Я вернусь : обещание на ракушках.

Поезд к платформе 9¾ мчался так, будто хотел обогнать лето. В купе пахло горячим шоколадом, старыми книгами и чуть-чуть — пылью от мантий, которые Дора пыталась аккуратно сложить, но они всё равно превращались в кучу, из которой торчали то рукав, то капюшон.

— Ну вот, — вздохнула Дора, тыкая в эту кучу пальцем, — я хотела, чтобы было красиво. А получилось… ну, как моя жизнь. Энергично и немного криво.

Эмми сидела у окна, прижав лоб к стеклу, и смотрела, как мелькают поля, деревья, крыши домов — всё такое быстрое, будто мир торопился куда-то без неё. Она не кружилась по купе, не сбивала чашки, не дёргала Дору за рукав. Она просто смотрела. И в этом её молчании было столько, что Дора сразу поняла: Эмми снова думает про Марлен.

Браслет тихо звякнул, когда Эмми провела пальцем по ракушкам. Раз, два, три… Она считала не облака, а ракушки. Потому что так было проще: ракушки можно потрогать. Они настоящие.

— Знаешь, — вдруг сказала Дора, плюхаясь рядом и тоже прислоняясь к окну, — поезда умеют разговаривать. Ну, не словами, конечно. А вот этим своим «тук-тук-тук». Это как ритм. И если слушать внимательно, он рассказывает истории.

Эмми чуть повернула голову, в глазах мелькнуло любопытство — то самое, тихое, как первый луч солнца.

— Какие? — прошептала она.

Дора на секунду задумалась, потом уверенно кивнула, будто сама только что всё поняла:

— Про тех, кто едет. Про тех, кто ждёт. И про тех, кто считает облака. Слушай: тук… тук… ТУК. Это про Марлен: она сейчас где-то там, смотрит в другое окно, и поезд ей тоже шепчет: «Не волнуйся, я везу её к платформе. Всё по плану». А потом: тук-тук… Это про нас: «Мы едем, мы не теряемся, мы держимся друг за друга».

Эмми улыбнулась — чуть-чуть, краешком губ.

— А этот длинный скрип? — тихо спросила она.

— Это Пивз, — серьёзно ответила Дора. — Он где-то впереди кидается пробками, и поезд ворчит: «Ну сколько можно!»

И Эмми рассмеялась. Не громко, не вихрем, а так, как смеются, когда внутри становится чуть светлее.

В этот момент дверь купе распахнулась, и в проёме показалась Андромеда — спокойная, надёжная, в той самой мантии, которая всегда выглядела так, будто её хозяйка знает, что делать в любой ситуации. За ней маячил Тед, с двумя огромными сумками, из которых торчали то книга, то бутерброд, то чья-то шапка.

— Ну что, юные путешественницы, готовы к приключениям? — спросил Тед, пытаясь одновременно удержать сумки и не наступить на собственные шнурки.

Дора тут же вскочила, чуть не ударившись головой о полку:

— Я готова! Я даже… ну, почти собрала вещи!

— Почти — это уже победа, — подмигнул Тед. — Главное, что ты их вообще нашла.

Андромеда подошла к Эмми, присела рядом, так же, как когда-то Марлен, чтобы их глаза были на одном уровне.

— Ты как, Эня? — тихо спросила она. — Если хочешь, можем просто постоять тут, пока поезд не остановится. Или можем бежать к платформе, будто нас там ждёт что-то очень важное. Что тебе ближе?

Эмми посмотрела на неё, потом снова на ракушки. Провела пальцем по самой большой — той, что Марлен надела ей на руку.

— Мне ближе… — она запнулась, подбирая слово, — ближе, когда кто-то рядом. Даже если мы просто стоим.

— Тогда мы просто постоим, — спокойно сказала Андромеда, кладя ладонь ей на плечо. — Пока не придёт время бежать.

Но бежать всё-таки пришлось. Потому что поезд замедлился, зашипел, заскрежетал, и голос из динамика объявил: «Платформа 9¾. Прибытие через две минуты».

— Две минуты! — взвизгнула Дора, снова хватая свою кучу вещей. — Две минуты на то, чтобы стать организованными!

— Мы не станем, — хихикнула Эмми. — Но мы станем… быстрыми.

И они побежали. По коридору, мимо удивлённых пассажиров, мимо кота, который смотрел на них так, будто думал: «Опять эти волшебники», мимо профессора Вектор, которая только покачала головой, но в уголках её губ пряталась улыбка.

На платформе было шумно, ярко, суетливо. Пахло дымом, пирожками и магией. Где-то кричал сова, где-то смеялся кто-то знакомый, а где-то вдалеке мелькнула рыжая шевелюра — но это был не Рон, просто похожий мальчик.

Меда и Тед помогли им с вещами, проверили, всё ли на месте (оказалось, что нет: Дора забыла одну сумку, Эмми — шарф, а Тед — очки, которые всё это время были у него на голове), и наконец выдохнули.

— Ну вот, — сказала Меда, оглядывая их троих: взъерошенную Дору, серьёзную Эмми, которая всё ещё держала браслет, и Теда, который пытался одновременно улыбаться и не уронить всё сразу. — Мы здесь. И теперь можно просто быть.

Дора обняла Эмми — не крепко, а так, чтобы та почувствовала: «Я тут, я не отпущу».

— Знаешь, что? — шепнула она. — Теперь у нас есть ещё один ритм. Ритм платформы. Слышишь? Тук-тук… БАМ! Это чемоданы. Тук… это шаги. И… — она прислушалась, — и вот это: «Эня, Дора, вы где?!» Это Чарли.

Эмми подняла глаза — и правда, сквозь толпу пробивался Чарли. Он шёл, как всегда, спокойно, уверенно, будто знал, куда ступать, даже если вокруг хаос. И когда он подошёл, то просто кивнул, как будто они не виделись пять минут, а не целую неделю.

— Привет, — сказал он. — Вы опоздали на три минуты.

— Мы ехали на ритме поезда! — гордо заявила Дора.

— Ага, — хмыкнул Чарли. — И, судя по твоему виду, ритм был 7/8 и очень нервный.

Эмми наконец-то улыбнулась по-настоящему. Не чуть-чуть, а широко, так, что даже глаза засветились.

— Чарли, — выдохнула она, — ты знаешь, что поезда разговаривают?

— Знаю, — спокойно ответил он. — Они говорят: «Держитесь крепче, впереди поворот».

И в этот момент Эмми поняла: поворот будет. Лето будет. Каникулы будут. И Марлен вернётся — потому что она обещала. А пока… пока у неё есть Дора, которая считает ракушки как облака, Чарли, который знает про ритмы поездов, и Меда с Тедом, рядом с которыми даже тишина становится уютной.

Они стояли на платформе, среди чемоданов, криков сов и смеха, и Эмми вдруг подумала: «Марлен была права. Если считать облака, они не исчезнут. Они просто станут дальше. Но всё равно будут».

А потом она подняла голову, посмотрела на небо, нашла одно пушистое облако и прошептала:

— Сотое. Ты его видишь, Марлен?

И ей показалось, что где-то совсем рядом тихо рассмеялся знакомый голос.

— Вижу, — прозвучало в её голове. — И я считаю его вместе с тобой.

Эмми сжала ракушку, улыбнулась и пошла вперёд — не вихрем, не бегом, а просто шагом. Спокойным, уверенным. Шагом, в такт поезду, в такт друзьям, в такт лету, которое уже ждало их за поворотом.