Я вернусь : обещание на ракушках.

Коридор возле кабинета зельеварения пах горелой капустой и чем-то подозрительно похожим на старые носки — видимо, очередной неудачный эксперимент второкурсников. Чарли стоял, прислонившись к стене, и выглядел так, будто только что пробежал весь замок туда и обратно: мантия чуть перекошена, волосы стоят дыбом, будто он десять раз провёл по ним рукой, а в глазах — эта самая смесь надежды и паники, которая появляется у человека, когда он собирается сделать что-то очень важное и при этом ужасно боится, что ему откажут.

— Я хочу вас пригласить в Нору, — выпалил он, едва завидев Эмми и Дору, которые шли, громко обсуждая, можно ли сварить какао на заклинании «Люмос Максима» (спойлер: нельзя, получается что-то серое и дымящееся). — На новогодние каникулы. Мама разрешила. Она сказала: «Пусть приходят, у нас всегда еды на целую армию хватает». А у нас и правда, знаете, еды… ну, как будто мама каждый день ждёт, что к нам заявится стадо драконов и потребует бутербродов.

Дора остановилась так резко, что портрет какой-то важной дамы в парике чуть не свалился со стены от внезапной тишины. Она прищурилась, будто пыталась разглядеть в Чарли подвох.

— Ну не знаю, — протянула она, скрестив руки. — Надо спросить у мамы. А она у меня… ну, знаешь, такая: «Сначала домашнее задание, потом разговоры про каникулы, а уж потом — хоть в Нору, хоть на Луну». И вообще, до Нового года ещё четыре недели. Успеем.

Эмми, которая в этот момент пыталась одновременно не уронить стопку учебников, не споткнуться о собственную мантию и выглядеть так, будто она вообще не та девочка, которая вчера случайно превратила свой ботинок в лягушку, энергично закивала.

— Да, Дора права, — сказала она, хотя в её голосе слышалось явное «но мне ужасно хочется». — До Нового года ещё куча времени. Пока мы напишем письма, пока они дойдут… Может, к тому моменту я уже научусь складывать пергамент так, чтобы он не выглядел так, будто его пожевал гиппогриф.

Чарли чуть не застонал.

— Ну пока напишете, пока дойдёт, — быстро заговорил он, делая шаг вперёд, будто боялся, что если остановится, они просто растворятся в воздухе, — а я уже всё придумал! Мы можем вместе печь имбирные пряники. Мама говорит, что у меня талант их подгорать, но зато они получаются очень… хрустящими. И ещё там есть сарай, где папа хранит всякие штуки, и там иногда летают маленькие молнии, это очень познавательно! И… и… — он запнулся, потом выпалил: — И я могу показать вам нашу комнату. Ну, там ничего особенного, просто всё время кто-то что-то теряет, и это превращается в квест. Вчера я искал носки три часа, а они оказались в чайнике. Это как приключение!

Дора закатила глаза, но в них мелькнула искорка интереса — та самая, которая загорается у неё каждый раз, когда речь заходит о чём-то, что может закончиться взрывом, смехом или обоими сразу.

— Ладно, ладно, — вздохнула она, будто делала величайшее одолжение в мире. — Я подумаю. Но только если ты пообещаешь, что твои братья не будут надо мной подшучивать. В прошлый раз Перси посмотрел на меня так, будто я пыталась украсть его коллекцию перьев, и спросил: «А вы, юная леди, случайно не нарушаете школьные правила вне школы?»

Чарли замахал руками, как будто пытался отогнать саму мысль о том, что кто-то может испортить такой прекрасный план.

— Нет-нет, я им скажу! Я прямо объявлю на семейном совете: «Это Дора, она стучит палочками по всему подряд, и это искусство, так что не смейтесь!» Они послушают. Наверное. Ну, по крайней мере, Фред и Джордж точно не будут, они любят всех, кто делает что-то громко.

Эмми наконец-то умудрилась пристроить учебники на сгибе локтя и теперь смотрела на Чарли с таким видом, будто он только что предложил ей не каникулы в Норе, а полёт на драконе.

— Потом, — сказала Дора, уже разворачиваясь в сторону лестницы. — Сначала надо доделать эссе по трансфигурации. И выяснить, почему моя сумка каждый раз пытается уползти, когда я её оставляю без присмотра.

— Потом! — подхватила Эмми, хотя в её голове уже вовсю крутились картинки: тёплый дом, запах корицы, Чарли, который с гордостью показывает им сарай с молниями, и она сама, которая, возможно, даже не подожжёт ничего важного. — Точно. Сначала дела. А потом… ну, если ты ещё будешь нас звать, мы подумаем.

Чарли застыл, будто его только что окатили ледяной водой из ведра Пивза.

— Ну пожалуйста, — прошептал он, и в этом «пожалуйста» было столько отчаяния, что даже портрет важной дамы снова чуть не рухнул, на этот раз от сочувствия. — Ну просто… я хочу, чтобы вы увидели Нору. Там даже воздух пахнет как-то по-другому. И камин трещит так, будто рассказывает сказки. И… и я буду очень стараться, чтобы всё было хорошо. Честно.

Эмми вздохнула, потом хитро прищурилась и сказала:

— Ладно, Дора, пойдём в гостиную Гриффиндора. Там хотя бы диван не пытается тебя укусить.

— Нет, давай в мою гостиную, — тут же возразила Дора, разворачиваясь на пятке. — У нас в Пуффендуе есть кресло, которое мурлычет, если его погладить. И печенье всегда свежее. А в Гриффиндоре камин иногда шепчет странные вещи. В прошлый раз он мне сказал: «Ты сегодня забыла надеть левый носок», а я вообще была в ботинках!

Эмми на секунду задумалась, будто взвешивала все «за» и «против»: мурлыкающее кресло против гриффиндорского духа, свежее печенье против возможности случайно подслушать, о чём шепчутся портреты. Потом она пожала плечами, улыбнулась своей самой дерзкой улыбкой, от которой веснушки на её щеках будто вспыхивали, и сказала:

— Ладно. В Пуффендуй. Но только потому, что я хочу погладить это кресло. А потом мы обязательно подумаем про Нору. Может быть. Ну, или хотя бы я подумаю. Дора будет думать про печенье. А ты… — она ткнула пальцем в Чарли, который всё ещё стоял, с надеждой глядя на них, — ты будешь думать про то, как объяснить своей маме, что мы, возможно, случайно превратим её любимые чашки в что-то с крыльями. Но это не со зла! Просто магия такая… непредсказуемая.

И девочки направились прочь по коридору, болтая и смеясь, а Чарли шёл за ними, всё ещё немного растерянный, но уже не такой испуганный, потому что они хотя бы не сказали «нет». Они сказали «потом». А «потом» — это ведь почти «да», если очень сильно верить.