Я вернусь : обещание на ракушках.

Эмми была не из тех детей, которые носятся вихрем и сбивают вазы. Она была из тех, кто сначала смотрит. Смотрит, как солнце ложится полосками на пол. Смотрит, как Марлен заплетает косу и ворчит, что волосы сегодня «ведут себя как змеи». Смотрит и запоминает.

Для Эмми Марлен была не просто сестрой. Марлен была целым миром. Если Марлен говорила «не бойся», значит, бояться было нечего. Если Марлен смеялась, значит, день был хорошим. И когда утром мама сказала: «Эня, мы с папой и Марлен должны уехать на пару дней, ты побудешь у тёти Меды», Эмми не стала топать ногами. Она просто подошла к Марлен и уткнулась носом ей в бок, туда, где пахло мамиными духами и чем-то своим, марлениным — корицей и ветром.

— Я не хочу, — прошептала она, не поднимая глаз. — Я буду скучать.

Марлен присела перед ней на корточки, чтобы их глаза были на одном уровне. Она всегда так делала, когда хотела сказать что-то очень важное.

— Эня, — сказала она, и от этого имени, сказанного её голосом, становилось чуть теплее. — Мы вернёмся. Я тебе обещаю. А пока ты побудешь с Медой и Дорой. Вы построите замок из подушек, или съедите тонну зефира, или будете просто сидеть и смотреть в окно. А я… я буду считать облака. И про каждое сотое облако я буду думать о тебе. Договорились?

Эмми кивнула, хотя ком в горле был размером с яблоко.

— А если мне станет страшно? — тихо спросила она.

— Тогда потрогай браслет, — Марлен взяла её руку и поправила ракушки. — Помнишь, я тебе говорила? Каждая ракушка — это одно моё обещание. «Я вернусь». «Я тебя люблю». «Мы будем есть мороженое». Держи их крепко, ладно?

И вот так они и приехали к Андромеде. И вот так Марлен, смеясь и притворяясь, что всё ерунда, отдала её на день.

— Привет, Меда! Можно я тебе отдам на день Эню? — крикнула Марлен с порога, а потом сама хихикнула над своими словами. — Ну, то есть не отдам, конечно. Просто посидит тут, пока мы с мамой… ну, в общем, дела.

— Эй, я вообще-то Эмми, а не Эня, — еле выговорила Эмми, пряча улыбку в плечо. Ей ужасно нравилось это «Эня». Это было только для Марлен. Это было как секретный пароль, который говорил: «Ты моя, и я тебя не брошу».

— Ладно, хорошо. Удачной дороги, — сказала Андромеда. Её голос звучал спокойно, надёжно. Как пол под ногами.

А потом Марлен зацеловала её. В щёки, в нос, в макушку. Эмми хохотала и отбивалась, но внутри всё сжималось от мысли, что эти поцелуи — на прощание.

— Пока, сестра. Ещё увидимся, — чмокнула Эмми Марлен в щёчку.

— На тебе браслет, не скучай, — Марлен протянула его, и ракушки тихо звякнули.

— Ваууу. Спасибо! — Эмми тут же надела его. Звук ракушек был как маленький колокольчик, который говорил: «Она рядом. Она просто вышла на минутку».

Дверь за ними закрылась. Щёлкнул замок. И тишина ударила по ушам.

Это была не уютная тишина. Это была тишина, в которой только что забрали самое важное.

Эмми стояла посреди прихожей, сжимая браслет, и вдруг поняла: они ушли. Они правда ушли. Не на пять минут за хлебом. А в аэропорт. В самолёт. Туда, где её не будет.

— Ну что, Эмми, — тихо сказала Меда, опускаясь перед ней, — хочешь какао? Или можем просто сидеть.

Но Эмми уже не слышала про какао. Ком, который она держала весь день, прорвался. Сначала одна слеза. Потом вторая. А потом всё тело содрогнулось от всхлипа, такого громкого и горького, что он, казалось, заполнил всю комнату.

Она не кричала «верните их». Она не топала ногами. Она просто рухнула на колени прямо на коврик, уткнулась лицом в собственные руки и заплакала. Так, как плачут только маленькие дети, когда земля уходит из-под ног: без гордости, без попыток быть сильной, просто потому что больно.

— Не-е-ет, — вырвалось из неё сквозь слёзы. — Пусть Марлен вер-р-рнётся! Я не хочу!

Андромеда не стала говорить «ну-ну, не плачь». Она не стала тянуть её вверх. Она просто села рядом на пол, прямо в своём аккуратном платье, и притянула Эмми к себе. Не слишком крепко, чтобы не задушить, а ровно так, чтобы девочка чувствовала тепло чужого тела.

— Я здесь, — шептала Меда, гладя её по спине. — Я здесь, Эня. Ты не одна.

— Она сказала… — всхлипнула Эмми, вцепившись в ткань её платья, — она сказала, что будет считать облака… А вдруг она забудет? Вдруг она посмотрит на облако и не подумает обо мне?

— Она не забудет, — твёрдо сказала Меда. — Марлен никогда не забывает.

В этот момент в кухню влетела Дора. Её волосы сегодня были странного фиолетового оттенка, а в руках она держала ложку.

— Мама, я хотела… — начала она и вдруг замерла, увидев Эмми. Лицо Доры тут же стало серьёзным, будто она поняла, что сейчас не время для шуток. — Эй… ты чего?

— Они уехали, — выдохнула Эмми, и слёзы снова полились ручьём. — В самолёт. А я не умею летать. Я только на метле умею. А метла с ними не полетела.

Дора бросила ложку. Она не знала, что сказать такого, чтобы стало не больно. Поэтому она просто плюхнулась на пол рядом с Эмми, села по-турецки и протянула руку.

— Слушай, — сказала она очень серьёзно, как взрослая. — Если она будет считать облака, а ты будешь считать ракушки на браслете… то вы будете считать одно и то же. Понимаешь? Облака и ракушки — это почти одно и то же, только ракушки твёрдые.

Эмми подняла на неё красные, заплаканные глаза. В них ещё стояли слёзы, но в них же мелькнуло что-то — надежда, что ли.

— Правда? — шмыгнула носом Эмми.

— Конечно, — кивнула Дора. — Давай прямо сейчас. Раз… — она ткнула пальцем в первую ракушку. — Это облако, которое Марлен уже посчитала. Два… это то, которое она посчитает, когда самолёт взлетит. Три… когда они будут высоко-высоко.

Эмми медленно, всё ещё всхлипывая, потянулась к браслету. Она провела пальцем по шершавой ракушке.

— Четыре, — прошептала она. — Это то облако, про которое она подумает: «Моя Эня сейчас пьёт какао».

— Точно! — подхватила Дора. — Видишь? Она с тобой. Она просто немножко далеко.

Меда тихо встала, оставив их сидеть на полу, и пошла ставить чайник. Она знала: иногда ребёнку не нужно, чтобы его спасали. Ему нужно, чтобы кто-то сел рядом и сказал: «Да, это больно. Но я тут».

Они сидели на полу. Эмми всё ещё иногда вздрагивала от запоздалых слёз, но теперь она считала ракушки вместе с Дорой. И с каждым числом ей казалось, что ниточка между ней и Марлен не рвётся, а просто становится длиннее.

Здесь, на полу у Андромеды, пахло корицей, Дора шептала про облака, а Меда гремела чашками, возвращая дому его обычное, надёжное звучание. И пока Эмстои считала ракушки, она верила: если считать достаточно долго, они обязательно вернутся.

А где-то далеко, там, куда она не хотела смотреть, дом Маккинонов уже стоял пустым. И тишина в нём была совсем другой. Тяжёлой. Чужой. С уже убитыми Кэтрин , Томасом и Марлен, но Андромеда пока не хотела огорчать малышку.