Эффект присутствия

Свет в ванной комнате был слишком белым, бьющим по воспалённым от недосыпа глазам и вычищающим из углов любые намёки на уют. Саша ненавидел его. После той поездки в Москве вообще всё казалось слишком резким. Там, в тёплых сумерках, размытых влажным морским воздухом, даже углы мебели казались мягче. Здесь же, в четырёх стенах собственной квартиры, каждый стык кафельной плитки выглядел как линия отреза.

Саша сидел на краю глубокой ванны. На его запястье комком сбилась уже серая марля. За эти дни она превратилась во что-то чужеродное. Бинты впитали в себя московский смог, дорожную пыль, пот ночных кошмаров и засохшую сукровицу. Они пахли старым антисептиком и больницей. Саша смотрел на свою руку так, будто она принадлежала манекену, забытому на витрине закрытого магазина.

Срезать её левой рукой было почти невыполнимой задачей. Саша не был левшой, пальцы дрожали и не слушались его. Он держал старые канцелярские ножницы с облупившейся синей краской на кольцах. Они не резали марлю, а зажёвывали её, дёргая за собой подсохшие края повязки, и каждый раз, когда лезвие натягивало ткань, Саше казалось, что у него под кожей лопается натянутая до предела струна.

— Блять... — одними губами выдохнул он в пустоту. Голос прозвучал хрипло.

Он перехватил ножницы по-другому, упёрся предплечьем правой руки в собственное колено, фиксируя его, чтобы не так сильно мотало. Кончики лезвий скользнули под нижний слой повязки. Марля поддалась с трескучим звуком. Саша замер, прислушиваясь к этому треску. Обычно так рвётся старая бумага, но в его случае так рвалась ткань, которая слишком долго защищала то, что защищать уже не имело смысла.

Слой за слоем серая марлевая змея сползала с его кожи, обнажая руку. С каждым оборотом Саше становилось всё труднее дышать. Он сдирал не просто бинты, а физическую память о том, как его Лёша сидел рядом на полу той далёкой ванной комнаты, как его тёплые пальцы, испачканные в мази, едва касаясь, распределяли марлю по израненной коже. Лёша тогда дышал ему в макушку. Саша помнил, как Лёшины ладони подхватывали его кисть, и аккуратно, словно хрусталь, переворачивали ладонью вверх. Теперь ничего этого не было, остался только тупой металл ножниц и ледяной кафель под бёдрами.

Когда последний кусок марли упал на дно ванны, Саша отшвырнул ножницы. Они со звоном ударились о пол и затихли. Он поднял руку к лицу, рассматривая её под безжалостными лампами. Теперь кожу стягивали плотные бледно-розовые отметины. Они выглядели уродливо и пугающе обыденно. Организм сделал свою работу — затянул повреждения, выстроил защитный барьер из соединительной ткани, не спрашивая хозяина, хочет ли тот забыть. Физическая боль ушла, оставив после себя лишь неприятное чувство стянутости, когда Саша сжимал кулак. Но внутри раны кровоточили с такой силой, что Саше казалось, будто вся его одежда с изнанки пропитана этой невидимой, липкой жидкостью.

Он включил воду и из крана ударил мощный ледяной поток. Саша подставил руку под струю, вода обожгла кожу. Он взял кусок мыла и начал с остервенением тереть руку. До тех пор, пока кожа не покраснела, а шрамы не налились воспалением от трения. Он смывал остатки антисептика и грязь, но вместе с пеной в сливное отверстие уходило то единственное, что связывало его с виллой. Последний след Лёшиного присутствия.

Когда он выключил воду, рука горела. Она пульсировала в такт сердцу. Саша вытер её жёстким полотенцем и уставился в зеркало над раковиной. Оттуда на него смотрел покойник — бледное лицо с тёмными провалами глазниц, кудрявые блондинистые волосы, которые он не мыл уже дня три, окончательно спутались. Губы потрескались, на нижней запеклась капелька крови — он сгрыз её ночью, когда пытался не выть в подушку.

«Ты умираешь, Саш», — безжалостно подумал он. — «И никто об этом не узнает».

Квартира, которая когда-то казалась ему его крепостью и местом, куда он возвращался после тяжёлых дней к Кае в поисках утешения, теперь превратилась в тюрьму. Уход Каи нельзя было назвать громким — не было разбитой посуды, криков и обвинений, она просто собрала свои вещи, пока его не было, и испарилась, оставив после себя звенящую пустоту.

Саша вышел из ванной. Его шаги в пустой прихожей отзывались глухим эхом. Он не зажигал свет в комнатах, не видел смысла.

Накатывало — Саша знал это чувство. Оно начиналось где-то в районе солнечного сплетения — маленький комок, который постепенно разрастается, отравляя организм. Становилось тяжело дышать. Горло сжималось, спазм перехватывал пищевод. Воздуха в комнате будто не осталось. Ему казалось, что потолок в его квартире медленно опускается, стены двигаются навстречу друг другу, будто они хотели раздавить его, превратить в мокрое пятно на ламинате.

Его который раз накрыла паническая атака. Саша покачнулся, схватился рукой за косяк двери, но пальцы соскользнули. Он осел на пол, прижавшись спиной к стене, и уткнулся лицом в колени.

— Дыши...Блять, Саша, дыши... — шептал он себе, но лёгкие отказывались расправляться. Они были словно из сухой бумаги, которая крошилась при каждой попытке сделать вдох.

Сердце колотилось в ушах, как сумасшедший метроном, обгоняя мысли в голове. Ему казалось, что если сейчас никто не придёт, а тишина вокруг не прервётся, он просто перестанет существовать.

***

Время потеряло свои контуры. Когда первый приступ паники немного отступил, оставив после себя лишь усталость во всём теле, Саша поднялся. Его шатало, в коленях была противная слабость.

Он дошёл до спальни. Взгляд сразу же зацепился за лежащую на кровати толстовку, в которую можно было спрятаться целиком. Саша взял её в руки и натянул через голову. Кофта грузом повисла на исхудавшем теле, рукава закрывали пальцы почти полностью. Саша судорожно натянул капюшон на самую голову, закрывая лицо от темноты комнаты, и уткнулся носом в высокий воротник.

Он вдохнул знакомый запах, закрыв глаза. На одну короткую секунду ему показалось, что он снова там. Что сейчас откроется дверь, войдёт Лёша, хмыкнет, скажет что-то по типу: «Ну чё ты, Сань, опять расклеился?», и протянет руку. Саша замер, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть эту иллюзию. Но она быстро растаяла сама по себе, оставив после себя только холодный трикотаж и тьму перед глазами.

Он подошёл к окну и сел на широкий подоконник, подтянув колени к груди. В Москве уже вторые сутки шёл мелкий дождь. Капли разбивались о стекло, оставляя длинные кривые дорожки, похожие на слезы на грязном лице. За окном расстилался его двор — типичный спальный район, заставленный машинами, с мокрыми детскими площадками и редкими прохожими под зонтами, которые торопились укрыться в своих тёплых, освещённых квартирах.

Там, за стёклами других окон, горел жёлтый уютный свет. Там люди готовили ужин, разговаривали, смотрели телевизор — у них была жизнь, которой у Саши не было. У него осталось только ожидание неизвестно чего.

На полу рядом с подоконником завибрировал телефон. Экран вспыхнул, разрезая темноту комнаты резким сиянием. Саша не шевельнулся, он даже не повернул головы. Ему не нужно было смотреть на экран, чтобы знать, что там происходит.

Телеграм разрывался. Общий чат «Хазяев» жил своей обычной шумной жизнью. Парни вернулись в Москву, отдохнули пару дней и снова включились в режим блогеров. Им нужен был контент, просмотры, общение, потому что их жизнь — это бесконечное движение перед камерами.

Саша всё же медленно опустил руку, нащупал телефон и снял блокировку. Яркость дисплея ударила по глазам, заставив его поморщиться. В чате было уже больше ста сообщений:

Пупуня: Сегодня все свободны? Давайте соберёмся у меня, Каролина к девочкам уехала. Посидим, поболтаем, пиццу похаваем, в плойку зарубимся, как раз игр новых накупил, а то я соскучился по вам за эти дни.

Гориллыч: Опа, я за. Мне как раз делать нехуй, моя по делам уехала. Буду часам к девяти. Еда на мне)

Парфюмер: +++ Я в деле.

Фраме тамер: Уже лечу, Илюха жди.

Сообщения сыпались одно за другим. Парни шутили, кидали кружочки, обсуждали, какую пиццу брать — мясную или с грибами. Это был их привычный мир, в котором Саша ещё неделю назад был одним из главных заводил. Он всегда первым кричал в камеру, всегда придумывал какие-то глупые челленджи, всегда генерировал этот самый вайб «Хазяев», который так любили тысячи зрителей.

Теперь он смотрел на эти буквы на экране, и они казались ему совсем далёкими. Он не понимал, как можно радоваться пицце, как можно хотеть играть в плойку, как можно вообще хотеть видеть людей. Его имя всплыло в чате через пару минут.

Андрюха: @paradeevich Саня, ты чё молчишь, бля? Ты где вообще? С Каей там заперся и носом воротишь? Давай выползай, хорош там уединяться, мы тебя неделю не видели нормально.

Саша замер, глядя на аватарку Кокошки. Палец завис над клавиатурой. Он мог бы написать: «Ребят, я не приеду, приболел», или: «Мы с Каей уехали пока, не в городе» — любую ложь, которую все приняли бы без вопросов. Но у него не было сил даже на то, чтобы набрать эти несколько букв. Каждое движение требовало колоссальных ментальных затрат, легче было ничего не делать.

Он просто заблокировал телефон. Саша перевернул мобильный экраном вниз, чтобы больше не видеть этих вспышек, и засунул его глубоко под подушку, валявшуюся здесь же, на подоконнике.

«Пусть думают, что хотят», — вяло подумал он, — «Пусть думают, что я с Каей. Пусть думают, что у меня всё заебись».

Никто из парней не знал, что Кая ушла. Саша никому так и не рассказал. Было ли ему стыдно? Нет. Ему было просто наплевать. Если они узнают, начнутся вопросы, сочувственные похлопывания по плечу, разговоры по душам, советы: «забей, Саня, найдёшь другую». А Саше не нужна была другая, ему вообще никто не нужен был, кроме одного конкретного человека, к которому он не имел права приближаться ближе, чем на расстояние вытянутой руки.

Саша снова уткнулся лицом в воротник толстовки. Ткань уже нагрелась от его дыхания, и знакомый запах стал чуть сильнее. Саша дышал им, как кислородом из маски в падающем самолёте. За окном мокли московские крыши, а внутри него со скрипом закрывались последние двери, отрезая его от остального мира.

***

К полуночи дождь усилился. Он больше не капал — хлестал по стеклу сплошной стеной, превращая мир за окном в размытое пятно из серых и чёрных полос. Саша продолжил сидеть в полной темноте спальни, растворяясь в ней, становясь частью этого мрака. Его тело затекло от долгого сидения в одной позе, спину ломило, но физический дискомфорт был даже приятен — он доказывал, что Саша всё ещё жив, что он ещё способен что-то чувствовать.

Рука с телефоном под подушкой снова коротко завибрировала. Это были не уведомления из общего чата — тот он перевёл в беззвучный режим ещё пару часов назад. Саша достал его. На экране висело уведомление от Твича.

«Koreshzy в эфире: Общаемся, играем во всякую хуйню».

Сердце Саши пропустило удар, а затем застучало с удвоенной силой, больно ударяя в рёбра. Лёша решил постримить ночью, когда приличные блогеры уже либо спали, либо тусили у Ильи на хате. Значит, Лёша не поехал к пацанам, или поехал, но быстро свалил.

Саша сглотнул вязкую слюну. Пальцы на автомате открыли приложение Твича.

Экран загрузился, и затем на дисплее появилось лицо Лёши. Веб-камера у Кореша была настроена идеально — дорогой свет, мягкий фокус. Но даже эта топовая техника не могла скрыть того, что с ним происходило. Лёша выглядел паршиво: обычно аккуратная борода казалась отросшей и неопрятной, тёмные волосы были взъерошены, словно он постоянно пятернёй зачёсывал их назад, но главными были глаза, под которыми залегли синеватые тени. Взгляд Лёши метался по монитору — он не смотрел в камеру, только на чат, но как-то расфокусированно, будто не читал сообщения, а просто фиксировал движение букв. Он зашёл в какие-то стрелялки. На экране мелькали вспышки выстрелов, бегали модельки персонажей, но Лёша играл чисто на автомате. Его персонаж умирал раз за разом, что для Кореша, который обычно потел за каждую победу, было совершенно нетипично. Он даже не матерился, когда его убивали — просто молча возрождался и снова бежал вперёд.

Саша положил телефон на подушку перед собой, опёрся подбородком на сложенные руки и впервые решился посмотреть. Под капюшоном толстовки стало жарко, но он не снимал его. Ему казалось, что этот капюшон — его единственная защита от того, что происходило на экране.

— Да бля, пацаны, нормальный стрим, чё вы начинаете, — глухой голос Лёши из динамика телефона прозвучал в пустой комнате Саши неожиданно громко. Саша вздрогнул и быстро убавил громкость до минимума, оставив её такой, чтобы едва различать слова.

Чат Лёши летел с бешеной скоростью. Зрители, которых на ночном стриме собралось неожиданно много — тысяч восемь — сразу выкупили, что с их кумиром что-то происходит. Стримеры такого уровня редко могли скрыть своё состояние от преданной аудитории, которая знала каждое изменение их мимики.

User123: Лёх, чё с тобой???

КорешФан: Чё за геймплей в тишине? Нахуя так делать?

ХазяеваТоп: Ребята, Лёша просто устал после поездки, отъебитесь от него.

Лёша игнорировал эти сообщения. Он сделал глоток из большой чёрной кружки — судя по всему, там был уже остывший кофе — и снова уставился в монитор. Его челюсти были плотно сжаты, на щеках ходили желваки. Этот жест Саша знал слишком хорошо. Лёша делал так всегда, когда пытался сдержать гнев или скрыть крайнюю степень раздражения.

Вдруг на экране вспыхнуло окно доната. Противный пищащий звук робота озвучил сообщение от какого-то зрителя, который не пожалел тысячи рублей, чтобы его вопрос точно заметили.

«Лёх, чё с лицом? Вы с Саней посрались после виллы? Чего в рисовалку с ним не играешь? Вы ж обещали, опять воздух. В тт все обсуждают, что Парадеевич вообще со связи пропал. Чё случилось, объяснение будет?»

Саша замер. Он смотрел на Лёшу через экран, разделяющий их километрами московских дорог, и видел, как тот изменился в лице за одну секунду. Лёша перестал нажимать на клавиши. Его персонаж на экране остановился посреди открытого поля и тут же получил пулю в голову от какого-то снайпера, но Лёше было плевать. Он медленно повернул голову к микрофону. Его взгляд, до этого рассеянный, стал колючим. Он смотрел в камеру и Саше казалось, что Лёша смотрит прямо ему в душу.

— Вы можете... — На секунду Лёша зловеще замолчал, подбирая слова. Его голос опустился на несколько тонов ниже, став почти шёпотом, но в этом шёпоте было столько подавленной ярости, что чат на секунду замедлил свой бег. — Вы можете, блять, отъебаться от меня с этим вопросом? Заебали. В каждом донате, в каждом комменте одно и то же. «Где Саня? Чё с Саней?». У Сани всё ахуенно. Саня дома, с Каей и Бобкой. У него своя жизнь, у меня своя. Хватит лезть в чужие дела, ебанаты.

Лёша резко выдохнул, его грудь высоко поднялась. Он схватил мышку, но вместо того, чтобы продолжить игру, его рука двинулась в угол экрана.

— Всё, нахуй. Стрим окончен. Всем пока.

Экран телефона мгновенно потемнел, после появилась надпись «Трансляция завершена». Лёша, не раздумывая, просто вырубил эфир, оставив тысячи человек в полном недоумении. Он не выдержал.

Саша немного передвинулся и опустил голову на подушку рядом с телефоном. Внутри всё сжалось в один болезненный узел. Лёша злился, сходил с ума так же, как и он, но самое страшное было в его словах: «У Сани всё ахуенно. Саня дома, с Каей и Бобкой» — Лёша строил свою стену отчуждения, основываясь на этой лжи, уверенный, что Саша сейчас счастлив с Каей, он интерпретировал Сашино молчание по-своему.

Саша открыл Телеграм. Его палец дрожал, когда он листал список контактов, пока не наткнулся на личный чат с Лёшей. Последнее сообщение там было отправлено несколько дней назад — короткое «Прилетел» от Саши и такое же короткое «ок» от Лёши. Провод молчания, натянутый между ними, гудел от напряжения.

Саша смотрел на экран, собираясь уже закрыть приложение, как вдруг верхняя строчка диалога изменилась. Под никнеймом «Лёня» появилась зелёная надпись: «печатает...». Саша подскочил на подоконнике, едва не выронив телефон. Сердце забилось где-то в горле. Он смотрел на эту надпись, не моргая. Прямо сейчас, сидя перед своим потухшим монитором, Лёша набирал сообщение.

Прошла минута. Надпись «печатает...» горела, не гаснув. Саша метался в догадках: «Зачем ты пришёл на стрим?»

Нет, он не мог знать, «Ребята говорят, ты не приехал к Илье, что случилось?», или, может быть...«Давай поговорим».

Саша ждал. Каждая секунда казалась часом. Он сжал корпус телефона так сильно, что тот хрустнул под его пальцами.

«Ну же, Лёх...Отправь. Просто напиши хоть что-то. Сматерись, пошли меня нахуй, просто скажи хоть что-нибудь».

Надпись погасла. Саша затаил дыхание. Шли секунды, но сообщение не появлялось. Лёша стёр всё, что написал.

Через полминуты плашка «печатает...» загорелась снова. Лёша сделал вторую попытку. Он опять что-то долго и мучительно набирал, подбирая слова, которые могли бы пробить эту стену. Саше казалось, что Лёша сейчас стоит рядом и пытается заговорить, но у него вырывается только немое шуршание.

И снова — надпись пропала. Лёша сдался, плашка «в сети» сменилась на «был в сети недавно». Он закрыл приложение и ушёл в темноту своей квартиры, к понятной жизни, где не было места сломанным блондинам со шрамами на руках.

Саша медленно уронил руку с телефоном на колени. Из его груди вырвался тихий то ли полувздох, то ли полувсхлип. Саша закрыл глаза, слушая, как московский дождь с новой силой колотит по стеклу, смывая последние надежды на то, что это всё можно просто забыть.

***

В квартире Ильи было слишком шумно, людно и тепло. Этот уют был душным, насквозь пропитанным запахом дорогого парфюма, свежей пиццы из коробок и хмельным ароматом открытого пива. На огромном плазменном телевизоре, занимавшем почти всю стену гостиной, мелькали неоновые цвета главного меню новой спортивной игры. Данила, развалившись на кожаном пуфе, громко и экспрессивно комментировал каждое движение на экране, размахивая геймпадом, словно дирижёрской палочкой. Влад сидел на широком подлокотнике дивана, уткнувшись в телефон, но периодически вставлял свои фирменные едкие реплики, заставляя парней взрываться дружным хохотом. Лёша сидел в самом центре на мягком угловом диване, и чувствовал себя так, словно его засунули в стеклянный куб с откачанным воздухом. Он держал геймпад в руках, его пальцы на автомате нажимали на кнопки, стики послушно уводили виртуального игрока в сторону, но Лёша не видел игры. Перед глазами всё ещё стоял его собственный потухший монитор, с которого всего час назад он резко оборвал трансляцию. В ушах до сих пор звенел писклявый голос робота-доната.

— Лёх, ну чё ты творишь, бля! — Данила толкнул его локтем в бок, вырывая из оцепенения. — У тебя защитник один стоит, пасуй давай! Тебя сейчас разнесут!

Лёша моргнул, возвращаясь в реальность. На экране его команда стремительно теряла преимущество. Он стиснул зубы, рванул стик вперёд, но было уже поздно — виртуальный мяч влетел в сетку его ворот. Все в комнате разочарованно загудели.

— Не мой день, пацаны, — глухо бросил Лёша, выпуская геймпад из пальцев. Тот мягко упал на мягкую подушку дивана. — Чё-то пальцы деревянные.

Он попытался улыбнуться, но мышцы лица были словно из застывшего гипса. Улыбка вышла кривой, натянутой и безжизненной. Лёша откинулся на спинку дивана, потянулся к стоящему на журнальном столике стакану с колой и сделал большой глоток. Ледяная жидкость обожгла горло, но не принесла облегчения.

Он приехал сюда, к парням, с одной единственной целью — сбежать. Сбежать из собственной квартиры, где стены за последние три дня стали слишком узкими, а воздух — слишком тяжёлым. Дома была Аня, которая заглядывала ему в глаза с пугающим вопросом: «Где ты, Лёша?». Этот вопрос читался в каждом её движении, в том, как она накрывала на стол, как пыталась обнять его со спины, когда он часами сидел перед выключенным компьютером. А Лёши там не было. Ментально он остался на проклятой вилле, в тёмной ванной комнате, где на полу, среди грязных бинтов и запаха крови, осталась лежать его душа. Он ложился в постель с Аней, закрывал глаза и вместо её лица видел бледную кожу Саши, искусанные в кровь губы и шрамы на правой руке, которые он собственноручно перевязывал. Лёше было страшно и он прекрасно понимал, что поступает грязно. Он чувствовал себя подонком, который ломает жизнь преданной девушке, но сделать с собой ничего не мог. Его тянуло в сторону кучерявого блондина, как магнитом.

— Лёх, ты реально сегодня слишком много в облаках летаешь, — Илья подошёл со стороны кухни, держа в руках новую коробку с пиццей. Он поставил её на стол и внимательно посмотрел на Кореша. — На стриме сегодня непонятно что устроил? Даже мне уже под постами написывают, что ты трансляцию просто снёс посреди катки. Чат там до сих пор бьётся в конвульсиях.

Лёша поморщился, словно от зубной боли. Он запустил пятёрню в свои тёмные волосы, взъерошил их и отвёл взгляд в сторону окна, по которому крупными каплями хлестал дождь.

— Да заебали они, Илюх, — тихо, но жёстко ответил Лёша, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Каждый первый донат про одно и то же. «Где Саня? Чё с Саней? Почему не вместе?». Будто у нас других тем для разговоров нет. Мы прилетели вот только недавно, дайте людям выдохнуть, нет блять, они закатывают истерики.

Илья понимающе кивнул, хотя в его глазах всё равно осталось лёгкая дымка сомнения. Сквад привык к тому, что Кореш и Парадеевич — это неразрывное целое, две палочки твикс. Их тишина в сети после возвращения выглядела странно, но лезть глубоко в душу пацаны не стремились. У каждого были свои дела, съёмки и  отношения.

***

Комната продолжала жить своей жизнью. Влад шумно спорил с Данилой о чём-то своём, Фрама, лениво развалившись в кресле, крутил в руках объектив камеры, изредка бросая короткие, но точные фразы. Лёша сидел среди них, слушал их голоса, и эти голоса казались ему далёким шумом прибоя. Он был здесь, но его мысли неотступно кружили вокруг одной и той же точки — Саши. Он открывал их диалог в Телеграме сотни раз, набирал текст. Писал: «Саня, как ты? Рука как?», «Нам надо поговорить», «Мне хуёво, Сань», и каждый раз стирал. Потому что понимал: любое отправленное сообщение разрушит ту хрупкую «нормальную жизнь», которую они так судорожно пытались заново выстроить в Москве.

Вдруг Кокошка, который до этого молча жевал пиццу, перевёл взгляд на Илью и лениво протянул:

— Слышь, Илюх, а Саня-то чё? Он вообще трубку принципиально не берёт? Я ему вчера звонил по поводу рекламы, сегодня в нашей конфе тегал — ноль реакции. Он там живой вообще?

Лёша внутренне весь сжался. Его пальцы, державшие стакан с колой, напряглись так, что пластик жалобно хрустнул. Он замер, боясь выдать себя малейшим движением, и уставился на Илью.

— Да чё ему сделается, — отмахнулся Илья, открывая очередную банку газировки. — Я ему в лс тоже писал часа два назад — он прочитал и промолчал. Сто процентов опять под каблуком сидит. С Каей обсудил случившееся, вот и мирятся там вовсю после приезда, поэтому трубку и не берёт. Сами знаете, как они после долгих поездок друг от друга отлипнуть не могут. Недельку посидит дома, поизображает идеального парня, а потом сам прибежит контент пилить.

Парни в комнате дружно рассмеялись. Шутка про Сашину «домашнюю идиллию» была старой и понятной всем. Но Лёшу от этого смеха начало выворачивать изнутри, он с остервенением бил по его натянутым нервам. Они были уверены, что у Парадеевича всё идеально, что он сейчас сидит в уютной квартире, пьёт чай, обнимает Каю, и у них всё хорошо. Лёша и сам верил в эту картинку. Он был абсолютно убеждён, что Саша вернулся в свою безопасную гавань, к девушке, которая любит его и защитит от всех ментальных штормов виллы. И именно от этой мысли Лёшу разрывало на части.

«Почему он может?» — яростно, до боли в челюстях думал Лёша, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. «Почему он так легко вернулся? Почему у него там нормальная жизнь, а я здесь мучаюсь в таком подвешенном состоянии? Почему я не могу спать, почему меня тошнит от собственного дома, а он просто выключил телефон и милуется с ней?»

В Лёше росла удушающая ревность, но это была не простая ревность к девушке, скорее к способности Саши жить дальше. Лёша чувствовал себя использованным спасателем, которого оставили на берегу, как только всё вокруг стихло. На вилле Саша цеплялся за него, вжимался в его плечо, целиком и полностью принимал его заботу и прикосновения, а прилетев в Москву, он взял и перешагнул через это, вычеркнул из жизни произошедшее, вернулся и помирился с Каей, будто ничего не было?

Эта мысль выжигала в Лёше всё живое. Он не мог смириться с тем, что для Саши всё это могло оказаться просто временным срывом, секундной слабостью, которую он теперь успешно лечит в объятиях своей девушки.

— Лёх, твой ход, алло! — Данила снова толкнул его, протягивая геймпад. — Мсти за проигрыш.

Лёша посмотрел на пластиковый джойстик в руке Дани, затем на весёлые, ни о чём не подозревающие лица парней. Вся эта обстановка стала для него невыносимой.

— Не, пацаны, хорош, — Лёша резко поднялся с дивана. Его голос прозвучал слишком громко, прерывая очередной спор Влада и Данилы. — Я, наверное, поеду.

Илья удивлённо поднял брови, посмотрев на настенные часы. Было уже начало второго часа ночи.

— Ты чё, Лёх? Мы же только раскачались. Пиццу ещё даже не доели. Случилось что-то?

Лёша отвёл взгляд, чувствуя, как к горлу подступает липкая ложь.

— Да Аня позвонила, — соврал он, стараясь не смотреть Илье в глаза. — Плохо себя чувствует, просила срочно приехать, лекарства завезти. Кажется, траванулась чем-то. Короче, мне нужно домой.

— А, ну тогда без базара, — понимающе кивнул Кокошка. — Девушка — это святое. Давай, Лёх, на связи. Напиши потом, как она там.

— Ага. На связи, пацаны, — Лёша на ходу пожал руки парням, всех приобнял, быстро вышел в прихожую и натянул свой любимый бомбер.

Его руки мелко дрожали, когда он застёгивал молнию. Он чувствовал себя последней тварью, прикрываясь именем Ани, чтобы просто сбежать. Но оставаться в этой комнате, слушать шутки про Сашину «счастливую жизнь» и делать вид, что у него самого всё в порядке, Лёша больше не мог. Предохранитель сгорел.

***

Лёша вышел на лестничную клетку, закрыв за собой тяжёлую дверь квартиры Ильи. Шум веселья мгновенно погас, сменившись гулкой тишиной подъезда. Лёша прислонился спиной к холодной стене рядом с лифтом и закрыл глаза, сделав глубокий, судорожный вдох. Воздух здесь был чище, без запаха еды и чужих духов.

Он достал из кармана куртки телефон, пальцы сразу же открыли Телеграм. Снова личный диалог с Сашей и никаких новых сообщений. Последний раз Парадеевич заходил в сеть час назад — как раз тогда, когда Лёша прервал свой стрим.

Лёша смотрел на этот пустой экран, и внутри него что-то окончательно оборвалось. Картинка Саши, который сейчас лежит в обнимку с Каей, смеётся над какими-то глупостями и полностью вычеркнул Лёшу из своей жизни, стала не просто болезненной — она стала опасной для его собственного рассудка. Лёшу разрывало от противоречивых чувств: он злился на Сашу за это лёгкое возвращение, ненавидел себя за свою слабость, и в то же время им двигало непреодолимое эгоистичное желание разрушить чужую идиллию. Посмотреть блондину в глаза, заставить его признать, что вилла была настоящей, что Лёша был настоящим.

Лифт приехал с тихим звяканьем. Лёша зашёл в зеркальную кабину, нажал кнопку первого этажа и рассматривал свои поношенные ботинки до самого спуска.

Он вышел из подъезда на улицу. Дождь сразу обрушился на него холодными каплями, мгновенно пропитывая волосы и воротник куртки. Он за пару секунд дошёл до своей машины, припаркованной у обочины, сел за руль и захлопнул дверь. В салоне воцарилась тишина, нарушаемая лишь глухим стуком дождя по крыше. Он завёл двигатель и приборная панель залила машину мягким светом. Экран навигатора обновился, ожидая ввода адреса.

Лёша завис, его пальцы лежали на руле, сжимая тот до побелевших костяшек. В его голове шла кровавая битва. Одна часть его — рациональная, та, что строила отношения с Аней и заботилась о репутации — кричала: «Езжай домой! К своей девушке, ложись спать, забудь этого сумасшедшего блондина, у него всё хорошо!», но вторая часть — тёмная, измученная днями удушающего молчания — требовала ответов. Ей нужно было пробить эту стену, даже если от этого всё вокруг взлетит на воздух.

Пальцы Лёши медленно потянулись к экрану навигатора. Вместо своего адреса он набрал улицу и номер дома Саши. Навигатор проложил маршрут — двадцать пять минут по ночному, залитому дождём МКАДу.

— Ты конченый придурок, Лёха, — вслух произнёс он в пустоту салона. Его голос потонул в шуме работающего мотора.

Он включил передачу, снял машину со стояночного тормоза и плавно выехал со двора. Лёша чувствовал себя предателем перед Аней, но остановиться уже не мог — его тянуло туда, к Саше, и эта сила была мощнее любых законов морали и здравого смысла. Провод молчания окончательно превратился в фитиль, который стремительно догорал, ведя его к мощнейшему взрыву.

***

Дорога смывала последние остатки здравого смысла. Ночная Москва за лобовым стеклом тачки превратилась в сплошной, размытый поток из неоновых вывесок, красных стоп-сигналов и белых фар, которые отражались в мокром асфальте. Щётки стеклоочистителей работали на максимальной скорости, с монотонным звуком соскребая воду со стекла: вжих-вжих, вжих-вжих. Этот ритм накладывался на стук Лёшиного сердца, создавая внутри него вибрирующий гул.

Навигатор тускло светился синим, упрямо ведя машину по кольцевой трассе в сторону Сашиного района. Лёша держал руль обеими руками, сжимая его до тех пор, пока пальцы не заныли от напряжения. Он ехал быстро, перестраиваясь из ряда в ряд чуть резче, чем обычно, ловя колёсами глубокие лужи. Машину периодически вело от аквапланирования, но Лёша почти не замечал, как теряет контроль над дорогой. Его внутренний фокус был сужен до одной-единственной точки впереди.

В салоне было тепло, работал климат-контроль, но Лёшу всё равно знобило. Он до упора опустил стекло со своей стороны — в салон тут же ворвался оглушительный шум трассы, свист ветра и капли дождя, которые мгновенно оросили его левую щёку и плечо. Этот ледяной душ был ему необходим, чтобы окончательно не потеряться в удушливых мыслях.

Каждый километр МКАДа давался ему с боем. Внутри Лёши горел токсичный пожар. Ему казалось, что он совершает глупое и разрушительное преступление. Дома, на другом конце города, спала или ждала его Аня. Девушка, с которой он строил стабильное будущее, которая ни в чём не была виновата, а он ехал к другому парню, бросив пацанов, наплевав на приличия и на ту невидимую границу, которую они сами провели между собой в аэропорту.

«Что я ему скажу? — думал Лёша, обгоняя тяжёлую фуру, которая обдала его машину сплошной стеной грязных брызг. — Привет, Сань, я тут приехал проверить, как ты там милуешься с Каей? Проверить, тепло ли тебе? Зачем я туда еду?»

Он ненавидел себя за эту слабость. Лёша всегда считал себя человеком рассудительным, но сейчас, глядя на размытые огни ночной трассы, он понимал, что вся его хвалёная вдумчивость оказалась фальшивкой. Его сорвало с петель ещё там, на вилле, когда он впервые увидел Сашу ломающимся и нуждающимся в защите. И эта одержимость не прошла после прилёта. Она просто затаилась, как болезнь в инкубационном периоде, а сейчас, подпитанная днями отдаления и дурацкими шутками пацанов на тусовке, вырвалась наружу.

Лёша повернул колесо, съезжая с МКАДа на знакомую развязку. Машина плавно покатилась по узким улицам спального района. Здесь не было яркого неона центральных проспектов, горели только редкие, тусклые фонари, выхватывая из темноты мокрые ветви деревьев, серые фасады многоэтажек и бесконечные ряды припаркованных на ночь автомобилей. Это был чужой мир, в котором Саша жил своей обычной, скрытой от камер жизнью. И Лёша сейчас бесцеремонно вторгался в этот мир, ведомый слепой, эгоистичной яростью и непониманием.

***

Машина Лёши медленно въехала во двор Сашиного дома. Лёше стоило больших трудов найти свободное место у соседнего подъезда. Он заглушил двигатель, выключил фары, и двор мгновенно погрузился в глубокую полутьму, разбавляемую лишь одним мигающим фонарём у арки.

Лёша не спешил выходить. Он сидел в остановившейся машине, слушая, как остывающий мотор тихонько пощёлкивает под капотом, а дождь с новой силой колотит по крыше салона. Сырость пробиралась сквозь щели, смешиваясь с запахом кожаных сидений и Лёшиного парфюма. Ему было страшно.

Одно дело — ехать сюда в порыве злости, и совсем другое — оказаться прямо под окнами человека, который, скорее всего, даже не думает о тебе.

«Уходи, Лёха. Заведи мотор и уезжай, пока не поздно», — уговаривал он себя, глядя на дрожащие пальцы на руле. Но тело его не слушалось. Какая-то упрямая сила заставила его потянуть ручку двери.

Он вышел из машины, захлопнув дверь с глухим стуком. Под ногами хлюпала грязная вода, смешанная с опавшими листьями. Пахло мокрым бетоном, асфальтом и той специфической городской сыростью, от которой всегда хочется поскорее спрятаться в подъезде.

Лёша сделал несколько шагов назад, обходя лужу, и остановился прямо посреди двора, устремив взгляд вверх. Он прекрасно знал, где находятся окна Сашиной квартиры — они часто созванивались по видеосвязи, когда Саня стримил из своего дома, да и Лёша постоянно гостил здесь в прежние времена. Он отсчитал нужный этаж, сориентировался по углу здания и замер. Окна были беспросветно темны.

Лёша нахмурился, смахнув ладонью воду со лба, которая заливала ему глаза. В его голове эта темнота не укладывалась. Саша обычно ложился не поздно, но спал он почти всегда хотя бы с включённым торшером или ночником. Да и остальные ребята были уверены, что они с Каей сейчас воркуют. Но если они дома и у них всё хорошо, почему во всей квартире нет ни одного источника света? Даже тусклого отсвета от телевизора или монитора.

— Какого хера? — пробормотал Лёша. Его голос прозвучал слабо в шуме непрекращающегося ливня.

Он сделал ещё пару шагов назад, почти уперевшись спиной в капот чьей-то машины, и прищурился, пытаясь пробить пелену дождя и темноты. Ему нужно было понять. Может, они уехали, квартира пуста? Лёша чувствовал, как внутри него злость начинает уступать место липкому и тревожному чувству, которое поднималось из самых глубин его подсознания.

***

Он стоял под проливным дождём, не шевелясь. Вода уже полностью промочила его куртку на плечах, волосы слиплись и лезли в глаза, но он не обращал на это внимания. Его взгляд был намертво прикован к тёмному квадрату окна. Он ждал, сам не зная чего. Возможно какого-то знака, вспышки света, силуэта Каи — чего угодно, что вернуло бы его в рамки понятной, пусть и болезненной для него реальности.

И тут уличный фонарь у арки, который до этого монотонно мигал, вспыхнул чуть ярче, бросив колеблющийся луч света на фасад дома. Этот слабый свет скользнул по стеклу Сашиной спальни, подсветив изнутри то, что скрывалось за ним. Лёша затаил дыхание, его сердце пропустило удар, а затем сжалось.

Там, прямо за стеклом, на широком подоконнике, сидел человек. Это был Саша. Лёша узнал бы его силуэт из тысяч других — даже в этой полутьме и сквозь потоки воды, бегущие по стеклу. Саша сидел, ссутулившись, подтянув колени к самой груди и обхватив их руками. Блондинистая голова была опущена на колени, лица видно не было — его полностью скрывал глубокий капюшон огромной толстовки. Сидел он неподвижно, словно застывший призрак. В его позе было столько отчаяния и одиночества, что у Лёши на секунду перехватило дыхание.

В Лёшиной голове произошёл мощный сдвиг. Эта картина никак не вязалась с той глянцевой, весёлой ложью, которую транслировали пацаны на тусовке. «С Каей...мирятся во всю...» — слова Илюхи всплыли в памяти Лёши, и теперь они казались ему верхом абсурда. Если Саша милуется с Каей, почему он сейчас сидит один, сжавшись в комок?

Лёша абсолютно ничего не знал про Каю. Он до сих пор был уверен, что она где-то там — может, спит в соседней комнате, может, уехала на пару дней к родителям, а у Саши просто очередной ментальный срыв. Лёша не знал, что вещей Каи в этой квартире больше нет, что квартира в принципе пуста. Но вид этого одинокого силуэта в окне напугал его до смерти. И страх был смешан с обжигающей яростью.

«Какого чёрта ты творишь, Саня? — думал Лёша, чувствуя, как его дыхание становится прерывистым, а челюсти сжимаются. — Почему ты сидишь там один в темноте? У тебя всё нормально, у тебя есть жизнь, у тебя есть она...А ты сидишь здесь, как привидение, и сводишь меня с ума даже на расстоянии! Что ты со мной делаешь?!»

Эта картинка разрушила последние остатки Лёшиного самоконтроля. Она злила его своей необъяснимостью и неправильностью, требовала немедленного действия. Лёша больше не думал об Ане, о пацанах, о приличиях. Ему жизненно необходимо было подняться туда прямо сейчас. Ворваться, схватить Сашу за плечи и вытрясти из него ответы на все вопросы, которые сжигали его изнутри.

Он резко развернулся, и размашистыми шагами направился к подъезду Сашиного дома. Входная дверь с кодовым замком на секунду задержала его, но Лёша механически набрал комбинацию цифр, которую помнил наизусть со времён их частых посиделок. Замок пискнул, магнит отпустил дверь, и Лёша шагнул внутрь, унося с собой холодную ярость ночного двора.

Тяжелый звук шагов разносился по лестничным пролётам, отражаясь от стен. Лифт Лёша ждать не стал — мысль о том, чтобы стоять внизу и тупо смотреть на светящийся индикатор кнопки, показалась ему невыносимой. Каждая секунда промедления ощущалась как удар под дых. Он шёл пешком, перешагивая через две ступени, тяжело дыша и не замечая, как с козырька его куртки на бетонный пол летят крупные грязные капли.

Сердце колотилось где-то на уровне гортани. Оно билось точно так же, как у Саши несколькими часами ранее, когда паническая атака сжимала блондину рёбра, и никого не было рядом, чтобы помочь. Теперь этот ритм передался ему.

Каждая ступень приближала его к черте, за которой не было ни Ани, ни сквада, ни миллионных охватов, была только опасная неизвестность. Пятый этаж встретил его тусклым светом одинокой лампочки под потолком, вокруг которой вился сонный мотылёк. Длинный общий коридор, отсечённый железной дверью от лифтовой площадки, казался бесконечным. Лёша рванул ручку на себя, даже не пытаясь действовать тихо. Он подошёл к Сашиной двери. Обычная, ничем не примечательная дверь с обивкой из тёмной экокожи и маленьким глазком, за которой царила мёртвая тишина. Лёша замер на секунду, его занесённый кулак завис в воздухе. В голове вспыхнула последняя, слабая мысль о спасении: «Там Кая. Если ты сейчас постучишь, она откроет. Что ты ей скажешь? Как объяснишь свой визит в два часа ночи, так ещё и насквозь промокший?»

Но эта мысль сгорела, не успев достаточно воздействовать. В Лёшину память намертво въелся бледный силуэт на подоконнике, скрюченная поза, в которой не было места присутствию любимого человека. Ему было плевать. Пусть даже Кая там, пусть даже весь мир увидит его крах.

Он не стал нажимать на кнопку звонка — резкий звук разорвал бы пространство слишком сильно, привлекая ненужное внимание соседей. Вместо этого Лёша коротко и настойчиво ударил кулаком прямо в центр двери.

Звук ударов получился глухим, но в тишине этажа он прозвучал как выстрел. За дверью ничего не изменилось. Лёша стиснул зубы, его дыхание вырывалось из груди со свистом. Он ударил снова, в этот раз сильнее, так, что металлическая основа двери жалобно загудела.

— Саня, открой, — выдохнул он в щель между дверью и косяком. — Открой, блять, я знаю, что ты там.

Внутри квартиры что-то едва слышно зашуршало. Типичная, многодневная тишина, в которой Саша хоронил себя заживо, взрывалась от посторонних звуков снаружи. Прошла вечность — долгая минута, наполненная только шумом дождя за окном подъезда и стуком Лёшиного пульса в висках. Затем внутри раздался неохотный щелчок замка, будто сам металл сопротивлялся неизбежному столкновению.

Дверь приоткрылась всего на несколько сантиметров, ровно настолько, чтобы Лёша мог увидеть того, кто находился по ту сторону. На пороге, очерченный полумраком, стоял Саша. Рукава знакомой толстовки были небрежно закатаны, обнажая правую, заживающую руку. Бинтов больше не было — на их месте бледнели те самые плотные шрамы, которые Лёша помнил наизусть. Саша выглядел ужасно: бледный до синевы, с тёмными кругами под глазами, растрёпанными волосами и абсолютно непонимающим взглядом. Он смотрел на Лёшу так, словно перед ним стоял оживший мертвец или галлюцинация, вызванная глубоким недосыпом.

Они молчали несколько секунд. Лёша разглядывал его, и внутри от этого помятого вида Саши что-то перевернулось, превращаясь из чистой злости в жалость, смешанную с гневом.

— Ты что здесь забыл, Лёх? — голос Саши был сорванным, будто он не разговаривал несколько дней. Он усердно попытался сделать свой взгляд отстранённым, вернуть ту маску, которую они нацепили друг на друга в Шереметьево. Саша инстинктивно ухватился пальцами за край двери, пытаясь прикрыться ей, как щитом. — Уходи. Кая спит.

Эти слова были произнесены почти умоляюще. Саша отчаянно лгал, цепляясь за имя девушки, как за последнюю соломинку, которая могла бы спасти его от полного падения, от того, чтобы Лёша не увидел вещей, которые ему видеть не нужно было. Но эта глупая, шитая белыми нитками ложь стала последней каплей для Лёшиного терпения. Она доломала тот внутренний предохранитель, который так рьяно пытался сохранить внутренний мир Лёши на тусовке у Ильи. Вид напуганного блондина, который даже сейчас, едва держась на ногах, пытался выстроить между ними стену, сорвал Лёшу с петель.

— Да мне поебать, кто там спит. — шёпотом выдавил он.

Лёша не стал ждать приглашения, сделал мощный шаг вперёд, буквально вваливаясь в пространство квартиры и заставляя Сашу испуганно отступить в глубь тёмного коридора. Он зашёл внутрь, протянул руку назад и захлопнул за собой тяжёлую входную дверь. Глухой звук удара разорвал полумрак прихожей, отсекая их от всего остального мира.

Саша отшатнулся назад, его спина едва не задела вешалку для одежды, но Лёша шагнул следом, лишая возможности отстраниться. В полумраке прихожей, где единственным источником света был слабый отсвет уличного фонаря через кухонное окно, Лёша наотмашь выбросил руку вперёд и схватил Сашу за запястье. Хватка была железной, но при этом Саша почувствовал, как крупно дрожат Лёшины пальцы — это было прикосновение человека, который сам находился на грани. Кожа Лёши была мокрой и холодной от дождя, а запястье Саши горячим и сухим — такой контраст подействовал на обоих как разряд электрического тока.

Саша дёрнулся так, словно его ударили хлыстом. Он попытался вырвать руку, закрутился на месте, его ноги скользнули по ламинату.

— Отпусти, блять! — зашипел Саша, его голос сорвался на яростный шёпот. Он косился в сторону дверного проёма спальни, продолжая свою обречённую игру. — Отпусти, Лёш! Кая в спальне, она услышит! Ты с ума сошёл?! Уходи!

Он врал настолько правдоподобно, с такой дикой паникой в глазах, что любой другой на месте Лёши поверил бы и отпустил, но тот уже не мог отступить. Сашины слова только сильнее распаляли ту ревнивую ярость, которая вела Лёшу.

Лёша сделал ещё шаг, сокращая расстояние между ними до нескольких сантиметров. Используя своё физическое преимущество и массу, он практически вжал Сашу спиной в гладкую стену коридора, лишая его малейшей возможности для маневра и выбивая остатки воздуха из его лёгких. Его вторая рука упёрлась в стену прямо над плечом Саши, полностью блокируя пространство вокруг.

— Да пусть слышит! — Лёша выдавил это Саше прямо в лицо, его прерывистое дыхание, пахнущее колой и ночным холодом, обожгло Сашины губы. Лёша вновь понизил голос до вибрирующего шёпота, от которого у Саши по спине побежали мурашки. — Мне плевать, слышишь ты?! Мне глубоко плевать! Чего ты прячешься от всех?!

Лёша сжал чужое запястье ещё сильнее, почти до боли, чувствуя, как под его ладонью сумасшедшим ритмом бьётся Сашина вена.

— Пацаны там говорят, что у тебя всё нормально, что у тебя Кая тут, что ты счастливый домашний мальчик! — Лёшу буквально несло, все дни подавленного безумия выходили наружу. — А я из-за тебя тут должен с ума сходить!! Какого чёрта ты творишь, Саня?! Почему ты молчишь?! Почему ты сидишь здесь как труп?!

Саша замер под таким натиском. Его зелёные глаза, расширенные от ужаса и внезапной, сокрушительной близости, смотрели прямо в тёмные, полные боли и гнева глаза Лёши. Вся его защита — выдуманная Кая, попытки молчания, его напускная независимость — рассыпалась в прах под весом Лёшиного тела и слов. Саша тяжело дышал, его грудь высоко поднималась и опускалась, касаясь груди Лёши.

— Уходи, Лёнь, — из Сашиного горла вырвался сдавленный, почти беззвучный хрип. Это были последние попытки, которые его разум пытался использовать для спасения их прежнего мира. — Просто уходи, пожалуйста.

Но слова больше ничего не значили, они были абсолютно обесценены его собственным телом. Саша больше не выдерживал. Проведённые в одиночестве дни, в которые он уничтожал себя мыслями о том, что всё кончено, довели его до точки полного истощения. Он до ужаса нуждался в чужом тепле, в самом родном на свете запахе табака и парфюма, который сейчас окутал его со всех сторон. Саше нужно было это спасительное прикосновение Лёшиных рук, чтобы просто понять, что он ещё жив. Его левая рука, которую Лёша не держал, словно живя отдельной жизнью, взлетела вверх. Дрожащие пальцы Саши вцепились в плотный трикотаж свободной футболки Лёши прямо у того на груди.

Этот жест был сродни капитуляции. Саша больше не вырывался, вместо этого он с силой потянул Лёшу на себя, ломая то последнее сопротивление, которое сам же пытался выстроить секунду назад. Он притянул его так близко, что между их телами не осталось свободного пространства. Саша практически упал вперёд, пряча лицо, и утыкаясь носом в изгиб Лёшиной шеи. Из его горла вырвался рваный выдох.

Лёша осекся. Его яростная тирада оборвалась на полуслове, когда он почувствовал движение Сашиных пальцев на своей груди. Весь гнев мгновенно испарился, оставив после себя лишь обнажённую нежность, от которой становилось больно под рёбрами.

Этот жест содрал с них обоих последние защитные фильтры. Всё, что они придумывали в Шереметьево, все маски «просто друзей» и «коллег по скваду» были официально уничтожены в эту же секунду.

Саша замер в Лёшиных руках, тяжело и прерывисто задыхаясь от двойной тяжести: от пугающей близости Лёши и от огромной, наполненной одиночеством квартиры за их спинами, о чём брюнет до сих пор даже не догадывался. Провод молчания не просто лопнул — он выжег вокруг них всё пространство, оставив их стоять на пепелище прежних жизней.

Пальцы Лёши на Сашином запястье медленно разжались, но не ушли. Хватка изменилась и из удерживающей агрессии она перешла в приятную ласку. Лёша плавно переместил ладонь выше, его пальцы переплелись с пальцами Саши, сжимая их со всей силы. Вторая рука, что прежде упиралась в стену, медленно опустилась Саше на спину. Лёша обнял его сквозь плотную ткань толстовки, прижимая парня к себе ещё сильнее, пытаясь защитить, спрятать от их общего безумия.

Они стояли в полумраке прихожей, содрогаясь от дыхания друг друга. Лёша крепко сжимал Сашу в объятиях, будучи абсолютно уверенным, что прямо сейчас он совершает худший поступок в своей жизни — ломает чужую идеальную жизнь с Каей, предаёт Аню и уничтожает всё правильное. А Саша уткнулся лицом в его плечо, прекрасно зная, что никакой идеальной жизни больше нет, что он остался совсем один, и Лёшины руки — единственное, что удерживает его от падения в бездну.

Они оба в эту секунду понимали одно: черта осталась позади. Прежний мир официально уничтожен, и возврата назад больше не существовало.