♤-"Трофей"-♤ ,соворейх , СССР/РЕЙХ , омегаверс! Я Сама Нарисовала

Ночь опустилась на резиденцию тихо, как саван. За окнами снова мело - колючий мартовский снег, которому не было конца.

В камине потрескивали дрова, отбрасывая на стены пляшущие тени. В комнате было тепло, почти уютно. Но СССР не чувствовал тепла.

Он лежал на кровати, поверх одеяла, прижимая Рейха к себе.

Осторожно.

Бережно.

Так, как не прижимал никогда и никого.

Одна рука поддерживала голову омеги, устроенную на его плече. Другая лежала на худой спине, чувствуя каждый выпирающий позвонок через тонкую ткань ночной рубашки.

Рейх спал.

Настоящим, глубоким сном, без бреда и метаний. Жар наконец-то спал до приемлемых тридцати семи и трех. Дыхание всё еще было хриплым, но уже ровным, спокойным.

Он дышал в плечо альфы, и его теплое дыхание щекотало кожу даже через рубашку.

СССР не спал.

Он смотрел в потолок, обводя взглядом лепнину, тени, блики огня. И думал. Думал так, как не позволял себе думать никогда в жизни.

Потому что сейчас, в этой тишине, в этом полумраке, когда Рейх доверчиво прижимался к нему во сне, воспоминания нахлынули с беспощадной, удушающей ясностью.

Он вспомнил всё.

¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤

Первая брачная ночь.

Она встала перед глазами так ярко, будто была вчера. Рейх, стоящий перед ним на коленях. Мокрый после ванны, дрожащий, с расширенными от ужаса глазами.

И он, СССР, который смотрел на него сверху вниз и чувствовал только одно - темное, животное, ликующее торжество.

Враг.

Немец.

Фашист.

Тот, кто олицетворял всё, что он ненавидел. И этот враг стоял перед ним на коленях, покорный, беспомощный, нготовый на всё ради мира.

И он, СССР, взял всё.

Без жалости.

Без подготовки.

Без единой мысли о том, что человеку перед ним может быть больно.

Он вспомнил, как толкался в сухое, сжатое нутро, и Рейх кричал - кричал так, что голос срывался в хрип. Как слезы текли по его щеекам, смешиваясь с потом, с кровью из прокушенной губы.

Как он впивался ногтями в его плечи, пытаясь оттолкнуть, но не мог - куда ему, слабому, истощенному омеге, против альфы в расцвете сил.

Он вспомнил, как кончил - с рыком, с торжеством, с чувством абсолютной власти.

И как потом смотрел на Рейха, лежащего на смятой простыне, с кровью между ног, с засосами на шее, с дрожащими губами, и чувствовал... удовлетворение. Гордость. Победу.

«Я сломал его», - думал он тогда. И эта мысль грела его сильнее водки.

Теперь, лежа в темноте и прижимая к себе того самого человека, СССР чувствовал, как к горлу подступает желчь.

Как желудок сжимается в спазме. Как хочется ударить себя - сильно, до крови, до хруста костей.

Он насильник.

Он такой же, как те безымянные солдаты, которые держали Рейха в подвале трии недели. Такой же, как те, кто жег его сигаретами. Такой же, как те, кто оставлял шрамы на его спинье.

Он насильник.

¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤

Он вспомнил другие ночи.

Последующие.

Как он брал Рейха на столе в библиотеке, заломив ему руки за спину, не обращая внимания на его всхлипы. Как трахал у стены в коридоре, даже не потрудившись дойти до спальни.

Как однажды, особенно злой после совещания, перекинул его через колено и выпорол ремнем - просто потому, что ему захотелось. Просто потому, что он мог.

Рейх тогда плакал и просил прощения - хотя не был ни в чем виноват.

Просто попался под горячую руку. Просто оказался не в том месте не в то время. Просто был трофеем, на котором можно срывать злость.

СССР вспомнил, как Рейх смотрел на него после этого. Заплаканные светло-голубые глаза, полные такого животного ужаса, что даже у самого черствого человека дрогнуло бы сердце.

Но у него не дрогнуло. Он тогда усмехнулся и сказал: «Привыкай. Теперь так будет всегда».

И Рейх привыкал.

Сжимался в комок при звуке его шагов.

Вздрагивал, когда СССР поднимал руку - даже просто чтобы поправить волосы. Переставал дышать, когда альфа оказывался слишком близко.

Он привыкал к боли, к унижениям, к жестокости. Он учился выживать в аду, который ему подарил собственный муж.

СССР зажмурился.

Перед глазами встало лицо Рейха в тот вечер, когда он, пьяный и злой, трахал его особенно жестоко, а потом, кончив, отшвырнул на пол и сказал: «Убери за собой. Ты грязный».

Рейх тогда молча поднялся.

Молча собрал с пола разорванную одежду.

Молча пошел в ванную. И только там, за закрытой дверью, позволил себе заплакать - тихо, чтобы не услышали. Он думал, что СССР не слышит. Но альфа слышал. Слышал эти приглушенные, сдавленные рыдания. И ничего не сделал. Даже не пошевелился. Просто перевернулся на другой бок и заснул.

Теперь, вспоминая это, СССР чувствовал, как что-то внутри него умирает.

Что-то, что он всегда считал собой - сильным, справедливым, непоколебимым. Оказывается, он был просто чудовищем.

¤¤¤¤¤¤¤¤▪︎¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤

Он вспомнил, как Рейх в бреду, всего несколько дней назад, бормотал: «Не бей... пожалуйста... я буду хорошим...» И это «не бей» было обращено не к слугам. Не к Марфе.

Это «не бей» было обращено к нему.

К СССР.

К мужу.

К тому, кто должен был защищать.

А он не защищал.

Он был главным источником боли.

Он вспомнил, как Рейх шарахался от него в первые недели. Как замирал, когда СССР входил в комнату.

Как опускал глаза в пол, чтобы не встретиться взглядом. Как говорил «да, господин» и «как прикажете, господин» - безжизненным, механическим голосом, за которым не было ничего, кроме страха.

Он превратил живого человека в тень. В сломанную куклу.

В дрожащее, забитое существо, которое даже в бреду молило о пощаде.

И теперь это существо лежало в его объятиях. Доверчиво прижималось к нему во сне.

Дышало в его плечо. И не знало - или знало, но простило? - что именно он, СССР, был его главным мучителем.

¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤¤《¤¤¤¤¤¤¤¤

Слезы пришли неожиданно.

СССР не плакал с детства.

Он даже на похоронах матери стоял с сухими глазами, сжимая кулаки. Он считал слезы слабостью. Он презирал слабость.

Но сейчас, лежа в темноте и глядя в потолок, он почувствовал, как что-то горячее течет по его виску.

Одна слеза.

Потом вторая.

Он не вытирал их.

Он заслужил эту боль.

Он заслужил гораздо больше.

- Прости меня, - прошептал он в светлые волосы Рейха. Голос его сорвался, стал хриплым, чужим. - Прости за всё. За каждую ночь. За каждый синяк. За каждое грубое слово. Я... я не знал, что творю. Я думал, что ты - враг. Я думал, что ты - просто трофей. Но ты... ты человек. Ты живой человек. А я... я был хуже зверя.

Рейх не ответил.

Он спал.

Его лицо, оссвещенное отблесками камина, было спокойным, почти умиротвореным. Он не слышал этих слов. Или слышал - где-то глубако внутри, в том месте, где еще тепльлась воля к жизни.

СССР прижал его к себе крепче.

Не чтобы причинить боль - чтобы защитить. Чтобы закрыть от всего мира. От слуг, от отца, от войны.

От самого себя - прежнего, жестокого, слепого.

- Я больше никогда не сделаю тебе больно, - продолжал он шептать, гладя Рейха по голове, по спутанным светлым волосам. - Никогда. Слышишь? Я скорее себе руку отрублю, чем подниму ее на тебя. Я буду защищать тебя. Я буду заботиться о тебе. Я... я сделаю всё, чтобы ты хоть когда-нибудь... хоть немного... перестал меня бояться.

Он замолчал.

В горле стоял ком.

Грудь сдавило так, что трудно было дышать.

Он вспомнил всё снова - и снова, и снова, как заевшая пластинка.

Каждый удар.

Каждый толчок.

Каждое грубое слово.

Каждую ночь, которую Рейх провел, рыдая в подушку, пока он, СССР, спал рядом сном праведника.

- Я не заслуживаю тебя, - прошептал он. - Я не заслуживаю даже твоего страха. Твоего презрения. Твоей ненависти. Я - чудовище. Но клянусь тебе... клянусь всем, что у меня есть... я попытаюсь стать другим. Ради тебя. Только ради тебя.

Он замолчал.

Слезы текли по его лицу, капали на подушку, на волосы Рейха.

Он не вытирал их.

Он не заслужил облигчения.

Он лежал в темноте, обнимая спящего омегу, и впервые в жизни молился.

Не Богу - он не верил в Бога.

Он молился самому Рейху.

Его прощению.

Его исцелению.

Его жизни.

- Живи, - шептал он как заклинание. - Пожалуйста. Живи. Дай мне шанс всё исправить. Дай мне шанс доказать, что я могу быть другим. Не умирай. Только не умирай. Если ты умрешь, я... я не знаю, что со мной станет. Я, наверное, сойду с ума. Или сгорю. Или убью всех. Ты - единственное, что держит меня сейчас. Единственное хорошее, что есть в моей жизни. Хотя я сам этого не понимал. Хотя я сам это уничтожал.

Рейх вздохнул во сне.

Чуть заметно.

И его пальцы, лежащие на груди СССР, слегка шивельнулись, словно во сне он услышал эти слова и отвечал - безвучно, неасознанно, но отвечал.

СССР замер.

Смотрел на это движение, затаив дыхание.

А потом прижал Рейха к себе еще крепче и закрыл глаза.

Слезы всё текли, но он уже не стыдился их.

Эта ночь была его исповедью.

Его чистилищем.

Его адом - тем самым, который он заслужил.

Но где-то на самом дне этого ада, как крошечный росток, пробивающийся сквозь пепел, теплилась надежда.

Надежда на то, что однажды, когда-нибудь, этот человек в его объятиях перестанет вздрагивать при звуке его шагов. Перестанет сжиматься в комок при его прекосновении. Перестанет шептать «не бей» в горячечном бреду.

Может быть, однажды он даже улбнется.

Искрене.

Без страха.

Без боли.

И ради этого «однажды» СССР был готов ждать всю жизнь.

Продолжение следует....