Немая невеста

Хёна сидела на диване, поджав ноги, и смотрела на свои руки, лежащие на коленях. Пальцы дрожали - от усталости, от напряжения, от всего, что накопилось за эти дни. Минхо стоял у кухонного островка, наливая воду в электрический чайник, и делал вид, что не замечает её состояния. Он знал: ей нужно время, чтобы заговорить. Или, вернее, чтобы начать жестикулировать.

Чайник закипел, и Минхо заварил зелёный чай с жасмином - тот самый, который Хёна любила в детстве, когда он тайно привозил его из своих поездок. Он поставил перед ней дымящуюся кружку и тарелку с ттокпокки - рисовые палочки в острой папричной пасте, посыпанные кунжутом. Запах наполнил комнату, тёплый и домашний.

Хёна подняла глаза. Она смотрела на Минхо, на его спокойное лицо, и внутри неё что-то прорвалось. Она подняла руки и начала жестикулировать - быстро, отрывисто, словно слова рвались наружу после долгого молчания.

«Я ненавижу их!» - её пальцы сложились в резкий ударный жест, обозначающий отвращение. «Мать ударила меня, как собаку. Отец подписал контракт, даже не спросив меня. Я для них - пустое место, товар, который можно обменять на акции».

Она провела ладонью по горлу, изображая удавку, и её глаза сверкнули яростью.

«Я хотела умереть, Минхо. В ту ночь, когда она меня ударила, я сидела в ванной и смотрела на лезвия. Думала, что проще исчезнуть, чем жить в этой клетке. Но я не стала. Потому что я хочу жить. Я хочу рисовать. Я хочу уехать туда, где меня никто не знает. Где я не дочь Ким Тэвона, не сестра Феликса, не будущая жена Хван Хёнджина. Я просто хочу быть собой».

Она опустила руки, и плечи её дрогнули. Но слёз не было - только сухая, выжженная боль.

Минхо смотрел на неё, не отрываясь. Затем он медленно поднял руки и ответил - его жесты были более плавными, размеренными, словно он взвешивал каждое слово.

«Я понимаю. Я тоже ненавидел их. Когда меня отправили в интернат, я проклинал мать каждый день. Я думал, что она забыла обо мне. Но я выжил. Я построил свою жизнь. И теперь я здесь, чтобы ты тоже выжила. Ты не одна, Хёна. У тебя есть я. И у тебя есть твой талант. Твои картины - это твоя свобода. Мы продадим их все, и ты уедешь. Но не одна. Я поеду с тобой, если надо».

Он наклонился вперёд и коснулся её руки - легко, бережно.

«Ты не должна умирать. Ты должна жить, назло им. Ты поняла?»

Хёна смотрела на него, и в её глазах постепенно таял лёд. Она медленно кивнула.

«Я поняла», - ответила она.

Она взяла кружку с чаем, поднесла к губам, и горячий напиток обжёг горло, но это была хорошая боль - живая, настоящая. Она откусила кусочек ттокпокки, и острый соус защипал язык, возвращая её к реальности.

Минхо сидел напротив, пил свой чёрный кофе и молчал. Но в его молчании была поддержка, твёрдая и надёжная, как стены его дома. И Хёна впервые за многие дни почувствовала, что может дышать полной грудью.

- Я не уйду, - прошептала она одними губами, глядя на брата. - Я буду бороться.

Минхо улыбнулся, и его улыбка была самой тёплой из всего, что она видела за последние годы.