Этерион

Утро после ночного патруля не принесло желанного покоя. Сон не шел, хоть веки и слипались. Вместо него, под рёв крови в висках, в голове стоял хриплый, пропитанный дешёвым перегаром и бесконечной усталостью голос из-за угла склада. Отто. Старик, от которого пахло тайной, дешёвым алкоголем и меланхолией. И теперь этот пьяница становился его новой, нежеланной обязанностью.

Капитанский приказ был простым. Пренебречь — значило подставить себя под первый же удар, доказать, что звание сержанта для него — случайность. Сандор поднялся с нар, когда остальные участники вчерашнего патруля ещё спали тяжёлым, животным сном выжатых людей, не надевая "парадные" наплечники, лишь накинув серый плащ поверх рубашки. Форт в предрассветной сизой мгле был пуст и беззвучен, словно вымер. Его шаги эхом отдавались от замшелых камней мостовой, единственный звук в этом каменном гробу. Складской район находился в самой дальней, заброшенной части укреплений, у самой подошвы восточной стены, куда даже утреннее солнце, будто брезгуя, заглядывало нехотя, косо и ненадолго.

Склад №7 не был строением. Это был каменный бункер, вросший в основание стены, словно огрубевшая мозоль на теле крепости. Вход — не дверь, а тяжёлый щит из грубых, почерневших от времени досок, стянутых полосами железа, покрытыми пухлой, рыжей чешуёй ржавчины. Замка не было видно. Сандор упёрся плечом и толкнул. Древесина с протяжным, душераздирающим скрипом поддалась, впустив его в царство забвения и равнодушия.

Воздух ударил в лицо — тяжелый, спёртый, многослойный, как утро после зарплаты. Пыль. Тяжёлая, металлическая пыль десятилетий, смешанная с трухой сгнившей древесины ящиков, песком, занесённым ветрами, и чем-то неуловимо похожим на вонь старой шерсти и пергамента. Запах старой стали, оружейного масла, прогоркшего и загустевшего от времени, едкой окиси и затхлой, вечной сырости, сочащейся из камней. И фундамент, основание этой вони — едкий, сладковато-горький перегар дешёвого зернового самогона и ещё чего-то крепче, вперемешку с кислым, застарелым потом немытого тела и плесенью. Света здесь почти не существовало. Тускло теплилась единственная эфирная лампа, подвешенная к балке; её кристалл был настолько мутным, потрескавшимся и покрытым копотью, что вместо света источал голубоватую, болезненную муть, лишь подчёркивающую сгущающуюся до абсолютной черноты тьму по углам.

Пространство было хаосом, застывшим во времени. Груды ящиков с нечитаемыми клеймами, многие из которых сгнили и провалились внутрь самих себя. Покосившиеся стеллажи, кренящиеся под тяжестью забытого барахла: потрескавшиеся, как земля в засуху, кожаные доспехи, кирасы, покрытые ржавчиной, словно коростой, бесформенные горы старых сапог, похожих на высохшие трупы неведомых существ. Везде — паутина, толстая, как войлок, седая от пыли, с висящими в ней мёртвыми комьями — пылевыми коконами, хранящими тайны давно умерших насекомых. И в самом центре этого царства распада, за грубым столом, сколоченным на скорую руку из ящичных досок, восседал его хранитель.

Отто не соответствовал ни одному романтичному образу старого воина. Он был обломком, щепкой, выброшенной на берег времени. Невысокий, жилистый, сгорбленный так, будто нес на своих узких плечах невидимый груз всех лет, всех грехов и всех разочарований, что скопились в этой яме. Его волосы, когда-то, возможно, тёмные, теперь были цвета грязной стали и засаленного полотна, сбиты в неопрятные, жирные пряди. Лицо — изрезанное морщинами, глубинными и резкими, с обвисшей, дряблой кожей на щеках и запавшими, но невероятно, пугающе живыми глазами. Сейчас эти глаза были затянуты мутью — то ли от недавнего сна, то ли от очередной дозы алкогольного забвения. Образ дополняла борода, которую по ощущениям подравнивали топором. На нём болталась форма «Серых плащей», но такая же мёртвая, как и всё вокруг: выцветшая до неопределённого серо-бурого цвета, с оторванными пуговицами, заплатами, грубо пришитыми суровыми нитками, пропитанная тем же перегаром и потом. Перед ним на столе стояла почти пустая стеклянная бутылка без этикетки и гранёный стакан с мутными остатками на дне.

Сандор переступил порог, а старик даже не повернул головы. Он смотрел куда-то в пространство перед собой, сквозь стены, сквозь годы, словно видел там нечто бесконечно более интересное и важное, чем очередной визитёр.
— Закрой, мать твою, дверь, — проскрипел Отто. Голос оказался именно таким, каким Сандор слышал его вчера: низким, хриплым, будто пересыпанным битым стеклом. — Сквозняк. И так продувает.

Сандор толкнул дверь. Громкий скрип прозвучал в тишине, как крик.
— Сержант Сандор. По приказу капитана, для получения нового обмундирования, соответствующего званию, — отчеканил Сандор, стараясь вложить в голос официальную твёрдость, неуместную в этом царстве абсурда.

Отто медленно, с видимым усилием, словно каждая кость стонала от неподвижности, повернул к нему голову. Его серые, цвета зимней слякоти глаза, скользнули по фигуре Сандора — от замызганных сапог до напряжённого лица — оценивающе, без тени интереса, как смотрят на очередной предмет, подлежащий инвентаризации.
— А… Этот мальчишка прислал, решил так свой характер показать — пробормотал он. — Новоиспеченный сержантик. Грезил, хоть сегодня обойдусь без вашего брата, назойливого, как мухи у помойки. Ан нет. — Он хрипло рассмеялся, и смех тут же перешёл в приступ сухого, лающего, раздирающего кашля. Отто схватился за грудь, выпрямился, откашлялся и вытер губы тыльной стороной ладони. — Ну что ж, получит своё. Сапоги… плащ… перчатки… — он безучастно, почти с отвращением махнул рукой в сторону одного из стеллажей, где груда тёмной ткани ничем не отличалась от окружающего хлама. — Ройся. Бери, что приглянется. Всё одно — рванье и ветошь, одна видимость.

Раздражение, знакомое, едкое, начало подниматься в груди Сандора. Он подошёл к указанному стеллажу, сгрёб первую попавшуюся пару сапог. Кожа была твёрдой, негнущейся, как камень, со складками-трещинами, готовыми превратиться в дыры. Плащ, который он потянул следом, был выцветшим до белизны в некоторых местах, с проплешинами и грубыми штопками. Это не было обновлением. Это было откровенным издевательством, проверкой на покорность.
— Капитан говорил о новом обмундировании. Соответствующем. Сержантскому званию, — произнёс Сандор, бросая сапоги обратно в кучу. Голос прозвучал жёстче, чем он планировал.

Отто причмокнул губами, наливая в стакан последние, густые капли из бутылки. Жидкость была мутной, цвета мёда, разведённого в грязной воде.
— Звание? Ага. Вижу, Аж глаза блестят. А тут… — он обвёл рукой полукругом, — тут всё одно — дерьмо на дерьме. Как и везде в этом королевстве, сержантик. Разница только в запахе и консистенции. Здесь пахнет тленом и ржавчиной. А там, вон, в Креатосе, — он кивнул куда-то вверх, будто пробивая взглядом камень, — пахнет разложением, но прикрытым дорогими духами и пудрой. И те, и другие воняют смертью. Просто здесь она честнее. Привыкай нюхать. Различать оттенки.

Сандор сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в загрубевшие ладони. Этот старый, пропитый циник был отвратителен. Но вчерашний разговор, украдкой подслушанный, не давал покоя. В этом человеке, в этом сгустке презрения, была тайна. Что-то, чего капитан, железный и непреклонный, боялся и опасался.
— Капитан обмолвился… что вы служили с его отцом, — начал Сандор, меняя тактику, пытаясь нащупать хоть какую-то человеческую струну. — Должно быть, вы многое повидали. Наверное, знаете о… о механизмах, о кристаллах куда больше, чем пишут в уставах для черни.

На мгновение в мутных, заплывших глазах Отто мелькнула искра. Едкая, язвительная насмешка, смешанная с глубочайшим безразличием.
— Кристаллы? — он растянул слово, словно пробуя его на вкус, как гурман пробует дорогое вино, и находя его отвратительным. — О, да, сержантик. Я знаю о кристаллах. Знаю, что вы, сопляки, не имеете о них ни малейшего понятия. Воображаете, будто это батарейки для ваших игрушечных мечей и щитов? Красивые камушки, которые дают силу по мановению руки аристократа? — Он фыркнул, и звук был похож на шипение лопнувшего меха. Допил остатки, поставил стакан с глухим стуком. — Вы даже не подозреваете, на чём стоите. На какой древней, чудовищной кости воздвигнут ваш блестящий, технократический Гиперион. Но тебе-то что? Чтобы лучше драить пряжку? Или чтобы, наконец, понять, как тебя надули, когда всучили эти железные побрякушки? — Он язвительно кивнул на плечи Сандора.

— Чтобы выжить! — вырвалось у Сандора резко, с неожиданной для него самого горячностью. — Чтобы в следующий раз, когда из темноты выйдет очередной… такой, с руками, что режут воздух, я не был размазан по стене, как те несчастные сержанты! Чтобы у меня был шанс! Хотя бы просто устоять на ногах!

Отто замер. Всё его существо, только что расслабленное и пропитанное апаией, вдруг сфокусировалось. Взгляд стал острым, пронзительным, сканирующим. Он медленно отодвинул стакан и облокотился на стол, костяшками пальцев упёршись в грубую древесину.
— Выжить… — повторил он задумчиво. — Интересное слово. Все его хотят. Но мало кто понимает его цену. Ты думаешь, знание о кристаллах поможет выжить? Оно, мальчик, может заставить тебя захотеть сдохнуть. Потому что пока не знаешь — спишь в уютной колыбели лжи. Узнаешь — проснёшься в холодной постели правды. А правда… она тяжелее любой кирасы. Она давит не на плечи. Она давит на разум. На душу, если она у тебя ещё осталась. Сводит с ума медленно, но верно. — Он помолчал, его взгляд будто смотрел сквозь Сандора, в какие-то далёкие, страшные воспоминания. — Но ты, я смотрю, настырный. Как и тот, твой капитан, в молодости. И его отец. Все вы, молодые идиоты, лезете, лезете куда не надо, будто смерть — это приз в игре. Ну что ж… — Он вдруг поднялся.

Движение было неожиданным. Ещё секунду назад он казался дряхлым, едва живым. Теперь же встал — плавно, без суеты, с пугающей, неестественной для его вида лёгкостью. Он обошел стол и встал напротив Сандора. Запах от него ударил с новой силой — перегар, пот, пыль, и под всем этим — что-то холодное, металлическое, как запах старой, чистой стали.
— Предлагаю сделку, сержантик, — прохрипел Отто. — Ты жаждешь секретов? Хочешь правды, энциклопедических знаний? Я дам тебе шанс. Бой. Здесь. Сейчас. Голыми руками. Без дурацких доспехов. Если положишь меня на лопатки — расскажу один, всего один маленький, но сочный секрет о кристаллах. Такой, что твой уютный мирок перевернётся с ног на голову. Если же… — в его глазах вспыхнул знакомый, циничный огонёк, — если уложу я тебя — ты покупаешь мне выпивку. Самую лучшую, какую только найдёшь в этой дыре. И будешь покупать. Каждую получку. До конца моей жалкой жизни. Или до твоей, что, уверяю, куда вероятнее. Согласен?

Предложение было чистым безумием. Худой, пьяный старик, который, казалось, развалится от порыва ветра, против него — закалённого фабричной работой и армейской муштрой, молодого, сильного, полного ярости и обиды. Но что-то в самой позе Отто, в этой внезапной собранности, в его взгляде, сбросившем пелену, кричало об опасности. Это был не вызов. Это была ловушка. Сандор вспомнил отчаянный шёпот капитана: «Ты погубишь нас обоих». Этот старик был не тем, за кого себя выдавал. Гораздо больше. И гораздо опаснее.
— Боишься, орлёнок? — язвительно протянул Отто, и на его губах играла кривая усмешка. — Боишься проиграть старикашке-пропойце? Тогда делай, что пришёл — хватай свою рвань и проваливай. И не суй свой нос в дела, которые пахнут старой кровью и прахом. Твоё дело — маршировать и слушаться.

Вызов был брошен прямо в лицо. Гордость, та самая, которую он пытался задавить, взметнулась пламенем. Ярость от беспомощности перед магом, стыд от поражения, отчаяние от понимания собственной слабости — всё это слилось в единый, жгучий клубок.
— Хорошо, — коротко бросил Сандор, встряхивая руками. — Держись, старик. Не обижайся потом.

Бой начался не так, как ожидал Сандор. Он не бросился в яростную, слепую атаку. Сделал шаг вперёд, пытаясь сохранить дистанцию, оценить противника. Отто стоял, слегка сгорбившись, руки висели вдоль тела свободно, расслабленно. Его стойка не была боевой — она была… естественной. Как будто он был не человеком, а частью этого хаоса — таким же непредсказуемым и опасным.
Сандор решил закончить быстро, без церемоний. Резкий выпад вперёд, цель — схватить старика за плечо, использовать свой вес и силу, бросить его на пол, придавить. Его рука, сильная, с рельефными мышцами, вытянулась, пальцы сжались в захват…
И схватили пустоту.
Отто даже не отпрыгнул. Он сдвинулся. Всего на дюйм, повернув корпус с непостижимой, почти призрачной лёгкостью. Рука Сандора пролетела в сантиметре от его потрёпанной куртки. И в тот же миг Сандор почувствовал лёгкое, почти невесомое касание своей выставленной вперёд лодыжки. Точное, быстрое движение. Он не успел понять, что происходит, как центр тяжести сместился, равновесие было безнадёжно потеряно. Он тяжело, с глухим стуком, рухнул на спину, подняв целое облако вековой пыли. Боль была не сильной — больше от неожиданности и унижения. Удар был в саму идею его превосходства.

Ошеломлённый, Сандор откашлялся от пыли и попытался подняться. Отто не воспользовался моментом. Он стоял на том же месте, смотря на него сверху вниз с тем же скучающим, почти жалостливым выражением.
— Ну? Ждёшь письменного приглашения? — проворчал он.

Ярость, горячая и слепая, ударила в голову. Сандор вскочил, уже не думая о технике, о чём-либо. Он просто ринулся вперёд, нанося серию грубых, мощных ударов кулаками — таких, какими когда-то сдвигал заклинившие заготовки на фабрике. Они были сильными, размашистыми, рваными.
Отто не блокировал. Он уходил. Казалось, он читал каждое движение Сандора ещё до того, как мышцы напрягались. Лёгкий наклон головы — и кулак пролетал в миллиметре от виска, унося с собой силу и баланс. Короткий, шаркающий шаг в сторону — и Сандор проваливался в пустоту, его инерция работала против него. Это была демонстрация. Унизительная, безжалостная демонстрация пропасти между грубой, животной силой и холодным, отточенным мастерством, в котором не было ни грамма лишнего.
Через минуту Сандор уже тяжело, со свистом дышал, его тело покрылось липким, холодным потом, мышцы горели от бесполезного напряжения. Отто же, этот старый пьяница, даже не вспотел. Он лишь слегка участил дыхание.
— Надоело, — хрипло констатировал Отто. В его голосе не было ни злорадства, ни усталости — только скука. — Давай закончим эту комедию.

Старик, впервые за весь бой, сделал шаг вперёд. Для Сандора, измученного и взбешённого, это был шанс. Последний шанс. Он собрал остатки сил, оттолкнулся от пола и бросился навстречу, пытаясь сбить старика с ног всем своим весом, задавить, наконец, этой грубой массой.
Это была роковая ошибка.
Отто встретил его рывком вперед. Он проскользнул в пространство атаки, оказавшись так близко, что Сандор почувствовал на лице его горячее, перегаром пропахшее дыхание. Движения рук старика были столь быстрыми, сложными и точными, что глаз не успевал за ними. Это не было фехтованием. Это была механика. Сандор ощутил, как его собственная инерция, его вес, его сила были схвачены, перенаправлены и обращены против него. Запястье, локоть, плечо — каждое сочленение было взято под контроль, скручено под неестественным углом. Мир перевернулся в глазах. Он взлетел в воздух, перевернулся через неожиданно ставшую твёрдой, как стальная балка, спину старика и с оглушительным, рёвущим грохотом приземлился спиной прямо на грубый стол. Древесина не выдержала, с треском разлетелась под ним на щепки и обломки. Боль, острая и всеохватная, пронзила спину, рёбра, легкие выдохнули воздух со свистом. Он лежал среди развалин, глядя в закопчённый, пропахший паутиной потолок, слыша в ушах высокий звон и тихие, похожие на скрип несмазанных колёс, звуки — смех ли это был Отто или просто стоны старого здания, он не понял.

— Вот и всё, сержантик, — раздался сверху тот же хриплый голос. Отто стоял над ним, заслонив тусклый свет лампы. Он даже не запыхался. — Ты силён. Как заводной пресс. Упрям. Как ишак. И прост. Как пробка от той бутылки. Ты воображал, что пара месяцев, проведённые в дерьме и поту, дают тебе силу? Они дают только мозоли на руках и горечь в сердце. Настоящая сила… — он легонько ткнул себя костлявым пальцем в висок, — здесь. И здесь, — ткнул в место под рёбрами, в солнечное сплетение. — Воля действовать. А у тебя пока там только фанатизм новобранца и отчаяние загнанного зверя. Смесь бесполезная и опасная. В основном — для тебя самого.

Сандор, скрипя зубами от боли и унижения, сел. Ему казалось, что позвонки сместились. Его мир, его уверенность в том, что он хоть чего-то стоит, что он закалён и готов, рушилась, как тот самый стол. Этот немощный с виду старик только что разобрал его, как ребёнок разбирает незамысловатую игрушку. Без усилия. Без напряжения. Кто он, чёрт возьми, такой? Бывший солдат? В эту сказку теперь верилось с трудом. Так не дерутся в армии. Армия учит грубой силе, строю, дисциплине. Это было что-то иное. Что-то старое, забытое, отточенное до бритвенной остроты и спрятанное здесь, в этой куче хлама, как самый ценный и самый опасный артефакт.
— Так что… насчёт выпивки, — подвёл черту Отто, возвращаясь к своему уцелевшему стулу и с сожалением разглядывая осколки разбитой бутылки. — Каждую получку. Не вздумай забыть. А теперь, если твои кости ещё хоть как-то держатся вместе, убирайся вон. Напустил пыли, разворотил мебель… Хозяйство разорил.

Сандор, шатаясь, поднялся на ноги. Каждая мышца протестовала, в спине горел огнём ушиб. Он не сказал ни слова. Просто развернулся и, ковыляя, вышел, с силой хлопнув той самой скрипучей дверью. Физическая боль была ничто по сравнению с жгучим стыдом, сокрушительным ударом по гордыне и с тем леденящим, растущим, как кристалл льда в груди, осознанием: он ничего не знает. Ни о мире, ни о настоящей силе, ни о том, как в этой мясорубке выжить по-настоящему. Его сержантские наплечники, его вымученная стойкость, его фабричная закалка — всё это оказалось карточным домиком, который первый же настоящий ветер разнёс в клочья. Ветер в лице либо неведомого мага из тоннелей, либо этого странного, страшного старика.

Весь оставшийся день Сандор провёл в состоянии, близком к прострации. Он сидел в тенистой арке у стены плаца, механически наблюдая, как рота отрабатывает строевые приёмы, как новобранцы, красные от напряжения, таскают тяжести. Он видел их усилия, их пот, их нарочитую грубость. И всё это теперь казалось ему нелепой, детской вознёй. В голове, снова и снова, прокручивались движения Отто. Их невероятная экономичность. Их смертоносная, пугающая эффективность. Они не были красивыми или зрелищными. Они были совершенными в своей утилитарности. Как движение идеально смазанного механизма, в котором нет ничего лишнего, только функция. Этот старик был мастером высочайшего класса. И он гнил здесь, на забытом всеми складе, топя свой невероятный дар в дешёвой, вонючей сивухе. Почему? Что он скрывает? От кого?

К вечеру, когда солнце, кроваво-красное из-за вечного смога, начало сползать за зубцы стен, окрашивая серый камень в багровые и лиловые тона, Сандор пришёл к единственно возможному решению. Гордость? Её не осталось. Была лишь жгучая, животная необходимость. Стать сильнее. Не для карьеры, не для уважения в глазах таких же, как он. Для того, чтобы в следующий раз не лежать разбитым среди обломков чужой мебели и собственных иллюзий. Чтобы не быть беспомощной тряпкой в руках следующего мага, следующего монстра, следующего Крига с купленными привилегиями. Чтобы иметь хоть какой-то шанс защитить себя. И, возможно, со временем, тех немногих, кто стал ему чем-то ближе, чем просто сослуживцы.

Он снова пришёл к складу №7. Дверь, как и утром, была приоткрыта. Внутри, в той же жёлтой мути света, сидел Отто. Перед ним стояла новая, только начатая бутылка. Казалось, он его ждал.
— Принёс аванс за будущие поражения? — хрипло спросил старик, не глядя на него.
— Нет, — твёрдо сказал Сандор, останавливаясь на пороге. Голос звучал глухо, но без дрожи. — Я пришёл просить.
— Просить? Меня? — Отто медленно повернул к нему лицо, и на губах его играла всё та же кривая усмешка. — Проси денег у богатых, милости у сильных, пощады у победителей. У меня нет ничего из этого. Только пыль, тлен и это, — он потыкал пальцем в бутылку.
— Я прошу взять меня в ученики.

Тишина повисла оглушительная, абсолютная, нарушаемая лишь тихим жужжанием мухи, бьющейся о стекло лампы. Затем Отто издал звук, средний между смехом и предсмертным хрипом.
— Ученики? Мне? Ха-ха-ха! Ты окончательно спятил, мальчик. Я — кладовщик. Пьянь заслуженная. Отброс общества, которому дали койку и паёк из милости, чтобы не вонял на улицах. Чему я могу тебя научить? Как отличить выдержанный самогон от палёной сивухи? Как проспать тревогу и не получить по шее? Иди отсюда. Не смеши мои кости.

— Вы можете научить меня драться, — не отступал Сандор, шагнув внутрь. — Так, как вы это делаете. Не так, как учат сержанты на плацу. Не для строя и не для парада. По-настоящему. В схватке. Мне это… необходимо. Чтобы выжить здесь. В этом аду.

Отто перестал ухмыляться. Он откинулся на спинку стула и пристально, не моргая, уставился на Сандора. Его мутные глаза снова стали острыми, сканирующими, проникающими сквозь кожу, плоть, прямо в душу. Он видел не сержанта в новой форме. Он видел отчаяние, выжженное дотла.
— Выжить… — протянул он задумчиво, и в голосе впервые не было ни цинизма, ни насмешки. Была усталая, бездонная тяжесть. — Все его хотят. Но почти никто не понимает, что за этим словом скрывается. Это не жизнь, мальчик. Это процесс. Бесконечный, изматывающий процесс отсечения всего лишнего, всего человеческого, ради одной цели — остаться на плаву ещё один день. Цена за это знание… она неподъёмна. Ты отдашь за него часть себя. Ту, что ещё осталась мягкой, живой, способной чувствовать что-то кроме злобы и страха. Готов ли ты к такому обмену?
— У меня нет выбора, — ответил Сандор просто и страшно честно. Он не пытался казаться героем. — Я уже отдал часть себя, когда подписал контракт. Отдал, когда надел эту форму. Остальное… остальное просто вопрос времени. Лучше потратить это время с пользой.

Отто медленно, тяжело кивнул. Он потянулся к бутылке, сделал долгий, обжигающий глоток, поставил её на стол с глухим, финальным стуком.
— Скучно… стало в последнее время, — пробормотал он, глядя куда-то в пустоту, разговаривая скорее с призраками прошлого, чем с живым человеком перед ним. — Одно и то же. Пыль, тлен, воспоминания, мать их за ногу… Может, и правда, стоит размять старые кости.
— Он перевёл свой тяжёлый, проницательный взгляд на Сандора. В его глазах светилась странная, сложная смесь — вечного цинизма, скуки смертельно уставшего человека, и где-то в самой глубине, слабого, почти угасшего огонька чего-то, что можно было принять за интерес. Или за последнюю вспышку давно забытой надежды. — Ладно. По рукам, сержантик. Но вбивай в свою твердолобую башку три вещи, от которых будет зависеть, останешься ты живым или тебя вынесут отсюда в мешке. Первое: я не друг тебе, не наставник и не товарищ. Второе: ты будешь делать то, что я скажу. Без рассуждений, без вопросов, без пререканий. А вопросы… за них отдельная, особая плата. И третье, самое главное: ты никому не скажешь, кто тебе это показывал. Это не просто секрет. Это — правило. Нарушишь его — я найду тебя, сломаю обе ноги в коленях и брошу в самую глубокую сточную канаву Айронфорджа. И буду спокойно пить, слушая, как ты там захлёбываешься. Договорились?

Сандор почувствовал, как холодная, тошнотворная волна страха, смешанная с острым предвкушением, подкатила к горлу. Он стоял на пороге. За ним — знакомый ад муштры, унижений и беспомощности. Впереди — тёмная, неизведанная тропа, ведущая в непроглядный мрак, из которого, возможно, нет возврата. Но это был путь вперёд. Единственный, который он видел.
— Договорились.
— Ну что ж… — Отто снова причмокнул, и в этот раз это звучало почти как ритуал. — Приходи когда будет время. Я буду здесь. А сейчас… ступай, купи-ка мне ещё одну бутылку. Такой же. На первые уроки. Ученик должен с чего-то начинать. И платить авансом.

Сандор, не проронив больше ни слова, развернулся и вышел. На этот раз скрип двери прозвучал иначе. Не как стон заброшенного места, а как скрип открывающейся тяжелой, неподъёмной крышки. Крышки гроба его старых надежд.