась и тут же потянулась к тарелке с пирогами.

— Договорились, — сказала она, отламывая крошечный кусочек и кладя его на салфетку перед Угольком. — Ты видишь луну первым. А я буду стучать по столу, чтобы она знала, что я тут.

Чарли улыбнулся, и в его улыбке было столько спокойствия, что Эмми вдруг поняла: вот оно. Вот тот самый момент, ради которого стоило ехать через снег, через ветер, через все сомнения. Ради того, чтобы сидеть за столом Гриффиндора, пить какао, слушать, как Дора договаривается с котом, и знать, что рядом — свои.