𝘉𝘦𝘩𝘪𝘯𝘥 𝘵𝘩𝘦 𝘚𝘤𝘦𝘯𝘦𝘴

Они выехали затемно.

Солнце ещё не поднялось над холмами, когда Лия завела двигатель, и автодом заурчал, как старый, но верный зверь. Внутри было тепло, пахло растворимым кофе, сандаловым ароматизатором, который Билли повесила на лобовое стекло, и чем-то ещё – может, предвкушением. В салоне царила сонная тишина: Нат сразу устроился на заднем сиденье, вытянул ноги, натянул капюшон на глаза и заснул, даже не попрощавшись с миром. Билли сидела впереди, забравшись на пассажирское кресло с ногами, укутанная в плед, и смотрела в окно. Лия вела машину, и её ладони лежали на руле уверенно, спокойно.

– Ты не устала? – тихо спросила Билли.

– Нет. Я люблю водить, когда рассвет.

– А я люблю, когда ты водишь.

Лия улыбнулась, не отрывая глаз от дороги.

– Почему?

Билли пожала плечами:

– Потому что тогда я могу просто сидеть рядом и смотреть, как ты держишь руль. И не думать ни о чём.

– Тебе полезно иногда не думать, – сказала Лия.

– Мне полезно быть с тобой.

Они замолчали. Дорога шла вверх, петляя между холмами, и с каждым километром воздух становился прохладнее, чище. За окнами проносились сосны, каменные осыпи, заросли сухого кустарника. Мир просыпался медленно, нехотя, как человек, которому не нужно никуда спешить.

Билли достала из рюкзака термос и налила чай в две кружки. Одну протянула Лие. Та взяла не глядя, но их пальцы соприкоснулись – на секунду, на полторы. Никто не отдёрнул руку.

– Ты всегда берёшь с собой термос? – спросила Билли.

– Ты всегда мёрзнешь в дороге.

– Откуда ты знаешь? – Билли нахмурилась. – Мы же ни разу...

– Я вижу.

– Лия наконец повернулась к ней – всего на секунду, но Билли успела поймать её взгляд: тёплый, внимательный, без усмешки. – У тебя руки холодные, и ты кутаешься в плед. Я заметила это ещё в первый день.

Билли не нашлась что ответить. Она только крепче сжала кружку обеими руками.

Утро началось с запаха кофе и хлопьев, которые кто-то рассыпал на столе под навесом. Солнце уже поднялось над лесом, обещая ещё один жаркий день, и съёмочная группа, ещё вялая после вчерашних дублей, медленно стекалась к столу, звеня кружками и негромко переговариваясь. Пахло нагретой травой, пылью и чем-то сладким – не то джемом, не то просто летом.

Лия сидела с краю, как всегда, с блокнотом, и допивала уже остывший кофе. Её карандаш завис над раскадровкой – она перерисовывала сцену у озера, которую предстояло снять сегодня. Мысли были далеко: она прикидывала, куда поставить камеру, как поймать свет, как сделать так, чтобы вода в кадре выглядела не просто мокрой, а живой. Работа захватывала её целиком – и это было спасением. Потому что, когда она работала, она не думала о Билли. Вернее, думала, но иначе – как о кадре, как о героине, как о центре композиции. Не как о женщине, которая вчера вечером плакала в палатке, потому что её парень чуть не утопил её.

Билли вышла из трейлера через несколько минут после Лии. Она была в тех самых зелёных штанах и растянутой футболке, с небрежным пучком на затылке, из которого уже выбились пряди. Под глазами – тени, на щеках – лёгкая бледность. Она не выспалась, и это было видно. Но она улыбалась – не широко, не для всех, а так, как улыбаются люди, которые привыкли держать лицо, даже когда внутри неспокойно.

– Доброе утро, – сказала она, садясь рядом с Натом.

– Ага, – буркнул он, не отрываясь от телефона.

Билли потянулась к подносу с едой. Взяла тост, йогурт, банан. Она сделала первый глоток кофе, и на секунду её лицо разгладилось – просто от тепла. И в этот момент Нат поднял голову.

– Ты правда будешь это есть?

Билли замерла. Ложечка, которую она держала, застыла в воздухе.

– А что не так?

– Там же сахар. И тост. Углеводы. И вообще, ты в последнее время... – он сделал паузу, окинул её взглядом с головы до ног, – Располнела как-то. Я думал, ты за фигурой следишь.

За столом стало тихо. Не то чтобы все услышали – просто те, кто сидел рядом, вдруг перестали жевать. Кто-то отвёл глаза. Кто-то сделал вид, что очень заинтересовался содержимым своей кружки. Ассистентка, разливавшая кофе, замерла с термосом в руках, не зная, куда деться.

Лия слышала каждое слово. Её карандаш остановился. Она не подняла голову, но всё внутри неё сжалось в тугой узел. Этот голос, этот тон – небрежный, почти скучающий, – был хуже крика. Потому что так говорят о вещах. Не о людях. Не о тех, кого любят.

Билли не ответила. Она аккуратно закрыла йогурт, отодвинула его в сторону, положила ложечку на салфетку. Её движения были медленными, выверенными, как у человека, который боится, что любое резкое движение выдаст дрожь. Она не подняла глаз. Просто сидела и смотрела на свои руки.

– Ну вот и правильно, – сказал Нат, возвращаясь к телефону. – Меньше калорий.

Вокруг всё шло своим чередом: кто-то жевал, кто-то разговаривал, кто-то смеялся над чем-то в углу. И никто, никто не поднял головы. Лия сидела напротив. Она слышала каждое слово. Её челюсть сжалась так, что заныли зубы. Она не вмешалась – не здесь, не при всех, – но её рука, державшая карандаш, побелела.

Нат ушёл через десять минут – сказал, что ему нужно «позвонить по работе». Лия дождалась, пока он скроется за деревьями, и пересела к Билли. На столе лежал нетронутый тост и закрытый йогурт. Лия положила перед ней банан и тёплую булочку с корицей, которую успела взять у ассистентки и которую так любила Билли.

– Ешь, – сказала она.

– Я не голодна.

– Ешь, пожалуйста. – Лия смотрела ей прямо в глаза. – Тебе нужны силы. И он не прав.

Билли подняла взгляд. В нём было не возмущение, а усталость. Та самая, которая появляется, когда человек уже не борется, а просто терпит.

– Он всегда так говорит, – тихо сказала она. – Я привыкла.

– Это не «привыкнуть». Это – ненормально. – Лия придвинула банан ближе. – Поешь. Ради меня.

Билли молчала. Потом, не глядя, взяла банан и начала чистить. Её руки дрожали – едва заметно, но Лия видела. Она ела медленно, без аппетита, но ела. Лия сидела рядом и не уходила, пока банан и булочка не закончились.

Через несколько минут Билли доела. И тихо, не поднимая глаз, сказала:

– Спасибо. Спасибо, что ты не как он.

Лия не ответила. Она только подвинула к ней вторую булочку.

Озеро оказалось именно таким, каким Лия его представляла, – и даже лучше.

Оно лежало в чаше из тёмных гранитных скал, обступавших его полукругом, как стены древнего амфитеатра. Вода была настолько прозрачной, что у берега можно было разглядеть каждый камешек, а ближе к центру она темнела, становилась почти чёрной, отражая небо и верхушки сосен. Ветер с воды был холодным и колким, и Лия, стоя у монитора, в очередной раз подумала, что снимать здесь – либо гениальная идея, либо самоубийство. Потому что камни были скользкими. Вода была ледяной. И потому что Билли в своём белом платье выглядела на фоне этой дикой красоты такой хрупкой, что у Лии сжималось сердце.

Билли переодевалась в трейлере. Когда она вышла, Лия на секунду забыла, где находится. Белое платье, лёгкое, как туман, открытые плечи, босые ноги. Она шла по траве, придерживая подол, и в утреннем свете казалась чем-то нереальным – то ли нимфой, то ли сном.

– Я готова, – сказала она, подойдя ближе.

– Ты замёрзнешь, – ответила Лия, уже стягивая с плеч свою рубашку. – Накинь.

– Но это же кадр. Платье должно быть...

– Плевать на кадр. Накинь до начала съёмки.

Билли улыбнулась и позволила набросить рубашку ей на плечи. Она пахла Лией – её дезодорантом, её кожей, её теплом. Билли прикрыла глаза на секунду, вдыхая этот запах. Лия поправила воротник, и её пальцы на секунду задержались на ключице Билли. Та не отстранилась. Наоборот – чуть подалась вперёд, как будто ей было мало этого прикосновения.

– Спасибо, – тихо сказала она.

– Всегда, – ответила Лия и обернулась. – Итак, мы снимем сцену побега, – сказала она, обращаясь к команде. – Билли бежит по берегу, потом падает у кромки воды. Это не контролируемое падение, как в поле. Здесь она должна выглядеть так, будто её ноги подкосились от усталости. Максимальная естественность.

– А если я упаду не так? – спросила Билли, выходя на берег.

– Тогда снимем ещё раз. И ещё. Пока не получится.

Она улыбнулась, стараясь звучать уверенно, хотя внутри у неё всё дрожало. Она видела эти камни. Видела острые края, мокрые от брызг. Видела, как Билли балансирует, пытаясь удержать равновесие. И знала: рано или поздно она упадёт.

Так и случилось.

Билли бежала по берегу, и камера ловила каждое её движение. Маркус, пригнувшись, вёл её, как охотник, – плавно, бесшумно, не упуская ни одного кадра. Лия стояла за монитором, и её сердце билось где-то в горле. Она не могла смотреть спокойно. Она смотрела не на кадр – на Билли.

Первый дубль прошёл хорошо. Второй – тоже. На третьем Билли оступилась, но удержалась. На четвёртом – снова. Лия уже хотела остановить, но Билли сама выпрямилась и махнула рукой: «Дальше».

Шестой дубль. Билли бежала по берегу, и Лия, глядя в монитор, на секунду забыла, что это съёмка. Её бег был таким настоящим, таким отчаянным, что казалось – ещё мгновение, и она выбежит из кадра в саму жизнь. А потом её нога поскользнулась.

– Билли!

Лия не помнила, как оказалась рядом. Она просто в одну секунду стояла у монитора, а в следующую уже падала на колени у кромки воды, хватая Билли за плечи. Та сидела на камнях, прижимая руку к боку, и её лицо было искажено болью.

– Где? Покажи, где болит, Билли?

– Бок. И локоть. Я... я ударилась о камни.

Лия осторожно приподняла край платья. На рёбрах уже наливался синяк – пока ещё бледный, но обещающий стать багровым к вечеру. Локоть был сбит в кровь, и на коже блестели мелкие осколки гранита.

– Аптечку, – скомандовала Лия, и ассистент сорвался с места.

Нат даже не поднял голову от телефона.

– Чего встали? – бросил он, когда все вокруг засуетились. – Снято? Нет? Ну так продолжайте.

– У Билли травма, – сказала Лия, не оборачиваясь.

– Ну травма и травма. Не умирает же. Перерыв пять минут, и дальше.

Лия медленно повернула голову, и на секунду мир сузился до одной точки – до лица Ната, равнодушного, скучающего, с этим вечным телефоном в руках.

– Ты хочешь, чтобы она снималась с разбитым локтем и ушибом рёбер? – спросила она, и её голос был тихим, но в нём звенел металл.

– А что такого? Она же профессионал. Или как?

Лия замерла. Её глаза стали холодными, как вода в озере.

– Ты сейчас серьёзно?

– Вполне.

Лия не ответила. Она просто смотрела на него, и в этом взгляде было всё, что она не сказала. Нат осёкся, пробормотал что-то себе под нос и отошёл.

А Лия осталась. Она обработала локоть, наложила повязку, приложила холодный компресс к боку. Её движения были точными, бережными, и Билли сидела, зажмурившись, и дышала сквозь зубы.

– Больно? – спросила Лия.

– Немного, – прошипела Билли, морщась от новой волны боли.

– Сейчас будет щипать, – предупредила Лия, смачивая диск антисептиком. – Потерпи. Скоро пройдёт.

Билли открыла глаза и посмотрела на неё. Лия стояла перед ней на коленях, с аптечкой, с растрёпанными волосами, с сосредоточенным лицом. И в этот момент Билли вдруг поняла: если бы Лии не было рядом, она бы так и сидела на камнях, и никто бы не подошёл.

– Спасибо, – прошептала она.

– За что?

– За то, что ты есть.

Лия на секунду замерла. А потом улыбнулась – мягко, тепло, как умела только она.

Съёмку всё-таки закончили. Билли настояла. Она сказала, что локоть не болит, что бок – ерунда, что она «не стеклянная». Лия не спорила – она видела, как Билли сжимает зубы, и понимала: если остановить сейчас, та просто уйдёт в себя и будет злиться на собственную слабость. Поэтому она разрешила. Но сама не отходила от монитора ни на шаг.

Сцену сняли с перерывом, уже когда солнце начало клониться к закату. Вода в озере окрасилась в медовые тона, и свет стал мягким, обволакивающим. Лия всё-таки добилась того, чего хотела: кадр получился живым, настоящим, почти документальным. Но когда Билли подошла к монитору после финального дубля, чтобы посмотреть, её лицо изменилось.

– Можно? – спросила она.

– Конечно, – Лия уступила ей место.

Билли, уставшая, запыхавшаяся, с мокрыми от пота волосами, смотрела на экран. Там, в кадре, она бежала по берегу – белое платье, развевающееся  на ветру, босые ноги на камнях, растрёпанные волосы, отчаянный взгляд. Это было красиво. Безумно красиво. Но Билли, конечно, видела не это.

– Я выгляжу ужасно, – тихо сказала она.

– Ты выглядишь так, как нужно сцене, – возразила Лия.

– Нет, я... Можно это переснять? – спросила она наконец.

– Что? – Лия не поверила своим ушам.

– Ну... вот этот ракурс. Я здесь выгляжу... ужасно. У меня лицо какое-то... – она запнулась. – Толстое. Или усталое. И второй подбородок виден. И круги под глазами. И вообще...

Нат, проходивший мимо, усмехнулся.

– Да забей, – бросил он. – Всё равно никто не будет смотреть на тебя. Клип про другое.

Билли замолчала. Она ещё секунду смотрела в монитор, потом отвернулась. Её плечи опустились. Лия видела, как она сглотнула, как закусила губу, как заморгала часто-часто, отгоняя слёзы.

– Я, наверное, пойду, – сказала она тихо и направилась к трейлеру.

Лия отозвала Ната в сторону.

– Ещё одно слово – и я выгоню тебя с площадки, – сказала она тихо.

– За что? Я просто сказал правду.

– Нет. Ты её ударил. Просто не кулаком.

Нат закатил глаза и ушёл. А Лия догнала Билли у вагончика. Та стояла, прижавшись лбом к прохладной металлической стенке, и дышала часто, неровно.

– Эй, Билли?

Билли замерла, но не обернулась.

– Он идиот, – сказала Лия.

– Он прав.

– Нет. – Лия подошла ближе, встала так, чтобы Билли пришлось на неё посмотреть. – Он не прав. Ты красивая. Всегда. Даже в худшие свои дни. Даже уставшая. Даже после шести дублей. Ты самая красивая, кого я когда-либо снимала.

Билли подняла глаза. В них стояли слёзы – не из-за слов Ната, а из-за того, что Лия снова оказалась рядом.

– Ты правда так думаешь? – спросила она.

– Я не думаю. Я знаю. А тот кадр мы можем переснять. Если захочешь.

И тогда Билли, не выдержав, заплакала. Тихо, беззвучно, как плачут люди, которые привыкли, что их слёзы никому не нужны. Лия обняла её – крепко, надёжно, – и держала, пока не закончились слёзы. Пока не закончилась дрожь. Пока не пришло то самое спокойствие, которое бывает только после долгого плача в надёжных руках.

И в этот момент Лия поняла: она больше не может смотреть, как Билли разрушается. Она должна что-то сделать. Но что – она пока не знала.

Вечером развели костёр. Не для съёмок – для себя. Команда устала, все сидели тихо, говорили мало. Билли сидела рядом с Натом, закутанная в плед, и молчала. Она смотрела в огонь, и в её глазах плясали отблески пламени.

Лия сидела напротив, с кружкой чая. Она видела, что Билли была бледной, и видела, как она время от времени трогает ушибленный бок – не жалуясь, просто проверяя. Видела, как Билли потянулась к Нату, как положила голову ему на плечо. Как он не отреагировал. Как она посидела так несколько секунд и выпрямилась.

– Я устала, – сказала Билли тихо, повернувшись к Нату. – Может, пойдём?

– Иди, – ответил Нат, не отрываясь от телефона. – Я ещё посижу.

– Я хотела, чтобы ты пошёл со мной.

– А я хочу побыть с людьми. Что, нельзя? Ты достала меня вечно контролировать.

Билли не ответила. Она посидела ещё минуту, глядя в огонь, потом встала, кутаясь в плед, и ушла. Лия видела, как она шла к автодому – медленно, осторожно, прихрамывая. И что-то у неё внутри оборвалось.

Она проводила её глазами, но не пошла сразу. Не хотела, чтобы это выглядело как преследование. Но через десять минут поднялась и ушла в ту же сторону.

В автодоме было темно. Билли лежала, отвернувшись к стене, и не шевелилась. Лия села на край кровати.

– Эй, – тихо позвала она. – Ты в порядке?

– Да. Нет. Не знаю.

– Хочешь, я принесу чай?

– Не надо. Просто... посиди со мной.

Лия легла рядом, не касаясь, но близко. В темноте было слышно, как Билли дышит – неровно, сбивчиво, как после долгого плача.

– Почему он так? – спросила она наконец. – Я же ничего не сделала...

– Ты не виновата. Он просто не умеет быть другим.

– А ты умеешь.

Лия не ответила. Она только придвинулась ближе и положила руку на её плечо. Билли повернулась, уткнулась лицом в её грудь и через несколько минут заснула. Лия лежала без сна и смотрела в потолок. Она думала о том, что завтра они вернутся на площадку. Что Нат снова будет рядом. Что Билли снова будет улыбаться через силу. И что она, Лия, снова будет рядом. Потому что по-другому она уже не могла. И не хотела.

Утро началось с новости: кейтеринг сломался где-то на подъезде, и завтрака не будет. Вообще. Никакого.

Лия узнала об этом первой – ей позвонил продюсер, когда она ещё лежала в кровати, глядя в потолок и пытаясь заставить себя встать. Она выслушала его сбивчивые объяснения про сломавшийся грузовик, про перепутанные заказы, про «мы всё решим в течение пары часов», и сбросила звонок. Ей не нужны были оправдания. Ей нужен был кофе. И ещё – чтобы Билли не осталась голодной.

Эта мысль пришла сама, без усилий. Лия уже не замечала, сколько в её жизни стало Билли – в мыслях, в планах, в рефлексах. Она просто знала: сначала Билли, потом кофе. И не наоборот.

Она оделась быстро, по-походному – джинсы, футболка, рубашка навыпуск, – и вышла из своего вагончика. Утро было прохладным, влажным, пахло хвоей и мокрой травой. Солнце только поднималось, и свет был мягким, золотым, как будто его процедили через листву. Где-то вдалеке перекликались птицы.

У навеса уже толпились люди. Ассистенты бегали с телефонами, продюсеры что-то кричали, Маркус, как всегда, ворчал по-испански, что «съёмки без завтрака – это не съёмки, а пытка». Нат сидел на раскладном стуле, закинув ноги на ящик с оборудованием, и с мрачным видом сверлил всех взглядом. Билли стояла чуть в стороне, у самого края поляны, и смотрела в лес.

Лия подошла к ней.

– Доброе утро.

Билли обернулась. Она была в том самом красном свитере, который Лия уже начинала ассоциировать с домом, и в зелёных штанах. Волосы распущены, на щеках – следы сна. Она выглядела так, будто ещё не до конца проснулась, но уже о чём-то мечтала.

– Привет, – сказала она, и её губы тронула улыбка. – Ты слышала? Завтрака нет.

– Слышала. Кофе тоже нет.

– Катастрофа.

Лия встала рядом и тоже посмотрела на лес. – О чём думаешь?

Билли помолчала. Потом, не глядя на неё, сказала:

– Мы в лесу. В настоящем лесу. Вокруг полно еды, просто надо знать, где смотреть. – Она повернулась к Лие, и в её глазах уже горел тот самый огонёк, который появлялся, когда ей в голову приходила идея. – Давай сходим за грибами. И за ягодами. Я умею. Меня папа учил.

– За грибами? – Лия подняла бровь. – А ты уверена, что отличишь съедобные?

– Я выросла в Калифорнии. Мы с Финнеасом всё детство по лесам лазали. Я знаю, какие можно.

– А если я откажусь? – спросила Лия.

– Тогда я пойду одна, – пожала плечами Билли.

– Нет, – сказала Лия быстрее, чем собиралась. – Одна ты не пойдёшь. Я с тобой.

Билли улыбнулась – не той сценической улыбкой, а своей, настоящей, с ямочкой.

– Я знала, что ты согласишься.

– Потому что я не хочу, чтобы ты заблудилась.

– Потому что ты не хочешь, чтобы я была одна.

Лия не ответила. Да и не нужно было. Они просто стояли рядом, и утренний свет ложился им на плечи, как благословение солнца.

– Так что? – Билли повернулась к ней. – Ты со мной?

Она смотрела на Лию с такой надеждой, что отказывать было невозможно. Да и, честно говоря, Лия сама проголодалась.

– Хорошо, – сдалась она. – Я иду с тобой. Но если я хоть на секунду усомнюсь в грибе – мы его не берём.

Билли просияла.

Они отправились вдвоём – Лия и Билли. Нат отказался идти, сказав, что «это занятие для нищих», и остался в трейлере. Остальная команда разбрелась по своим делам: кто-то спал, кто-то резался в карты, кто-то просто сидел и смотрел в телефоны. И только они вдвоём ушли в лес, который начинался сразу за полем – густой, влажный, пахнущий прелой листвой и чем-то грибным.

Тропа была мягкой, как губка. Под ногами шуршали прошлогодние листья, а между корней блестела влага. Солнце, уже поднявшееся выше, пробивалось сквозь ветки косыми золотыми лучами, и в этих лучах плавала мелкая пыльца, делая воздух почти осязаемым. Билли шла первой, с плетёной корзинкой, которую они нашли в автодоме, – и вид у неё был до смешного серьёзный, как у человека, который идёт не за грибами, а за чем-то важным.

Её голос не умолкал:

– Смотри, смотри, вот лисички! – она приседала на корточки и осторожно срезала грибы маленьким ножиком. – Их нельзя вырывать, иначе грибница погибнет. Надо срезать у самой ножки. Папа говорил: «Лес – живой, относись к нему с уважением».

Лия шла следом и слушала. Она мало что понимала в грибах – в Париже она покупала их в магазине, в пластиковых упаковках, – но ей нравилось смотреть, как Билли оживает. Как она приседает, отодвигает листья, как её лицо становится сосредоточенным и счастливым одновременно. Как она разговаривает с лесом, будто со старым другом.

– Вот, смотри, – она снова остановилась и присела у ствола. – Ещё лисички. Видишь? Они растут семьями. Если нашёл одну – рядом будет ещё.

Лия опустилась рядом. Грибы были крошечные, янтарные, спрятанные в зелёном мху, как драгоценности.

– Их можно есть? – спросила она с подозрением.

– Можно, – кивнула Билли. – Они сладковатые. Пахнут, как абрикосы, если поднести близко.

Лия наклонилась. И правда – от грибов шёл тонкий, фруктовый аромат.

– Ты как лесной энциклопедист, – сказала она.

– Просто я любила это время. Когда мы с папой уезжали за город и собирали грибы. Тогда не было ни студий, ни интервью. Никто не знал, кто я. Я была просто девочкой с корзинкой.

– Ты и сейчас можешь быть просто девочкой с корзинкой.

Билли повернулась к ней. В её глазах мелькнуло что-то похожее на благодарность, но больше – на вопрос.

– С тобой – да.

Они шли дальше. Билли показывала грибы, ягоды, какие-то травы, которые нельзя трогать, но можно нюхать. Она рассказывала, как отличать съедобное от ядовитого, как не повредить грибницу, как благодарить лес за дары. Лия слушала, запоминала, иногда фотографировала на телефон – не для соцсетей, просто так, чтобы осталось.

– А это можно есть? – спросила Лия, указывая на яркие красные ягоды.

– Нет, – ответила Билли. – Это волчья ягода. Красивая, но ядовитая.

Лия хмыкнула.

– Как некоторые люди.

Билли усмехнулась.

– Ты сейчас о Нате?

– Я вообще.

Они не развивали эту тему. Но что-то повисло в воздухе – между ними, между словами, – и Лия почувствовала, как Билли снова уходит в себя.

Они набрали целую корзину – лисички, несколько белых, что-то ещё, чему Билли дала латинское название, которое Лия тут же забыла. Вернулись на площадку гордые, перепачканные землёй, с обветренными губами. Развели небольшой костёр в стороне от оборудования, нашли старую сковороду, растопили масло. Билли лично жарила грибы, приговаривая, что это «самый лучший ужин на свете».

Ели все. Грибы были вкусными – плотными, ароматными, пахнущими лесом и дымом. Лия ела и думала, что, наверное, это самый вкусный ужин за всё время съёмок. Она видела, как Билли улыбается, глядя на неё через огонь, и в этот момент всё было правильно.

А через три часа начался ад.

Сначала Билли стало нехорошо. Она сидела в своём трейлере, просматривала сценарий на завтра, когда вдруг побледнела и схватилась за живот.

– Что-то не так, – прошептала она. – Меня... мутит.

Лия, которая зашла к ней обсудить раскадровку, заметила перемену мгновенно. Лицо Билли стало серым, на лбу выступила испарина, а глаза забегали, как у затравленного зверька.

– Что ты ела? – спросила Лия, прикоснувшись тыльной стороной ладони к её лбу.

– Грибы... – выдохнула Билли и согнулась пополам от нового приступа боли.

Дальше всё завертелось. Лия вызвала медика, который был прикреплён к съёмочной группе, но тот только развёл руками: «Нужен токсиколог, в полевых условиях я могу только промывание сделать». Промывание сделали – мучительное, унизительное, – но легче не стало. Билли тошнило снова и снова, и её тело выворачивало наизнанку, и с каждым приступом она становилась всё бледнее, всё слабее.

К ночи Билли стало совсем плохо.

Температура поднялась до тридцати девяти, и её тело сотрясала крупная дрожь. Она лежала на кровати в трейлере, свернувшись в неестественной позе – колени подтянуты к груди, руки обхватывают живот, лицо белое как мел. Её зубы стучали так громко, что было слышно в другом конце помещения. Пот градом катился по лбу, пропитывая подушку и простыни. Волосы, ещё утром собранные в аккуратный пучок, теперь слиплись в мокрые пряди и прилипали к щекам и шее. От неё пахло болезнью – кислым потом, слабостью, чем-то неуловимо страшным, что заставляет людей отводить глаза.

И вот тогда началось то, что Лия запомнила навсегда.

Съёмочная группа столпилась у входа в трейлер. Люди переминались с ноги на ногу, заглядывали внутрь, но никто не решался переступить порог. Кто-то предложил вызвать скорую. Кто-то сказал, что, может, ей нужно побыть одной. Кто-то просто стоял и молчал, не зная, куда деть руки.

Нат был в зоне досягаемости – стоял в дверях, загородив собой проход, и его лицо выражало смесь брезгливости и раздражения.

– Ну что за вонь? – громко сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь. – Меня самого сейчас вырвет. Билли, ну ты серьёзно? Из-за каких-то дурацких грибов? Вечно с тобой что-то случается! Я не могу на это смотреть, я не сиделка!

Билли, лежавшая на кровати, вздрогнула. Лия увидела это – как её плечи дёрнулись, как она попыталась вжаться в матрас, словно хотела исчезнуть. Её губы шевельнулись, но слов не было – только тихий, жалобный всхлип.

Лия повернулась к Нату. Она стояла у кровати, уже смочив полотенце холодной водой, и её лицо было спокойным. Очень, очень спокойным. Таким спокойным, каким оно становилось только в самые страшные моменты.

– Ты, – сказала она, и её голос прозвучал тихо, но так, что все у дверей замолчали. – Иди сюда. Сядь рядом.

– Чего? – Нат уставился на неё. – Я не...

– Ты её парень, – отрезала Лия. – Ты сядешь рядом. Ты будешь здесь. Ты не уйдёшь. Это не обсуждается.

Она не кричала. Она не угрожала. Она просто сказала это так, что возражать не решился даже Нат. Он насупился, пробормотал что-то себе под нос, но вошёл в трейлер и сел на стул у стены – на максимально возможном расстоянии от кровати, как человек, который боится заразиться.

– Ближе, – сказала Лия.

– Да что я тебе...

– Ближе!

Нат рывком придвинул стул. Он сидел теперь в полутора метрах от кровати, с каменным лицом, скрестив руки на груди. От него исходили волны отвращения – почти осязаемые, как запах.

Лия не обратила внимания. Она опустилась на край кровати, приподняла голову Билли и положила к себе на колени. Билли была горячей – слишком горячей, – и Лия почувствовала, как жар её тела проникает сквозь ткань джинсов. Она приложила холодное полотенце к её лбу.

– Ш-ш-ш, – зашептала она, поглаживая Билли по мокрым волосам. – Я здесь. Я рядом. Дыши. Медленно. Вдох... выдох...

Билли всхлипнула. Её пальцы нашарили руку Лии и вцепились в неё с неожиданной силой.

– Мне так плохо, – прошептала она. – Ли, мне так плохо. Меня сейчас...

Она не договорила. Её лицо исказилось, тело сжалось, и Лия, поняв, что сейчас произойдёт, среагировала мгновенно – наклонилась вперёд, поддерживая голову Билли.

– Давай, – сказала она. – Не сдерживайся. Я держу тебя. Всё хорошо.

Билли вырвало.

Это было мучительно. Её тело содрогалось, выворачиваясь наизнанку, и тёмные рвотные массы с кусочками непереваренных грибов брызнули на пол, на край кровати, на джинсы Лии. Часть попала на её руки – тёплая, липкая. Часть – на то самое полотенце, которое она держала у лба Билли. А одна струя – резкая, неконтролируемая, – долетела до Ната.

Он вскочил как ужаленный.

– ТЫ ИДИОТКА?! – заорал он, отпрыгивая назад. Стул с грохотом упал. – ТЫ ЧТО, СОВСЕМ?! НА МЕНЯ! ПРЯМО НА МЕНЯ! Да блять, что за мерзость! Меня самого сейчас вырвет! ФУ! ФУ, БЛЯТЬ!

Он орал, брезгливо отряхиваясь, и его лицо перекосило от отвращения. Билли, которая только что вырвала, сжалась ещё сильнее. Она заплакала – тихо, жалобно, по-детски, – и её слёзы смешивались с потом и остатками рвоты на лице.

– Прости, – шептала она. – Прости, прости, прости... Я не хотела... прости...

– Да заткнись ты! – рявкнул Нат. – Вечно ты! Вечно из-за тебя всё! Я больше не могу! Я...

– Выйди, – сказала Лия.

Голос был тихим, но в нём было что-то такое, от чего Нат осёкся на полуслове.

– Что?

– Выйди. Вон. Сейчас же.

– Да с радостью! – он рванулся к двери, но Лия остановила его, схватив за плечо.

– Ты сейчас выйдешь и не вернёшься. Ты будешь сидеть снаружи и не издашь ни звука. Ты понял? Потому что если я услышу от тебя хоть слово – хоть одно слово, Нат, – я вызову охрану. И поверь мне, они выведут тебя с площадки так, что ты забудешь, зачем вообще сюда приезжал.

Нат открыл рот, чтобы возразить, но Лия смотрела на него тем самым взглядом – тяжёлым, неподвижным, – и он осёкся. Он развернулся и вышел из трейлера, бросив на прощание что-то неразборчивое. Дверь хлопнула.

Лия выдохнула. Только сейчас она почувствовала, как дрожат её руки. Она посмотрела на Билли – та лежала у неё на коленях, вся в слезах, потная, бледная, с остатками рвоты на подбородке, – и внутри у Лии что-то сжалось. Не от брезгливости. Не от усталости. От нежности – такой сильной, что она сама испугалась.

– Тише, – сказала она, беря чистое полотенце. – Всё прошло. Ты молодец. Сейчас станет легче.

Она вытерла лицо Билли – осторожно, бережно, как вытирают лицо ребёнку. Запах ударил в нос – кислый, острый, такой, что перехватывало дыхание, но она не поморщилась. Билли застонала – протяжно, жалобно, – и слёзы брызнули из её глаз. Лия убрала её мокрые пряди волос за уши. Смочила полотенце свежей водой и снова приложила ко лбу.

– Я испачкала тебя, – прошептала Билли, и её губы дрожали. – Твои джинсы... твои руки...

– Это просто одежда, – ответила Лия. – Она отстирается. И руки я помою. Это ерунда.

– Тебе не противно?

Лия посмотрела на неё – долго, внимательно.

– Нет, – сказала она. – Мне не противно. Мне страшно за тебя. Мне больно, что тебе плохо. Но противно? Нет. Это просто тело. Твоё тело. Оно борется. И я буду рядом, пока оно борется. Поняла?

Билли закрыла глаза. По её щекам снова потекли слёзы – но на этот раз не от боли и не от стыда. Лия поняла это по тому, как расслабились её плечи. Как разжались пальцы, впившиеся в руку Лии. Как она вздохнула – глубже, спокойнее.

А потом Лия вышла из трейлера. Оставила Билли под одеялом, с прохладным полотенцем на лбу, и вышла на улицу. Нат сидел у входа, на раскладном стуле, и что-то цедил сквозь зубы. Увидев Лию, он поднял голову.

– Ну что, довольна? Я весь провонял этим...

Лия подошла к нему. Она встала над ним, и он невольно вжался в стул.

– Ты, – сказала она, и её голос звенел от едва сдерживаемой ярости. – Ты орал на неё. Ты орал на свою девушку, когда она лежала и блевала, когда у неё температура под сорок, когда ей было так плохо, что она не могла дышать. Ты орал, потому что «тебя самого чуть не стошнило». Ты что, серьёзно?

– А что я? – возмутился Нат. – Она облевала меня! Меня! Это же мерзость! Я что, должен был сидеть и улыбаться?

– Ты должен был сидеть рядом! – Лия впервые повысила голос. – Ты должен был держать её за руку! Ты должен был сказать ей, что всё будет хорошо! А не орать, как последний мудак, потому что на тебя попало немного рвоты!

– Это моя девушка! – огрызнулся Нат. – Что хочу, то и делаю!

– Твоя девушка, – повторила Лия, и её голос стал тише, но от этого только страшнее, – сейчас лежит в трейлере, плачет и извиняется за то, что ей плохо. Понимаешь? Она извиняется. Перед тобой. За то, что заболела. А ты сидишь тут и считаешь, что это нормально. Ты даже не зашёл! Ты даже не спросил, как она!

Она замолчала, тяжело дыша. Нат смотрел на неё, и в его глазах была не вина – только злость загнанного в угол человека, который не привык, чтобы ему указывали.

– Ты мне не мать, – буркнул он.

– Слава богу, – ответила Лия. – Потому что, будь я твоей матерью, я бы, наверное, сгорела от стыда.

Она развернулась и ушла обратно в трейлер, не оглядываясь. Нат что-то кричал ей вслед, но она не слышала. Она захлопнула за собой дверь и на секунду остановилась, прижавшись лбом к прохладной стенке.

– Ли... – раздался тихий голос с кровати.

– Я здесь. – Лия выпрямилась, взяла себя в руки и подошла к Билли. – Ты как?

– Лучше. Немного. – Билли смотрела на неё из-под одеяла, и в её глазах стояла такая благодарность, что у Лии защемило в груди. – Ты поругалась с ним. Из-за меня.

– Я поругалась с ним, потому что он вёл себя как последний мудак.

– Он не всегда такой. Он просто... он не понимает. Когда людям плохо, он теряется и начинает злиться. Это его защитная реакция.

Лия хотела сказать, что защитная реакция должна быть обнимать, а не орать. Но она промолчала. Просто села на кровать и взяла Билли за руку.

Температура снова начала подниматься. Лия мерила её каждые полчаса, и цифры на градуснике ползли вверх: тридцать девять и два, тридцать девять и пять. Медик, которого Лия вызвала, принёс ампулы с жаропонижающим, шприцы, спиртовые салфетки.

– Нужно колоть внутримышечно, – сказал он, избегая смотреть на Билли. – Верхний наружный квадрат.

Билли, которая лежала на кровати, сжалась.

– Я не хочу, – прошептала она. – Пожалуйста.

– Это необходимо, – мягко сказала Лия. – Иначе температура будет расти. Я сделаю.

– Ты умеешь?

– Я смогу, – сказала Лия.

Она сама не знала, откуда взялась эта уверенность. Она никогда в жизни не делала уколов. Она была режиссёром, а не медсестрой. Но она помнила, как её мать, когда та болела в детстве, колола ей жаропонижающее – спокойно, уверенно, не дрогнув рукой. «Это просто, ma chérie. Главное – не бояться».

Лия не боялась.

Она вымыла руки, набрала лекарство, выпустила воздух. Её руки не дрожали – она не позволила им дрожать. Она подошла к Билли, которая лежала на боку, свернувшись клубком, и тихо сказала:

– Будет больно. Но это поможет. Потерпи, родная.

Медик вышел. Остальные, кто был в трейлере, тоже потянулись к выходу – не глядя, смущённо, как будто им было неловко. Нат вышел первым. Он поднялся со стула и двинулся к двери, даже не взглянув на Билли.

– Я пас, – бросил он. – Меня от такого воротит. Колоть в задницу своей девушке... боже. Даже смотреть не буду. Меня стошнит.

Лия не ответила. Она просто ждала, пока все выйдут. А когда за последним закрылась дверь, она повернулась к Билли. Она не понимала. Она искренне не понимала, что противного в том, в том, чтобы сделать лекарство своей девушке? Что стыдного в том, чтобы помочь человеку, который не может помочь себе сам? Почему все разбежались, как тараканы, в то время как Билли нужна была помощь?

– Все ушли? – прошептала Билли, не поднимая головы.

– Все, – ответила Лия. – Ну и пусть. Мне никто не нужен. Давай, я помогу тебе повернуться на бок.

– Мне стыдно, – прошептала Билли.

– Передо мной? – Лия села на край кровати. – Не нужно. Я – девушка. У меня такое же тело. И мне не противно. Мне не странно. Мне просто нужно, чтобы тебе стало легче. Всё остальное не имеет значения.

Билли помедлила секунду. Потом, превозмогая слабость, повернулась на бок, лицом к стене. Лия помогла ей опустить штаны – осторожно, аккуратно, не касаясь лишнего. Обработала кожу спиртовой салфеткой. Набрала лекарство в шприц.

– Будет немного больно, – предупредила она. – Но быстро. Досчитай до трёх.

– Раз, – прошептала Билли.

Лия ввела иглу. Рука не дрогнула.

– Два, – выдохнула Билли.

Лекарство ушло под кожу.

– Три.

Лия вытащила иглу и прижала салфетку. Всё.

– Всё, – сказала она. – Уже всё. Ты молодец.

Билли лежала, не двигаясь. Потом тихо, почти беззвучно, сказала:

– Спасибо. Спасибо, что не вышла. Что осталась. Что не смутилась. – Она замолчала. – Он вышел. Он даже не посмотрел. А ты... ты сделала. Ты смогла.

Лия накрыла её одеялом и поправила подушку.

– Я не понимаю, что противного в том, чтобы ввести лекарство своей девушке, – сказала она. – Это забота. Это нормально. Он не должен был уходить.

Билли не ответила. Она закрыла глаза, и Лия увидела, как по её щеке скатилась одна-единственная слезинка.

– Поспи, – сказала Лия. – Я буду рядом. Всю ночь.

– А если тебе надо...

– Мне не надо. Я остаюсь.

Лия убрала всё сама.

Она вытерла пол, смыла остатки рвоты с джинсов и рук, проветрила трейлер – насколько это было возможно, – и застелила кровать свежим бельём. Её движения были чёткими, механическими. Она не позволяла себе останавливаться, потому что знала: если остановится, то почувствует, как сильно устала. А останавливаться было нельзя. Потому что Билли всё ещё лежала на кровати, бледная и слабая, и её дыхание было слишком тихим, слишком поверхностным.

– Ли... – позвала она едва слышно.

– Я здесь, – Лия вытерла руки и подошла к кровати. – Что такое?

– Мне холодно. И мокро. Всё липкое.

Лия посмотрела на неё. Билли всё ещё была в той же одежде, в которой её застала болезнь, – пропитанной потом, помятой, со следами слёз и всего остального. Лия знала, что нужно сделать. Она просто сделала.

– Давай переоденемся, – сказала она, подходя к шкафу. – У тебя есть чистая футболка?

– Там. На полке.

Лия достала футболку – мягкую, домашнюю, выцветшую – и чистое бельё. Потом вернулась к кровати и помогла Билли сесть. Это было нелегко: Билли была слаба, как котёнок; её тело не слушалось. Лие пришлось придерживать её за плечи, пока та стягивала через голову мокрую от пота кофту. Потом – штаны. Лия отвернулась на секунду, давая Билли возможность сохранить остатки достоинства, но та только слабо махнула рукой:

– Да перестань. Ты меня уже любой видела. Хуже точно не будет.

Лия помогла ей снять всё остальное и натянуть чистое. Билли подняла руки, как послушный ребёнок, и Лия просунула её голову в горловину футболки. Потом – бельё. Потом уложила её обратно на подушку и накрыла одеялом.

– Так лучше? – спросила она.

– Мм, – промычала Билли, закрывая глаза. – Гораздо. Только... лекарство болючее. Всё бедро ноет.

Лия села на край кровати, приподняла голову Билли и снова положила к себе на колени. Билли вздохнула – глубоко, с облегчением, как вздыхает человек, который наконец-то оказался в безопасности. Её лицо всё ещё было бледным, но уже не таким серым, как час назад. Веки опустились, дыхание выровнялось.

Лия начала гладить её.

Сначала – по волосам, медленно, успокаивающе, распутывая слипшиеся пряди. Потом – по плечу, по руке. А потом её ладонь опустилась ниже – на бедро, туда, куда она делала укол. Билли зашипела, когда её пальцы коснулись места укола, но не отстранилась.

– Больно? – спросила Лия.

– Немного. Но твоя рука тёплая. Так лучше.

Лия продолжила гладить – по бедру, там, где под кожей расплывался синяк от укола. Это было не эротично – совсем нет. Это было по-другому. По-настоящему. Как гладят больных детей, успокаивая их после укола. Как мать гладит своего ребёнка, когда тот не может уснуть. В этих прикосновениях не было ничего, кроме заботы, – чистой, без примесей, без ожиданий.

Билли начала мурлыкать.

Это был тот самый звук – тихий, горловой, вибрирующий где-то в груди, – который Лия позже будет называть про себя «кошачьим». Он раздался в тишине трейлера, такой неожиданный и такой естественный, что Лия не сдержала улыбки.

– Ты мурлыкаешь, – сказала она.

– Неправда, – пробормотала Билли, не открывая глаз.

– Мурлыкаешь. Как котёнок.

– Ничего подобного.

Но она продолжала. И её тело расслаблялось – Лия чувствовала это по тому, как разжимались мышцы, как дыхание становилось глубже, как исчезало напряжение из плеч и шеи. Она лежала у Лии на коленях, и Лия гладила её, и на какое-то время весь мир сузился до этой кровати, до этого трейлера, до этих двух тел, сплетённых в самом невинном и самом интимном из всех возможных объятий.

Никто не пришёл.

Лия слышала снаружи голоса – смех, обрывки разговоров, звон бутылок, – но дверь трейлера не открывалась. Никто не постучал. Никто не спросил: «Как она?», «Может, нужна помощь?», «Может, вам что-то принести?». Люди сидели у костра, пили пиво и делали вид, что ничего не происходит. Что в двадцати метрах от них человек борется с последствиями отравления, а другой человек сидит с ним всю ночь, не смыкая глаз.

Нат тоже не пришёл.

Через час температура начала спадать. Билли перестала дрожать, её лицо порозовело, и она наконец провалилась в сон – в настоящий, глубокий сон. А Лия осталась сидеть рядом, держа её за руку. Всю ночь. Всё утро.

Снаружи шумела команда, смеялся Нат, потрескивал костёр. Но Лия ничего не слышала. Она смотрела на спящую Билли и думала о том, как странно устроен мир: люди, которые должны быть самыми близкими, убегают, когда тебе плохо. А те, кто приходит случайно, остаются. Просто потому, что им не всё равно. Просто потому, что они не умеют иначе.

Под утро, когда небо на востоке начало светлеть, а Билли спала глубоким сном – без дрожи, без стонов, – Лия осторожно переложила её голову на подушку и встала. Её тело затекло, спина ныла, а глаза жгло, как после долгого просмотра монитора. Она потянулась, поморщилась и вышла из трейлера.

Воздух был прохладным и влажным. Пахло дымом, мокрой травой и остывающим кофе. Лия пошла по направлению к навесу, где, как она знала, должен был быть термос с чаем. Она не спала всю ночь, и ей нужно было хоть что-то.

У костра сидели люди. Почти вся команда: операторы, ассистенты, гримёры. Кто-то дремал в кресле, кто-то тихо разговаривал, кто-то смотрел в телефоны. Нат сидел на раскладном стуле, закинув ноги на камень, с бутылкой пива в руке. Он увидел Лию первым.

И первым отвёл взгляд.

Она прошла мимо. Никто не поднялся ей навстречу. Никто не спросил, как Билли. Никто не предложил подменить её хотя бы на час. Они просто сидели и смотрели – кто-то с любопытством, кто-то с виной, кто-то с полным безразличием, – и эта тишина была громче любого крика.

Лия налила себе чай из термоса. Руки дрожали – от усталости, от холода, от всего сразу. Она села на край деревянной скамьи, подальше от костра, подальше от людей, и стала пить. Чай был тёплым, но не горячим. Он не согревал.

К ней подошёл Маркус – тот самый оператор, с которым она работала с первого дня. Он был не похож на остальных: в его глазах было что-то, похожее на стыд.

– Как она? – спросил он тихо, присаживаясь рядом.

– Спит, – ответила Лия. – Температура спала. Жить будет.

– Хорошо. – Маркус помолчал. – Ты всю ночь сидела?

– Всю.

– Никто не подошёл, да?

Лия не ответила. Маркус вздохнул и покачал головой.

– Я хотел, – сказал он. – Но не знал, нужно ли. Думал, может, у вас там всё под контролем. Думал, может...

– Может, что? – Лия впервые подняла на него глаза. – Может, мне нужна была помощь? Может, мне нужно было выйти в туалет? Может, мне нужно было, чтобы кто-то просто постучал и сказал: «Я сменю тебя на полчаса»? Да, Маркус. Нужно было.

Она сказала это без злости – устало, констатируя факт. Маркус опустил голову.

– Прости, – сказал он. – Мы все... мы просто не знали.

– Люди никогда не знают, – ответила Лия. – Пока кто-то не сделает первый шаг.

Она встала, оставив кружку на скамье, и пошла обратно в трейлер. Солнце уже поднималось над полем, и золотой свет заливал траву, и птицы начинали свой утренний концерт. Лия шла, и её шаги были тяжёлыми, как будто к ногам привязали гири.

Она открыла дверь трейлера. Билли лежала на кровати, свернувшись калачиком, и её лицо было спокойным. Лия подошла, опустилась на стул у кровати и взяла её за руку.

– Я здесь, – прошептала она. – Я никуда не ушла. Я здесь. И я останусь. Даже если все остальные уйдут. Даже если весь мир отвернётся. Я буду здесь.

Билли не слышала. Но Лия знала: где-то глубоко внутри, в том месте, где живут сны и чувства, она почувствовала. Потому что её пальцы, слабые и горячие, чуть сильнее сжали руку Лии. И не отпустили.

Лия не помнила, как уснула. Сознание погасло постепенно, без предупреждения, как гаснет лампа, когда перегорает нить. Она просто сидела на стуле у кровати, держа Билли за руку, и в какой-то момент её голова опустилась на грудь, а веки стали слишком тяжёлыми, чтобы их удерживать. Всю ночь она боролась со сном – и проиграла.

Ей снилось что-то смутное, обрывочное – поле, закат, белое платье, развевающееся на ветру. Голос Билли, зовущий её по имени. И тепло – странное, живое, обволакивающее, как нагретый солнцем песок.

Она проснулась оттого, что ей было жарко. Не просто тепло, а именно жарко, по-настоящему, так, что рубашка прилипла к спине. Она открыла глаза и не сразу поняла, где находится. Потом вспомнила: трейлер, ночь, отравление, температура. Она сидела в кресле, которое каким-то образом оказалось придвинутым вплотную к кровати, и её голова покоилась на подушке рядом с головой Билли. Видимо, в какой-то момент она сползла со стула и устроилась на краю кровати, не в силах больше сидеть вертикально.

А потом она увидела.

Её челюсть медленно отвисла.

Билли лежала рядом – под тем самым одеялом, которым Лия укрывала её ночью, – но одеяло было сбито в ногах. Она лежала на боку, лицом к Лие, и на ней не было ничего. Вообще ничего. Её футболка – та самая, которую Лия натягивала на неё несколько часов назад, – валялась на полу у кровати, скомканная и явно сброшенная впопыхах. Бельё тоже исчезло – Лия не сразу поняла куда, но через секунду заметила край ткани, свисающий с подушки.

Билли была полностью обнажена.

Её кожа, ещё недавно бледная и покрытая испариной, теперь была тёплого персикового оттенка – то ли от утреннего света, проникавшего сквозь шторы, то ли от остаточного жара, который всё ещё держался в теле. Волосы разметались по подушке волнистыми прядями, и несколько прядей прилипли к щеке и шее. Одна рука была закинута над головой, вторая – небрежно лежала на животе, чуть ниже пупка. Грудь медленно поднималась и опускалась в такт дыханию – глубокому, спокойному, расслабленному.

Лия замерла. Она не дышала. Её мозг, только что вынырнувший из сна, отказывался обрабатывать увиденное. Она попыталась отвести взгляд – и не смогла. Это было не возбуждение – по крайней мере, не только оно. Это было что-то другое, гораздо более сложное: восхищение, смущение, нежность и паника одновременно.

– Ох, боже, – прошептала она одними губами.

Она осторожно, очень осторожно попыталась отодвинуться. Но в этот момент Билли пошевелилась. Она потянулась, как кошка, – медленно, лениво, – и её губы приоткрылись в тихом стоне. Одеяло, сбитое в ногах, окончательно сползло на пол. Теперь Билли лежала совсем открыто, в лучах утреннего солнца, и это было похоже на картину – ту самую, которую Лия видела в музее Орсе в Париже, – «Олимпию» Мане, только живую, тёплую, настоящую.

– Чёрт, – выдохнула Лия.

Она рывком схватила одеяло с пола и накрыла Билли. Та недовольно завозилась во сне, сморщила нос и пробормотала что-то неразборчивое. Лия замерла, боясь пошевелиться. Её сердце колотилось где-то в горле, и она чувствовала, как горят щёки.

– Жарко, – пробормотала Билли, не открывая глаз. – Убери.

– Не уберу, – прошептала Лия. – Ты... ты голая.

– М-м-м, – промычала Билли, и на её лице появилась слабая, сонная улыбка. – Знаю. Мне было жарко ночью. Я сняла.

– Ты... – Лия запнулась. – Ты помнишь?

– Смутно. – Билли наконец приоткрыла глаза – щёлочки, опушённые слипшимися ресницами. – А что? Я тебя смутила?

Лия не ответила. Она сидела на краю кровати, вцепившись в край одеяла, и смотрела куда угодно, только не на Билли. Её лицо было красным, как тот самый свитер, который Билли называла счастливым.

– Режиссёр, – сказала Билли, и в её голосе послышался смех. – Ты что, покраснела?

– Нет.

– Покраснела. Я вижу.

– Ты лежишь голая под одеялом, которое я на тебя накинула, и спрашиваешь, покраснела ли я?

– Ну да. – Билли улыбнулась шире, и ямочка на левой щеке проступила отчётливо. – А что такого? Ты же говорила – «я тоже девушка». Тело как тело. Ничего особенного.

Лия закрыла глаза. Она сделала глубокий вдох, потом выдох. Потом ещё раз.

– Это не «тело как тело», – сказала она наконец. – Это твоё тело. А ты... ты Билли Айлиш. И ты лежишь в моей постели. Ну, не в моей, но... боже, о чём я вообще.

Билли рассмеялась – тихо, хрипловато, но искренне. Она приподнялась на локте, придерживая одеяло у груди, и посмотрела на Лию. Её глаза всё ещё были сонными, но в них уже плясали смешинки.

– Ты сидела со мной всю ночь, – сказала она. – Держала мою голову на коленях, когда меня рвало. Делала мне укол в задницу. А сейчас смущаешься того, что я голая? Это мило.

– Это не мило. Это просто... – Лия запнулась. – Ты как себя чувствуешь?

– Лучше. Гораздо. – Билли потянулась. – Температуры нет. Голова не кружится. Живот почти не болит. И вообще... – она оглядела себя, приподняв одеяло, – мне, кажется, было очень жарко. И я... разделась. Во сне.

– Разделась. Во сне. Полностью. – повторила Лия. – И сбросила одеяло.

– Ты поэтому так смотришь? – Билли склонила голову набок.

– Я не смотрю.

– Смотришь. Но мне не противно. Мне... – она замялась, подбирая слова, – мне даже приятно. Знаешь, – она села, придерживая одеяло, и оказалась совсем близко к Лие. Их колени почти соприкасались. – Ты видела меня ужасной. Я блевала. Потела. Плакала. А потом – такой. И твои глаза... они не изменились. Ты смотришь на меня всё так же. И это... это очень.

– Очень что? – спросила Лия.

– Не знаю. Просто очень.

Они сидели так несколько секунд, глядя друг на друга, и утреннее солнце заливало трейлер золотом. Лия чувствовала, как её сердце замедляется, успокаивается. Паника отступала, и на её месте появлялось что-то другое – тёплое, ровное, как дыхание спящего человека.

– Тебе нужно поесть, – сказала Лия, отводя взгляд. – Что-нибудь лёгкое. Бульон, может. Или печенье. И попить. Много воды.

– Ты уходишь от разговора, – заметила Билли.

– Я ухожу от ситуации, в которой ты сидишь голая передо мной, а я не знаю, куда деть руки.

– И куда бы ты хотела их деть?

Лия посмотрела на неё – долгим, изучающим взглядом. А потом, не выдержав, рассмеялась. Тихо, устало, но искренне.

– Ты невозможная, – сказала она. – Ты чуть не умерла ночью, а сейчас флиртуешь.

– Это значит, что мне лучше, – ответила Билли. – Если я флиртую – значит, жить буду.

Лия покачала головой, но не сдержала улыбки. Она встала с кровати, потянулась, разминая затёкшую спину, и направилась к двери.

– Я принесу бульон. И печенье. И чай. А ты пока... оденься. Пожалуйста.

– А если не оденусь?

– Тогда бульон останется за дверью.

Она вышла из трейлера, и утренний воздух ударил в лицо свежестью. Птицы пели, трава блестела от росы, и мир был чистым, умытым, новым. Лия стояла на ступеньках и улыбалась – сама не зная чему. Может быть, тому, что Билли поправляется. Может быть, тому, что она флиртовала. А может, просто тому, что они обе пережили эту ночь. И стали немного ближе.