Край Мечтаний

Дождь шёл третьи сутки. Он начинался мелкой водяной пылью на рассвете, потом припускал, потом стихал до мороси, а к ночи снова заряжал ровным холодным ливнем, и тогда вода ручьями текла по стенкам окопа, размывая глину, и всё пахло мокрой землёй, сырым брезентом и карболкой из перевязочного пункта.

Сержант Джек Харрисон сидел на корточках, привалившись спиной к фашине. Он разобрал затвор «спрингфилда» и протирал каждую деталь куском ветоши, пропитанной ружейным маслом. Масло пахло сладко и едко, и этот запах перебивал все остальные. Он тщательно вытер ударник, боевую пружину, экстрактор, потом собрал затвор, и тот вошёл в пазы с мягким металлическим щелчком. Патроны он разложил на плащ-палатке, прямо на коленях, и пересчитал. Сорок восемь. Три полных обоймы в подсумке, одна в кармане куртки. Он ощупал каждый патрон пальцами, проверяя, нет ли вмятин на гильзах. Патроны были холодные и чуть влажные. Он обтёр их о штанину, один за другим, и уложил обратно.

Рядовой Томми сидел напротив, на ящике из-под галет. Он был из Огайо, с фермы у реки Майами, и ему было девятнадцать. Он ещё не брился по-настоящему, только светлый пушок над верхней губой, и когда он курил, кончик сигареты освещал этот пушок, и было видно, как дрожат его губы. Он затягивался резко, неглубоко, и дым выходил у него изо рта толчками, смешиваясь с паром от дыхания. Вспыхивала осветительная ракета на востоке — на секунду весь окоп становился белым, как негатив фотографии, — и пальцы Томми вздрагивали, пепел падал на шинель. Он стряхивал его нервным движением.

— Убери, — сказал Джек, не поднимая головы.

Томми зажал сигарету в кулаке, так что огонёк спрятался в ладони. Через минуту он закурил снова, и Джек слышал, как он прикуривает новую от старой — тихое шипение табака, вдох.

Старый сержант Рей сидел на снарядном ящике у самой амбразуры. Ему было сорок четыре, и он воевал в Мексике, когда Джек ещё ходил в школу. У него было лицо человека, который видел достаточно, чтобы перестать удивляться. Кожа на скулах обветренная, в глубоких порах, как старая дублёная кожа, и глаза светлые, почти бесцветные, как вода в ручье зимой. Он не курил и не двигался. Просто сидел, положив винтовку на колени, и смотрел в амбразуру, где за сеткой дождя лежала ничейная земля — триста ярдов грязи, воронок и колючей проволоки.

Пьетро чистил штык. Итальянец из Неаполя, он попал к ним после Сен-Миеля, когда его часть перебросили на американский участок. У него были маленькие руки, как у пианиста, и он обращался со штыком бережно, почти нежно. Точильный камень ходил по лезвию с мерным звуком — вжик-вжик, вжик-вжик, — и этот звук был единственным, что нарушало тишину, кроме дождя и далёких разрывов. Пьетро, когда не чистил оружие, говорил о ресторане. Он говорил, что откроет его на набережной Санта-Лючия, где пахнет морем и жареной рыбой, и на столах будут белые скатерти, и он сам будет встречать гостей. «Вино будет своё, — говорил он. — С вулканической почвы, густое, как кровь Христова». Он говорил это часто, и все уже знали эти слова наизусть, но никто не перебивал.

Джек достал часы. Это был старый «Элджин» на цепочке, с крышкой, которая открывалась ногтем. Отец отдал ему эти часы, когда он уходил на войну. «Они не подведут», — сказал отец. Джек открыл крышку. Полночь. Стекло изнутри запотело, и стрелки были видны нечётко, но он знал время. Он завёл часы — семь оборотов головки, — спрятал их обратно в нагрудный карман, подальше от сырости, и встал. Тело затекло от долгого сидения, и он почувствовал, как хрустнули колени.

— Идём, — сказал он.

Никто не ответил. Томми затушил сигарету о мешок с песком — мокрый песок зашипел. Рей поднялся беззвучно, одним движением, как будто и не сидел. Пьетро убрал камень в карман, проверил, как штык сидит в пазу, и кивнул.

Они вышли за бруствер.

Грязь была холодная и живая — она засасывала сапоги с чавкающим звуком, и каждый шаг давался с усилием, как будто земля не хотела их отпускать. Они ползли на четвереньках, прижимаясь грудью к земле, и мокрая глина набивалась под ногти, под ремни, в дуло винтовки. Дождь молотил по каскам — гулко, как по пустому ведру, — и стекал по шее за воротник, ледяной, до самых лопаток. Джек полз первым, ощупывая дорогу руками. Он помнил ориентиры, которые дали разведчики: сгоревший «рено», французский танк, его корпус чернел даже в темноте; воронка от восьмидюймового снаряда, заполненная водой; поваленный телеграфный столб, который лежал поперёк дороги, как мёртвое дерево. Всё было на своих местах.

Колючая проволока была натянута в три ряда, кое-где провисшая, с клочьями чьей-то шинели на шипах. Резали по очереди. Рей работал кусачками — его руки знали эту работу, и проволока лопалась с тихим звоном, как струна. Томми полез следом и зацепился полой шинели. Джек услышал треск сукна, потом сдавленный шёпот: «Чёрт бы её». Они замерли. Впереди было тихо, только дождь шуршал по лужам и где-то далеко, на севере, стучал пулемёт — мерно, как швейная машинка. Пули шли высоко.

Через полчаса они наткнулись на патруль. Немцы вышли из темноты неожиданно, как выходит из тумана лодка. Их было трое, и они шли гуськом, пригибаясь, и один, передний, что-то негромко сказал — Джек не разобрал слов, только тон, усталый, вопросительный. Рей выстрелил первым, с колена, и звук выстрела был глухой, как будто доской ударили по воде. Джек выстрелил дважды, целясь в силуэт, и увидел, как один из немцев упал на колени, потом ничком. Томми палил в темноту, быстро, часто, и горячие гильзы сыпались в грязь и шипели, остывая. Запахло кордитом, резко и сухо, и этот запах перебил даже запах дождя.

Пьетро вскрикнул — негромко, почти удивлённо.

— Нога! — сказал он по-английски, и акцент стал гуще, чем обычно. — Моя нога.

Он сидел в грязи, зажимая бедро, и кровь толчками выходила между пальцев — чёрная в темноте, она казалась маслом. Он попытался встать, но нога подломилась, и он упал на бок.

— Бросай его! — крикнул Рей, перезаряжая винтовку. — Харрисон, уходим!

Джек подхватил Пьетро под мышки. Итальянец был тяжёлый — мокрая шинель, амуниция, всё пропиталось водой, — и Джек пошатнулся, но удержался. Он перехватил его поудобнее, забросил себе на плечи, как мешок, и побежал, пригибаясь, чувствуя, как Пьетро впивается пальцами ему в воротник. Позади ещё раз выстрелили. Пуля взрыла землю у самой пятки.

Через двести ярдов Пьетро перестал стонать. Джек продолжал идти, и с каждым шагом тело становилось тяжелее, потому что мёртвые тяжелее живых — в них нет напряжения, нет силы, которая держит мышцы. Руки Пьетро разжались и повисли, как плети. Джек прошёл ещё пятьдесят шагов, потом опустил его на землю. Пьетро лежал лицом вверх, и дождь падал ему в открытые глаза и в приоткрытый рот, и капли разбивались о глазные яблоки, не заставляя их моргать. Джек закрыл ему веки — кожа была ещё тёплая, — перекрестил и пополз дальше.

Бункер был низкий, бетонный, с железной дверью, вросшей в землю, как крышка люка. Джек снял с пояса подрывные заряды — толовые шашки, перевязанные шнуром, — и уложил их вдоль стены, в том месте, где бетон дал трещину. Провода, капсюль, машинка. Руки работали сами, как будто не его. Дождь заливал лицо, и он смахивал воду тыльной стороной ладони, оставляя на лбу глиняные разводы.

Из бункера вышли двое. Наверное, услышали возню или просто вышли сменить пост — кто знает. Они вышли без касок, один держал в руках котелок, другой — одеяло. Рей выстрелил дважды, быстро, и оба упали на ступеньки. Один пополз обратно, к двери, волоча ногу, и Рей выстрелил ещё раз, и тот затих, уткнувшись лицом в порог.

— Готово, — сказал Джек.

Они отбежали в воронку. Вода на дне была по щиколотку, ледяная. Джек крутанул рукоятку подрывной машинки, и разряд пошёл по проводам. Взрыв был тусклый, подземный — земля вздрогнула, как живое тело, и из бункера вырвался дым, смешанный с бетонной пылью. И почти сразу, через несколько секунд, начали падать снаряды. Немецкая артиллерия проснулась. Снаряды ложились с методичностью молота — бух, бух, бух, — и каждый раз земля вздрагивала, и в воздухе свистели осколки, и пахло горячей глиной и пикриновой кислотой.

Рей хватанул воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег, и схватился за грудь. Пальцы его сжались на мокрой шинели. Он опустился на колени, потом лёг на бок, подтянув ноги, как ребёнок во сне. Джек увидел осколок — маленький, рваный, не больше мизинца, он торчал из-под ключицы, в ямке над воротником, там, где шинель намокла и потемнела от крови. Кровь была тёмная, почти чёрная, и она шла толчками, в такт сердцу.

— Рей! — Джек перевернул его на спину, рванул индивидуальный пакет. Бинт был сухой, грубый на ощупь. Он прижал его к ране, надавил, но кровь сразу пропитала марлю, горячая, и потекла по пальцам. — Держись, Рей. Слышишь?

Рей лежал и смотрел на Джека, и глаза его были спокойные, как вода в колодце. Даже спокойнее. Он облизал губы — язык был серый от порохового налёта.

— Никогда не оглядывайся, сынок, — сказал он. Голос был тихий, но ясный, без хрипа. — Слышишь? Никогда.

И закрыл глаза. Джек держал руку на бинте, пока не почувствовал, что кровь перестала пульсировать. Обстрел стих, только в ушах ещё звенело, и пахло мокрой землёй и кордитом. Джек сидел над Реем, пока не перестала дрожать земля. Потом встал, взвалил Рея на плечи — тот был жилистый, лёгкий для своих лет, — и пошёл. Когда он проходил мимо места, где лежал Пьетро, он наклонился, взял и его, перекинул через другое плечо, и пошёл дальше, согнувшись под тяжестью двух тел.

Ноги разъезжались в грязи. Пот заливал глаза, смешиваясь с дождём и чужой кровью. Он шёл и думал, что должен донести их. Потому что Пьетро хотел белые скатерти и вино с вулканической почвы, а Рей учил его ходить под огнём, как на прогулке. Они были мертвы, и это всё, что он мог для них сделать, — донести до своих, чтобы похоронили в земле, а не оставили гнить в грязи. Он шёл и считал шаги. На сотом шаге он остановился и перевёл дыхание.

В низине он услышал голоса. Овраг был неглубокий, заросший кустарником, и там, внизу, двигались тени. Немецкий разъезд. Четыре всадника, лошади шли шагом, и копыта чавкали по грязи, и фырканье раздавалось в сыром воздухе. Джек сбросил тела в кусты и скатился в воронку, на дне которой стояла вода. Он лёг в воду, и холод обжёг тело, и он замер, прижимаясь щекой к глинистому склону.

Немцы остановились. Двое спешились, размяли ноги. Один достал портсигар, другой — спички. Огонёк спички осветил их лица — совсем молодые, без морщин, мокрые от дождя. Один что-то сказал о погоде — Джек разобрал «Regen, immer Regen», — и голос был усталый, без интонации. Другой засмеялся, коротко и невесело, и сказал, что эта проклятая война никому не нужна, и лучше бы они сидели в пивной у фрау Шмидт и пили светлое. Затянулись. Пар от дыхания смешивался с табачным дымом, и в свете тлеющих сигарет были видны их руки — грубые, в цыпках, как у фермеров. Джек лежал, сжимая нож, и смотрел, как они курят. Лошади переступали с ноги на ногу, позвякивала сбруя. Потом немцы затушили сигареты о мокрые голенища сапог, сели на лошадей и уехали. Цокот копыт стих в темноте.

Джек выбрался из воронки, отжал воду из рукавов, поднял тела и пошёл.

В расположении он сдал оружие. Винтовку, подсумки, штык, нож — всё выложил на дощатый стол перед писарем. Писарь был новый, молодой, в чистых очках, и от него пахло одеколоном. Он записал номер винтовки в журнал и сказал, что командир полка хочет видеть сержанта. Джек вытер руки о штаны — они всё равно были грязные — и пошёл в штабную землянку.

Полковник сидел за столом и пил чай. В землянке было тепло, горела керосиновая лампа, и на столе лежала карта с пометками. Полковник был седой, с усталыми глазами и аккуратными усами. Он пил чай из тонкого стакана в подстаканнике, и ложечка позвякивала о стекло, когда он помешивал сахар.

— Вы потеряли трёх человек, сержант.

— Да, сэр.

— Задание выполнено?

— Да, сэр. Бункер уничтожен.

Полковник посмотрел на него. Джек стоял по стойке смирно, с него капала вода, и на полу уже образовалась лужица.

— Я отстраняю вас от командования.

— Да, сэр.

Джек вышел. Холодный воздух ударил в лицо, и он пошёл в барак. Барак был пустой — койки без матрасов, голые доски. Он сел на свою койку, достал флягу. Вина оставалось на донышке, кислого, итальянского. Пьетро дал ему месяц назад — «Выпьешь, когда будет плохо, сержант». Джек налил в жестяную кружку, выпил медленно, глотками. Вино было терпкое, отдавало дубовой бочкой и немного уксусом. Он сидел и смотрел на свои руки. Грязь засохла в трещинах на костяшках, под ногтями — чёрное. Кровь запеклась в линиях ладони, и кожа стянулась. Он потёр руки одну о другую, но грязь не отходила.

Он вспомнил лицо Томми, когда тот курил, — дрожащие губы, светлый пушок. Боялся, но пошёл. Вспомнил Рея: «Не беги, сынок, иди ровно, как на прогулке. Пуля всё равно догонит, если захочет». И как Рей учил его наматывать портянки, чтобы не было мозолей. Вспомнил Пьетро, который чертил пальцем в воздухе план своего ресторана и говорил: «Здесь будут столы, здесь — стойка. И обязательно свечи, сержант. Свечи — это важно». Теперь всё это кончилось.

Джек закрыл глаза и сидел так, пока не почувствовал, что вино кончилось и фляга пуста. Потом лёг на голые доски и уснул, не раздеваясь.

Утром он пошёл к полковнику. Спал он плохо, и во рту было сухо, и глаза резало, но он стоял прямо и смотрел полковнику в лицо.

— Сэр, прошу разрешения пойти на нейтральную полосу и забрать тела.

Полковник долго смотрел на него. Потом сказал:

— Два часа. И чтоб без глупостей.

— Да, сэр.

Дождь кончился на рассвете. Солнце ещё не взошло, но небо на востоке стало серым, а потом розовым, и над ничейной землёй вставал туман — густой, белый, как молоко. Он лежал в низинах и оврагах, и земля пахла прелой листвой, мокрой золой и сладковатым запахом разложения, который ветер приносил с востока.

Джек перелез через бруствер. Глина была скользкая, и он съехал вниз на спине. Пошёл по вчерашнему следу: сгоревший танк — его броня заржавела и стала похожа на старую кровь, — воронка, телеграфный столб. Всё на месте. Тела лежали там, где он их оставил. Пьетро — на спине, лицо серое, как речная галька. Рей — на боку, поджав ноги. Джек взял Рея за плечи, Пьетро за лодыжки и потащил. Тела отяжелели от сырости и казались налитыми водой. Он тащил их по грязи, и за ними оставался широкий след, как от лодки.

Он не прошёл и ста ярдов, когда пуля ударила в грязь у его левой ноги. Звук выстрела пришёл на мгновение позже — сухой щелчок, далёкий и чёткий. Снайпер. Джек знал этот звук — «маузер», девяносто восьмая модель, отличная винтовка. Снайпер сидел где-то на восточной стороне, в развалинах фермы или за разбитой повозкой, и у него был хороший прицел.

Джек бросил тела и побежал, пригибаясь, к мёртвой лошади. Она лежала здесь давно, раздулась, и кожа натянулась на рёбрах, как барабан. Пахла она сладко и удушливо, и этот запах забивал ноздри. Джек упал за неё, прижался к холодному боку. Лошадь была крупная, тяжёлая, и он лежал за ней, чувствуя, как её тело ещё хранит остатки ночного холода.

Пуля ударила в круп. Туша вздрогнула, внутри что-то булькнуло. Снайпер бил методично, раз в минуту, целясь в лошадь, проверяя, жив ли тот, кто за ней.

Джек лежал и думал. Он думал о доме — о ферме в Вермонте, с верандой и старым вязом, с качелями, которые отец смастерил из старой доски. О том, как пахнет там сено в июле и как стрекочут кузнечики. О мире, где не надо ползти по грязи и считать патроны. Об Элис, которая ждала его в Чикаго и у которой были светлые волосы и привычка щуриться, когда она смеялась. Но всё это было за линией фронта, за полосой дождя, за чертой, которую он пересёк прошлой ночью. Здесь не было ничего, кроме грязи и страха. И мёртвой лошади.

Снайпер выстрелил ещё трижды, потом перестал. Может быть, решил, что попал. Может быть, ушёл пить кофе. Джек подождал пять минут, считая по секундам, потом встал, поднял тела и пошёл.

Когда он дополз до своих, его встретили. Солдаты смотрели на него молча, и кто-то помог перетащить тела через бруствер. Их похоронили на склоне холма, где земля была мягче и не заливалась водой. Рыли по очереди, трое. Лопаты входили в глину с хлюпаньем, и яма быстро наполнилась водой, но они рыли, пока не стало по грудь. Томми, Рей и Пьетро легли в одну могилу, потому что у капеллана было мало времени и некому было рыть три. Их опустили на плащ-палатках, и капеллан прочитал «Отче наш» и «Раба Твоего», и солдаты стояли без касок, и дождь снова начал накрапывать. Комья глины падали на тела с глухим стуком. Джек стоял и смотрел, и лицо у него было спокойное, как у Рея, когда тот умирал.

Ночью он сидел у костра. Их осталось пятеро. Костёр развели в яме, чтобы не видно было огня, и он горел ровно, почти без дыма. Дрова были сырые, шипели, и языки пламени были оранжевые и синие у корней. Кто-то протянул Джеку кружку с кофе. Кофе был горький, сваренный из пережжённого ячменя, но горячий, и пар шёл от кружки, и Джек грел о неё руки. Он пил медленно, чувствуя, как тепло расходится внутри.

Молодой парень из пополнения — совсем мальчишка, с гладкими щеками и мокрыми от дождя волосами — сидел напротив. Он смотрел в огонь и молчал. Потом спросил:

— Как думаешь, сержант, что там, после войны?

Джек долго смотрел в огонь. Дрова трещали, искры улетали в чёрное небо и гасли. В пламени он видел лица — Томми, Рея, Пьетро, — и то, как Томми нервно курил, и как Рей смотрел в темноту, и как Пьетро водил камнем по лезвию, и белые скатерти, и море у Санта-Лючия.

— Мечты — это то, что мы оставляем за собой, — сказал он. Голос его звучал ровно, почти без выражения. — Мы здесь, чтобы убивать и умирать. У нас есть только следующий шаг.

Он не знал, понял ли парень. Да это и не важно.

В небе упала звезда — сорвалась с чёрного купола и прочертила белую линию от зенита до горизонта. Кто-то загадал желание — Джек видел, как парень из пополнения закрыл глаза и зашевелил губами. Сам он не загадывал. Он просто смотрел, как звёзды горят в небе, не обращая внимания на войну.

Через неделю пришло письмо. Конверт был серый, бумага тонкая, с чикагским штемпелем, и адрес написан аккуратным, округлым почерком. Не Элис. Её руку он помнил — угловатую, с наклоном влево. Это писал кто-то другой, возможно её мать. Джек вскрыл конверт ножом и прочитал письмо, стоя у входа в барак, пока дождь барабанил по брезентовой крыше. Потом прочитал ещё раз, медленнее.

Элис вышла замуж. За инженера, который строил мосты через Миссисипи и не попал на фронт из-за плоскостопия. Письмо было короткое, на одной странице, и слова были сухие, вежливые, как будто она прощалась с дальним знакомым. Может быть, она и прощалась.

Джек аккуратно сложил письмо, потом скомкал его в кулаке. Бумага смялась с тихим шорохом. Он подошёл к кострищу, где ещё тлели угли, бросил комок в золу. Бумага вспыхнула, скрутилась, почернела. Джек смотрел, как горит её имя, и думал, что теперь оно ничего не значит.

Он поднял голову и посмотрел на восток. Там всё ещё грохотало — редкие разрывы тяжёлых снарядов, методичные, как удары сердца. Война продолжалась. Джек понял, что она больше не чужда ему. Она была единственным местом, где он знал правила: ползти, стрелять, ждать, не оглядываться. Где не надо думать о завтра. Где есть только следующий шаг, а за ним ещё один. Он больше не ждал конца.

Мир подписали в ноябре. Слухи ходили уже неделю, но приказ о прекращении огня дошёл до их сектора только на следующий день, к вечеру. Всё это время шёл дождь — мелкий, холодный, бесконечный.

Джек стоял на посту. Его пост был на самом краю, у разбитого пулемётного гнезда, где мешки с песком расползлись и обнажили деревянные колья. Он стоял, прислонившись к мокрой стенке, и винтовка висела на плече, и он смотрел на ничейную землю. Вода текла по каске, по лицу, за воротник. Он не вытирал её.

Немцы вышли первыми.

Сначала один — молодой, без каски, в шинели, которая висела на нём, как на вешалке. Он выбрался из траншеи и остановился, выпрямившись во весь рост, как будто не веря, что в него не выстрелят. Потом второй. Третий. Они выходили медленно, как выздоравливающие после долгой болезни, и стояли под дождём, и смотрели на американские позиции.

Молодой немец встретился глазами с Джеком. Между ними было сто метров грязи, воронок с водой и ржавой проволоки. Он был совсем мальчишка, как Томми, и под дождём его волосы потемнели и прилипли ко лбу. Джек смотрел на него, и немец смотрел на Джека. Они не двигались.

Джек сделал шаг вперёд, к самому краю. Под сапогом осыпалась глина и шлёпнулась в воду на дне траншеи. Немец тоже шагнул — один неуверенный шаг в жидкую грязь. Потом ещё один.

Тишина стояла огромная. Пушки молчали. Даже дождь, казалось, стал тише — только шёпот капель по лужам и мокрой земле. Где-то далеко запела птица — должно быть, зарянка, — и её голос был чужим и неуместным в этой тишине.

Джек думал о крае мечтаний. О месте, где ты перестаёшь верить, но всё равно идёшь. Где нет надежды, но есть следующий шаг. Он думал о Томми, который боялся темноты и громких звуков, но всё равно поднялся и пошёл, когда он сказал «идём». Думал о Рее, который учил его: «Иди ровно, сынок, как на прогулке. Пуля тебя всё равно догонит, если захочет». Думал о Пьетро, который говорил: «Белые скатерти, сержант. И свечи — это важно». Все они дошли до своего края и остались там, в грязи, под деревянными крестами, а он — он стоял здесь, живой, и не знал, что делать с этой жизнью.

Дождь усилился. Вода текла по его щекам, и он чувствовал её вкус на губах — пресный, с привкусом неба. Он стоял неподвижно и смотрел, как немцы и американцы выходят на ничейную землю, идут медленно, как сомнамбулы, навстречу друг другу, и никто не стреляет, и кто-то протягивает руку, а кто-то просто стоит и плачет, не скрываясь.

Война кончилась.

Джек не плакал. Он стоял у края траншеи, на границе между грязью и тишиной, и смотрел в серое небо, с которого всё падал дождь. Он не знал, куда идти дальше. Дом, мир, девушка — всё это осталось там, за чертой, за дождём, за спиной. Здесь, на краю, не было ничего, кроме мокрой земли и тишины, и необходимости сделать следующий шаг. Он сделал его — шагнул из траншеи в грязь, навстречу человеку, который ещё вчера был врагом, а сегодня был просто человеком, мокнущим под дождём.

Дождь всё шёл. Джек шёл вперёд.