Твои линии на моём холсте

Запах разбавителя для масляных красок всегда ассоциировался у Дэвида с абсолютной, ничем не ограниченной свободой. В его просторной комнате, расположенной на верхнем этаже старого парижского дома с ажурными коваными балконами, этот резкий, химический аромат намертво въелся в деревянные половицы, тяжелые шторы и обивку кресел. Сегодня он смешивался с прохладным вечерним воздухом, струящимся снаружи. Окна были распахнуты настежь, впуская в помещение привычный, убаюкивающий гул французской столицы: отдаленный шелест шин по мокрому после дневного дождя асфальту, приглушенные голоса редких прохожих и едва слышный, доносящийся со стороны Сены перезвон колоколов.

Дэвид стоял перед массивным деревянным мольбертом, слегка прищурив глаза. В правой руке он уверенно держал тонкую колонковую кисть, а левая сжимала палитру, пестревшую десятками ярких, сочных оттенков. На холсте медленно, мазок за мазком, рождался закат над Парижем. Золотисто-оранжевые, почти багровые лучи пробивали пушистые сиреневые облака, заставляя верхушки крыш искриться так правдоподобно, что, казалось, протяни руку - и почувствуешь тепло уходящего солнца. На переднем плане тонкими, едва заметными линиями был намечен силуэт веранды. Там, откинувшись на спинку плетёного кресла, сидела его мама, Амира. Её лицо было обращено к небу, а на губах застыла та самая мягкая, успокаивающая улыбка, которую Дэвид помнил всю свою жизнь. Рядом с ней, раскинув руки в стороны, словно пытаясь поймать ладонями теплый летний ветер, кружилась и смеялась его младшая сестра, тринадцатилетняя Лина.

Дэвид улыбнулся кончиками губ, удовлетворенно окинув взглядом результат своей многочасовой работы. Ему был двадцать один год, мир вокруг казался ему огромным, стабильным и до конца понятным. Парень чувствовал себя хозяином собственной жизни, а впереди простиралось бесконечное, многообещающее лето, которое должно было стать мостиком в их новую, еще более яркую главу.

Экран смартфона, лежавшего на широком подоконнике рядом с банками из-под растворителя, внезапно ярко вспыхнул. Комната мгновенно заполнилась громкой, динамичной автомобильной мелодией. На дисплее замелькали имена участников группового звонка. Дэвид аккуратно отложил кисть на деревянную подставку, вытер испачканные в ультрамариновой краске пальцы о потемневшую от времени тряпку и провел пальцем по экрану, переводя вызов на громкую связь.

- Ну и где тебя черти носят, Веймар?! - из динамика тут же раздался хриплый, слегка прокуренный и вечно недовольный голос Майка. Судя по характерному, свистящему в трубке ветру и низкому, утробному рычанию модифицированного мотора на заднем плане, Майк снова куда-то мчался на своей машине по ночным дорогам пригорода Испании. - Мы тут с парнями уже добрых полчаса ждем, пока ты соизволишь подключиться к цивилизации. Ты там заснул, что ли?

- Я здесь, Майк, успокойся, - усмехнулся Дэвид, опираясь ладонями о подоконник и глядя на загорающиеся внизу россыпи парижских уличных фонарей. - Картину дописывал. Время потерял из виду. Не у всех же день состоит исключительно из того, чтобы бездумно жечь дорогую резину на парковках торговых центров.

- Картину он писал, художник наш, - добродушно вмешался второй голос, перебивая готового разразиться ругательствами Майка. Это был Ильяс. В его спокойном, размеренном тоне всегда сквозило то кавказское хладнокровие и мудрость, которые Дэвид так сильно ценил в друге. - Салам алейкум, брат. Как там Франция? Жара еще не спала? Отец бизнес-дела в Испании уже окончательно уладил? Когда мы вас в аэропорту встречать будем?

- Ва алейкум ассалам, Ильяс. Всё движется, - ответил Дэвид, чувствуя, как от голосов близких друзей на душе становится теплее. - Отец говорит, что к концу лета мы окончательно переберемся в Мадрид. Дядя Тарик и тётя Латифа уже присмотрели для нас отличный дом неподалеку от их района, документы на стадии подписания. Отец хочет расширять транспортную компанию, а в Испании сейчас для этого самые лучшие экономические условия. Так что готовьтесь, скоро прилечу.

- Вот это дело! Наконец-то! - послышался восторженный, громкий крик Лиама, третьего друга из их интернациональной испанской компании. Судя по звукам, он сидел на пассажирском сиденье у Майка и судорожно держался за поручень на резких поворотах. - Веймар, бро, тут такие трассы в пригороде, такие серпантины, ты просто обязан пригнать сюда свою машину! Мы устроим такую ночную сходку автолюбителей, о которой весь Мадрид еще месяц говорить будет. Майк вон уже всю резину в ноль стёр, пытаясь доказать Ильясу, что его «немка» быстрее всех в этом городе

- Мечтай больше, Лиам, - огрызнулся Майк, и Дэвид буквально физически почувствовал его дерзкую, хищную ухмылку через тысячи километров разделяющего их расстояния. - Моя девочка порвет любого на первом же светофоре. Дэвид, брат, мы тебя реально ждем. Без тебя тут откровенно тухло. Приезжай поскорее, покажи этим местным испанцам, как ездят настоящие французы.

Они проговорили еще минут двадцать, не меньше. Друзья наперебой, перебивая друг друга, захлебываясь от эмоций, рассказывали о ночной жизни Испании, о новых деталях тюнинга, которые они заказали для своих автомобилей, о планах на гонки и о том, как сильно они скучают по их общим бесшабашным поездкам. Дэвид молча слушал их, облокотившись на подоконник, и его сердце постепенно наливалось приятным предвкушением чего-то совершенно нового, неизведанного и прекрасного. Жизнь во Франции была комфортной, размеренной и безопасной, но солнечная, эмоциональная Испания манила его с каждым днем всё сильнее - ведь там была его банда, его верные друзья, которые знали его чуть ли не с самого раннего детства.

Когда вызов наконец завершился и экран телефона погас, в комнате снова воцарилась глубокая, почти осязаемая тишина. Дэвид повернулся и бросил короткий взгляд на холст. Картина была завершена примерно на девяносто процентов, оставалось лишь наложить несколько аккуратных финишных бликов на развевающиеся русые волосы Лины. В этот момент тяжелая деревянная дверь комнаты тихо, едва слышно скрипнула, и внутрь заглянула мама. На её голове был аккуратно и со вкусом завязан легкий, шелковый платок приятного пастельного оттенка, который невероятно шел к её теплым, глубоким карим глазам. В руках она держала небольшую кожаную дорожную сумку.

- Дэвид, милый, ты еще не спишь? У тебя всё хорошо? - мягко, с чисто материнской заботой спросила Амира, плавно проходя вглубь комнаты.

- Нет, мам, не сплю. С парнями из Испании разговаривал, они там с ума сходят от безделья, - усмехнулся Дэвид. - Вы уже уезжаете? Прямо сейчас?

- Да, междугородний автобус до Лиона отправляется ровно через час, нам пора выезжать, чтобы не стоять на вокзале в очередях, - она подошла ближе к мольберту и вдруг замерла, внимательно разглядывая холст. На её лице, покрытом едва заметными мимическими морщинками, появилась невероятно нежная, любящая улыбка. Глаза Амиры подозрительно заблестели от подступивших слез умиления. Она протянула руку и слегка коснулась крепкого плеча сына. - О боже, Дэвид... Сын мой... Как же это красиво. У тебя самый настоящий, редкий талант. Я смотрю на этот холст и словно физически чувствую кожей это заходящее солнце.

- Это мой прощальный подарок для тебя и Лины перед нашим переездом в Испанию, - тихо, но уверенно произнес Дэвид, чувствуя, как внутри грудной клетки разливается приятное, щемящее тепло. - Вы как раз вернетесь от тети через три дня, краска полностью высохнет, и мы сможем упаковать её вместе с остальными вещами.

Из темного коридора послышался заливистый, звонкий и ужасно заразительный девичьих смех. Тринадцатилетняя Лина, одетая в яркий джинсовый комбинезон и белую футболку, буквально влетела в комнату, на ходу отчаянно пытаясь заплести свои непослушные волосы в тугую косу.

- Мама! Папа сказал, что такси уже три минуты стоит внизу и счетчик крутится! Если мы сейчас же не выйдем, мы опоздаем на этот дурацкий автобус, и тетя Салима останется без твоей фирменной домашней пахлавы и яблочных пирогов! - затараторила девочка, активно жестикулируя руками, а затем резко, со скрипом затормозила прямо перед старшим братом. - Дэвид! Поклянись мне! Поклянись, что когда мы приедем в Испанию, ты купишь мне ту огромную коллекционную куклу в пышном платье, о которой я тебе говорила на прошлой неделе! Поклянись, иначе я, клянусь Аллахом, тайно приду в твою мастерскую и разрисую все твои холсты своими самыми дешевыми розовыми фломастерами!

- Договорились, егоза, куда я денусь от тебя, - Дэвид весело рассмеялся, притянул сопротивляющуюся сестру к себе и крепко, по-братски обнял, намеренно взъерошив её и без того растрепанные волосы. - Слушайся маму в дороге, не капризничай и не убегай далеко от родственников, когда приедете в Лион. Поняла меня?

- Я вообще-то уже взрослая! Мне тринадцать, а не пять! - обиженно буркнула Лина, забавно надув губы, но в ответ обняла брата еще крепче, уткнувшись носом в его плечо.

Отец Дэвида, Малик Веймар, ждал их у входной двери квартиры. Это был высокий, широкоплечий, статный мужчина с благородной сединой на висках, идеальной осанкой и строгим, волевым взглядом, который, впрочем, мгновенно становился мягким и теплым, стоило ему посмотреть на членов своей семьи. Он держал в руках легкий плащ жены и внимательно проверял билеты в своем кармане.

- Ну всё, мои хорошие, давайте, хорошей вам дороги, - Малик крепко, надежно обнял жену, прижав к себе, и нежно поцеловал дочь в макушку. - Позвоните мне, как только зайдете в салон автобуса и устроитесь на своих местах. И, Амира, пожалуйста, держи телефон включенным на максимум, не убирай его на дно сумки. Я буду переживать.

- Конечно, дорогой, не переживай так, мы ведь не в другую страну едем. Дэвид, сынок, не забывай вовремя обедать, на плите в синей кастрюле остался твой любимый ужин, просто разогрей, - Амира ласково помахала рукой на прощание, и они вместе с Линой вышли на лестничную площадку. За ними медленно закрылась тяжелая дверь, оставив в прихожей тонкий, едва уловимый шлейф сладких, ванильных маминых духов.

Когда шаги в подъезде затихли, Дэвид и Малик вернулись в просторную гостиную. Отец устало, с тяжелым вздохом опустился на кожаный диван, откидывая голову на спинку и устало потирая переносицу. Последние несколько месяцев выдались для него по-настоящему сумасшедшими: бесконечные переговоры с юристами, закрытие филиалов во Франции, оформление международных лицензий на перевозки и подготовка к глобальному переезду в Испанию отняли у него все силы. На мужчине буквально не было лица от хронической усталости.

- Как продвигаются дела с испанскими документами, пап? Есть проблемы? - спросил Дэвид, садясь в мягкое кресло напротив отца и внимательно вглядываясь в его уставшее лицо.

- Почти всё закрыли, сынок, остались сущие пустяки, - Малик слабо улыбнулся, открывая глаза и глядя на сына с гордостью. - Жан и Тарик сегодня утром прислали подтверждение: они подписали долгосрочные договоры аренды для наших новых логистических складов прямо в пригороде Мадрида. Локация идеальная. Осталось закрыть пару мелких юридических вопросов здесь, в Париже, раздать долги, сдать квартиру - и всё. Вот Амира с Линой вернутся от родственников через три дня, и начнем окончательно собирать чемоданы. Нам всем очень нужен этот новый старт, Дэвид. Мне кажется, Испания принесет нашей семье удачу и новые возможности. Ты сможешь поступить в местную королевскую академию искусств, о которой так мечтал.

Они проговорили около часа. Малик увлеченно делился своими грандиозными планами на будущее, подробно рассказывал, как они обустроят их новый испанский дом, какой просторный двор там будет, и как они смогут проводить семейные вечера на веранде. Мир вокруг них в этот момент казался идеальным, гармоничным пазлом, который складывался сам собой, без малейших усилий.

Вдруг мобильный телефон отца, мирно лежавший на стеклянном журнальном столике, резко завибрировал, нарушая плавное течение их беседы. Малик тепло улыбнулся, потянувшись рукой к экрану.
- О, легка на помине. Амира звонит. Наверное, они уже прошли контроль и благополучно устроились в салоне автобуса.

Он уверенным движением нажал на зеленую кнопку принятия вызова и сразу включил громкую связь, чтобы Дэвид тоже мог слышать голос матери.
- Да, родная, слушаю тебя. Вы уже сели? Всё хорошо? Как там Лина, не капризничает? - с улыбкой в голос спросил Малик.

Но вместо привычного, мягкого, успокаивающего и такого родного голоса мамы из динамика смартфона раздался тяжелый, хаотичный, прерывистый шум. Слышны были истошные, полные ужаса крики десятков людей, отдаленный, нарастающий вой сирен, какой-то страшный, оглушительный треск разрываемого железа и скрежет сминаемого металла. А затем в трубке раздался чужой, совершенно незнакомый, грубый мужской голос. Человек на том конце провода тяжело, панически дышал, а вокруг него явно происходил настоящий ад. На заднем плане кто-то надрывно кричал: «Вызывайте еще три реанимации! Сюда, быстрее! Здесь ребенок!».

Добродушная улыбка мгновенно, словно стертая тряпкой, сползла с лица Малика. Дэвид резко подался всем телом вперед, хватаясь пальцами за подлокотники кресла. В эту секунду он почувствовал, как внутри его грудной клетки всё сжалось от ледяного, первобытного, пока еще необъяснимого ужаса.

- Алло... Здравствуйте. Ответьте, пожалуйста, быстро. Вы кем приходитесь владелице этого мобильного телефона? - быстро, задыхаясь от паники, спросил незнакомец в трубку.

- Я... я её муж, - голос отца внезапно осип, упав до едва слышного шепота. Мужчина побледнел. - Что случилось? Ответьте мне, что произошло?! Где моя жена и дочь?!

- Мужчина... боже, держитесь... - голос незнакомца на том конце провода заметно задрожал, он с трудом подбирал слова, захлебываясь воздухом. - На трассе на выезде из города... Страшная авария. Междугородний экспресс-автобус. В него на полной, бешеной скорости влетел огромный, груженый грузовик. Кажется, КАМАЗ или что-то подобное... У него на спуске полностью отказали тормоза, водитель потерял управление, вылетел через разделительную полосу прямо на встречку и буквально в лоб снес всю переднюю часть автобуса... Здесь просто месиво, живого места нет. Скорые только-только подъезжают, спасатели пытаются разрезать металл. Ваша жена и маленькая девочка... они сидели на вторых сидениях, по левой стороне, прямо за водителем. Весь удар пришелся туда. Мне бесконечно жаль, мужчина... Медики из первой приехавшей машины сказали, что удар был такой страшной силы, что... смерть наступила мгновенно. Они не мучились, поверьте. Не выжили. Приезжайте срочно на место для опознания.

Громкий, разрывающий перепонки звук приближающихся сирен в трубке стал невыносимым, а затем связь резко, безжалостно оборвалась, сменившись монотонными, короткими, бьющими по нервам гудками.

В просторной гостиной парижской квартиры повисла мертвая, звенящая, удушающая тишина. Дэвиду в это мгновение показалось, что из помещения огромным насосом резко выкачали абсолютно весь кислород. Воздух в секунду стал плотным, вязким и тяжелым, как застывающий цемент, не позволяя сделать даже самый короткий, спасительный вдох. Он, замерев, смотрел на своего отца. Лицо Малика за какую-то долю секунды превратилось в белую, безжизненную гипсовую маску, лишенную каких-либо эмоций. Мужчина медленно, судорожно разжал задеревеневшие пальцы. Дорогой смартфон с глухим, отчетливым стуком упал на пушистый ковер. Малик издал странный, хриплый, утробный звук, похожий на предсмертный стон раненого дикого зверя, медленно закрыл лицо обеими ладонями и начал медленно, как подкошенный, оседать прямо на пол.

Дэвид не помнил, как именно они добирались до места этой проклятой автокатастрофы. Весь этот ночной кошмар, развернувшийся наяву, начисто стер из его памяти дорогу. В сознании вспыхивали лишь отдельные, рваные, страшные кадры: слепящие вспышки красно-синих проблесковых маячков десятков полицейских машин, желтые ленты оцепления, разбросанные по мокрому асфальту чужие личные вещи, разорванные чемоданы, детские игрушки... И огромный, искореженный, превращенный в бесформенное чудовище остов пассажирского автобуса, вся передняя часть которого превратилась в кровавое месиво из рваного металла и пластика. Чуть поодаль, уткнувшись разбитым носом в кювет, стоял тот самый массивный грузовик с полностью уничтоженной кабиной.

Когда их с отцом, аккуратно придерживая за плечи, подвели к лежащим на траве, чуть в стороне от дороги, накрытым плотной серой тканью телам, время для Дэвида остановилось навсегда. Земля ушла у него из-под ног. Молодой спасатель с бледным, каменным от увиденного лицом медленно, дрожащей рукой откинул край простыни сначала с одного тела, затем с другого.

Мама. Её лицо было пугающе бледным, застывшим и спокойным, словно она просто спала в своей кровати, но на правом виске виднелась глубокая, страшная рваная рана, покрытая запекшейся кровью. И Лина... Его маленькая, вечно смеющаяся, вредная и такая любимая сестренка, которая еще буквально пару часов назад шумно требовала привезти ей куклу из Испании и угрожала фломастерами. Её тонкая, детская рука безжизненно, как плеть, свисала с кушетки, а на тонком запястье все еще красовался тот самый яркий, плетеный из ниток браслетик, который она сделала сама.

Отец, сильный и несокрушимый Малик Веймар, словно потеряв все кости в теле, тяжело рухнул перед ними на колени прямо в сырую траву. Его широкие плечи судорожно сотрясались от беззвучных, разрывающих грудную клетку рыданий, а изо рта вырывался страшный, тихий плач. А Дэвид... Дэвид просто стоял рядом, вытянувшись в струну, не в силах проронить ни единой слезы, не в силах даже пошевелить пальцем.

Внутри его существа в этот самый миг что-то с громким, отчетливым щелчком навсегда оборвалось. Словно огромная, тяжелая, бархатная черная занавеса с шумом упала на его душу, мгновенно выжигая, уничтожая под корень все чувства, все прежние эмоции, все детские надежды и все существующие в мире цвета.

В ту теплую парижскую ночь яркий, солнечный, наполненный красками мир Дэвида Вейвара окончательно умер вместе с его матерью и сестрой на грязном, холодном асфальте французской автострады.

Вернувшись под самое утро в пустую, пугающе безмолвную квартиру, где всё еще отчетливо пахло сладкими, ванильными мамиными духами, Дэвид, шатаясь от усталости, прошел в свою комнату. Он медленно, как робот, подошел к деревянному мольберту, на котором всё так же неподвижно стояла неоконченная картина яркого, теплого парижского заката. Несколько долгих минут он, не мигая, смотрел на нарисованные им улыбающиеся, счастливые лица мамы Амиры и маленькой Лины. Их глаза на холсте светились жизнью.

Затем Дэвид медленно протянул руку, взял самую широкую, грубую малярную кисть, густо, до краев обмакнул её в банку с масляной, угольно-черной краской и одним резким, размашистым, яростным движением руки наотмашь замазал весь холст. Сверху вниз. Без остатка. Уничтожая лица, солнце, облака и сам закат.

С этого самого дня на картинах Дэвида, как и в его собственном гардеробе, больше никогда, ни при каких обстоятельствах не появлялось ни одного цветного пятна. Отныне в его жизни воцарилась абсолютная, глухая, непроглядная и осязаемая тьма.