Эффект присутствия

Команда начала медленно расходиться по комнатам. Саша поднялся последним, намеренно выждав, пока Данила с Ильёй скроются в начале коридора и за ними захлопнутся двери. Ему нужно было выиграть время, чтобы не идти вплотную, не ловить взглядом чужие движения и не дышать им в затылок.

На вилле было непривычно тихо — ночь навалилась на дом осязаемым весом, отсекая дневной съёмочный шум. Единственным источником звука оставался далёкий, приглушённый гул океанского прибоя, доносившийся сквозь открытые окна гостиной.

Саша шёл по коридору, глядя на широкую спину Лёши впереди. Тот двигался неторопливо, слегка задевая плечом деревянные панели стен. На нём по-прежнему была та самая толстовка. В блеклом, зеленоватом свете луны, проникавшем через панорамное окно, её контуры казались размытыми. Этот заношенный трикотаж словно хранил в себе всё то, от чего Саша пытался отгородиться последнюю неделю: запах их общего утреннего кофе, привычные шутки на стримах и пугающую, неосознанную близость. Под рёбрами у Саши затяжными ударами отзывался каждый чужой шаг. Коридор сужался, превращаясь в замкнутое пространство, из которого не было безопасного выхода.

Лёша дошёл до двери их спальни первым. Нажал на ручку, толкнул створку внутрь и прошёл вглубь, не включая верхний свет. Саша зашёл следом. Рука сама, чисто механически, потянула дверь за собой. Замок закрылся с коротким щёлканьем.

Комната встретила их неподвижным холодом от кондиционера, который так и не смог выветрить из углов плотный запах чужого парфюма. Окна были заперты, стёкла покрылись тонкой полосой конденсата с внешней стороны. Пространство схлопнулось до размеров четырёх стен и двух кроватей, разделённых невысокой тумбочкой. Спрятаться за чужими голосами, объективами камер или бесконечным съёмочным процессом больше не получалось.

Саша сразу прошёл к своей стороне. Стянул через голову тяжёлое худи и бросил его прямо на пол. Он сел на край матраса, упёрся локтями в колени и намертво вцепился взглядом в собственные ладони. Внутри было странно: абсолютно пусто и одновременно слишком плотно, словно все несказанные за день слова разбухли и застряли в горле. Ломать себя и загонять этот хаос глубоко под кожу становилось всё труднее.

Лёша не спешил ложиться. Он подошёл к оконной раме, приоткрыл створку всего на пару сантиметров, чтобы впустить свежий воздух, а затем привычным движением достал из кармана шорт пластиковый корпус электронной сигареты. В темноте коротко вспыхнул синий светодиод и раздался тихий звук затяжки. Химический дым с ароматом искусственной черники медленно потянулся вверх, ложась слоями под потолком, там, где шумел кондиционер.

Лёша отлепился от косяка, сделал пару шагов и остановился посреди комнаты, глядя на Сашу сверху вниз. Напряжение, копившееся в нём весь день, наконец прорвалось наружу.

— Слышь, Саня, у тебя ко мне какие-то претензии есть? — Лёша спросил это резко, без тени привычной мягкости. Обрывистый тон заставил Сашу внутренне напрячься.

Саша медленно поднял голову, стараясь сделать так, чтобы лицо оставалось абсолютно спокойным.

— С чего ты взял? Нет никаких претензий.

— Да потому что ты задолбал уже, — Лёша зло швырнул электронку на тумбочку, и пластик сухо клацнул по дереву. — Ты вторую неделю ходишь с таким лицом, будто я тебе лично в тарелку насрал. На съёмках из кадра вываливаешься, Илья тебе слово — ты в ответ мычишь. А стоит мне к тебе подойти, у тебя взгляд такой, будто ты на допросе. Что ты из себя мученика строишь? Если я тебя чем-то взбесил — скажи в глаза. Хули ты молчишь и зубы стискиваешь?

Саша почувствовал, как к горлу подкатывает горячая волна раздражения. Его собственная слабость, вытащенная на свет так грубо и прямо, заставила включить привычную защиту.

— Лёх, хорош орать, — осадил он, хотя голос предательски вибрировал от внутреннего напряжения. — Ты придумываешь херню на ровном месте. Никто из-за тебя зубы не стискивает. График видел наш? Я просто сдыхаю от этих съёмок ежедневных, у меня башка не варит. При чём тут ты вообще? Не надо всё на свой счёт проецировать.

Лёша как-то зло усмехнулся. Он сделал шаг вперёд, и в полумраке было видно, как резко обозначились желваки на его челюсти. Воротник толстовки, которую он так и не снял, натянулся на плечах.

— Да потому что ты заврался уже, Саня! — прикрикнул Лёша, но тут же осёкся, помня про парней за стеной, и продолжил яростным шёпотом: — Какая нахрен усталость? Мы в таких проектах годами варимся, ты никогда так себя не вёл. Ты от меня по дому шныряешь, как крыса какая-то. На кухне садишься через три стула. Сегодня я тебя просто за плечо приобнял в кадре, а ты дёрнулся так, будто я тебя током ебанул. Мне это надоело. Я тебе не враг и не чужой человек, чтобы ты от меня шарахался. Из-за шмотки этой дебильной переклинило? На, подавись!

Лёша резко ухватился за край толстовки, одним рывком стянул её через голову, едва не задев потолочный светильник, и с силой швырнул её Саше прямо в грудь. Тяжёлая, тёплая ткань, насквозь пропитанная Лёшиным парфюмом, ударила Сашу по лицу. Этот плотный, удушающий запах черничного дыма и чужого тела мгновенно забил лёгкие. Сашу обдало такой волной животного стыда и паники, что он замер, не в силах даже сбросить вещь с колен.

Пока Саша судорожно пытался вернуть себе контроль, сжимая пальцами мягкий флис на своих коленях, Лёша тяжело дышал, стоя посреди комнаты в одной домашней майке. В полумраке его фигура казалась угловатой, даже резкой, полностью лишённой прежней дружеской мягкости. На лбу, прямо над бровью, отчётливо побелел старый серебристый шрам — верный признак того, что Лёша злится по-настоящему.

— Забирай своё барахло, — процедил Лёша, скрестив руки на груди. — И не надо мне заливать про выгорание. Тебя те видосы из архивов так переклинили, да? Когда Илья те старые стримы включил, где мы мелкие ещё? Ты из-за этого теперь на говно походишь?

Саша сглотнул. Сердце колотилось где-то в районе ключиц, совершая безумные, рваные скачки. Ему казалось, что если Лёша сейчас сделает ещё один шаг, вся его выстроенная годами крепость рухнет, обнажая перед другом то уродливое и постыдное, что он так тщательно прятал под замками отрицания.

— При чём тут они... — глухо выдавил Саша, упрямо глядя мимо Лёшиного лица, в окно позади него. Там лежала бескрайняя ночь — холодная и абсолютно чужая.

Там, в Москве, осталась его правильная, одобряемая всеми жизнь. Кая, которая буквально сегодня скидывала ему мемчики и вещи для их будущей гостиной. Совместные планы, уютные ужины, предсказуемый и безопасный мир, который Саша возводил кирпичик за кирпичиком. Там всё было просто.

А здесь Лёша одним своим присутствием взламывал эту защиту. И самое невыносимое заключалось в том, что для Лёши всё это действительно было просто.

— Да при том! — Лёша зло взмахнул рукой. — Нам там по сколько лет то было, мы веселились как не в себя, дурака валяли на камеру. Все так делали! Это просто контент пятилетней давности, Саня. Мы давно выросли. У тебя Кая, у меня Аня, мы квартиры покупаем, жизни строим, а ты сидишь и дуешься на старые видосы, как девка обиженная. Тебе самому не смешно от этого детского сада?

«Проблема в том, что для тебя это рофл и контент», — подумал Саша, и от этой мысли внутри него с сухим треском окончательно рухнула последняя стена.

Ему вдруг стало физически тошно от осознания собственного положения. Пока он здесь медленно сходил с ума, высчитывая траектории движений по дому, чтобы случайно не соприкоснуться плечами, пока он задыхался от запаха чужого одеколона — Лёша действительно жил дальше. Для него в тех старых кадрах, где они лежали на одном диване, не было минного поля. Окончательное осознание этого ударило Сашу со всей силы. Лёша был честен перед собой и перед своей девушкой, а Саша погряз в глухом, извращённом отрицании, судорожно пытаясь удержать остатки контроля голыми руками.

— Да, ты прав, — Саша заставил себя поднять голову и выдавить ровную, отрепетированную улыбку. — Абсолютно прав, Лёх. Детский сад. Я же говорю — перегрелся под конец недели, наложилось одно на другое, вот меня и переклинило на какую-то ностальгическую херню. Устал от съёмок, загоняюсь по пустякам. Забей, всё нормально. Я сейчас в душ сгоняю, выпью нурофен и лягу спать. Завтра буду как огурчик.

Лёша пронзительно посмотрел на него, сощурив глаза. Эта фальшивая, наспех натянутая лёгкость Саши не обманула его, а только разозлила ещё сильнее. Лёша терпеть не мог, когда от него закрывались подобными масками, держа за дурака.

— Ну и катись ты со своим «нормально», — резко бросил Лёша, отворачиваясь к своей кровати.

В этот самый момент, когда тишина комнаты стала почти звенящей, её бесцеремонно разрезал жужжащий звук. На деревянной тумбочке, прямо рядом с брошенной электронной сигаретой, ярко вспыхнул экран Сашиного телефона. В полумраке этот свет показался ослепительным. На дисплее высветилось имя — Кая.

Звук вибрации о лакированное дерево был невыносимо громким. Саша замер на месте, так и не встав с кровати. Пальцы мертвой хваткой вцепились в скомканную серую толстовку на коленях. Звонок ворвался в комнату как жёсткое напоминание из реального мира, где его ждали, где от него требовали быть тем самым «правильным» Сашей. Его окатило такой волной липкого стыда перед Каей, что внутри всё сжалось в тугой узел.

Лёша резко повернулся на звук. Он посмотрел на вибрирующий телефон, потом на Сашу, который сидел неподвижно, уставившись в пространство стеклянными глазами и сжимая в руках одежду. В глазах Лёши вспыхнула новая волна искренней, глубокой злости. Его окончательно взбесило трусливое поведение друга, который не способен даже на простые действия.

— Да ответь ты ей! — прикрикнул Лёша, и в его голосе прорезалось откровенное презрение. — Чего ты сидишь и смотришь на него? В Москве ближе к вечеру уже, человек тебе звонит, а ты тут из себя загадочного строишь. Возьми трубку!

Саша дёрнулся, словно от удара. Он протянул руку и резким движением перевернул телефон экраном вниз, заглушая вибрацию.

— Я позже перезвоню, — глухо выдавил он, избегая смотреть Лёше в глаза. Горло снова свело спазмом. — Сейчас в душ схожу и наберу. Голова раскалывается.

Лёша смотрел на него секунды три. Его грудь тяжело вздымалась, а кулаки были сжаты так, что костяшки побелели. Вся эта ситуация — Сашино вечное враньё, какие-то идиотские прятки, маски, трусость перед собственной девушкой и стена между ними — вызвала у него непреодолимое отвращение.

— Знаешь что, Саня? Пошёл ты нахуй со своими секретами, — чётко, чуть ли не по слогам выговорил Лёша. В его голосе больше не было дружеской заботы — только чистая злость. — Меня достало это дерьмо. Ловить твои психозы в одной комнате я больше не собираюсь.

Он резко наклонился, одним движением сдёрнул со своей кровати подушку и подхватил под мышку тонкое хлопковое одеяло. Шагнул к тумбочке, грубо взял свою сигарету и направился к выходу.

— Лёх, ты куда? — Саша вскинул голову, его идеальный сценарий контроля окончательно превратился в ментальную катастрофу. — Парни же внизу.

— Да плевать мне на них, — отрезал Лёша, даже не обернувшись. Он рванул дверь на себя так, что она едва не ударилась о стену коридора. — В гостиной на диване посплю. Там по крайней мере воздух чище, и никто из себя дебила не корчит. Разбирайся со своей шизой сам.

Дверь захлопнулась с оглушительным стуком, обозначавшим финал.

***

Саша медленно сполз на матрас. Контроль, который он всё время по крупицам выцеживал из себя ради камер, общих завтраков и дурацких дублей у бассейна, кончился разом, оставив после себя лишь ватную пустоту. Он повалился набок прямо в одежде, которая теперь казалась ледяной от кондиционера. Поджав колени к груди, Саша уткнулся лицом в скомканную серую кофту, которую так и не выпустил из побелевших пальцев.

Ткань еще хранила живое, уходящее тепло Лёшиного тела. Этот плотный, въевшийся в нити запах — приторная черничная химия электронки, смешанная с холодным воздухом виллы и чисто лёшиным, до боли родным одеколоном — с новой, сокрушительной силой ударил по рецепторам. Это было слишком близко,  честно, настолько интимно и запретно, что у Саши перехватило дыхание, а в груди словно повернулся ржавый нож.

В темноте пустой без Лёшиского присутствия комнаты его наконец прорвало.

Слёзы, которые он с садистским упрямством давил в себе последние месяцы, загоняя их глубоко под кожу, выжигая бесконечными съёмками, шутками на камеру и дежурными созвонами, хлынули горячим, неуправляемым потоком. Его физически ломало, выворачивало наизнанку душу. Это было похоже на страшную судорогу, душившую его рваными, частыми всхлипами, от которых безвольно дрожали плечи и ходила ходуном грудная клетка. Он сильнее зарылся лицом в мягкую ткань толстовки, заглушая собственные звуки, кусая ткань и губы в кровь, лишь бы никто за тонкой стеной не услышал его позорную ментальную катастрофу.

Каждая капля, попадавшая на серый трикотаж, жгла кожу. Это были слёзы от невыносимого и абсолютного бессилия перед самим собой. От осознания того, что вся его правильная, взрослая жизнь оказалась просто картонным муляжом, разлетевшимся в щепки от одного взгляда и одного яростного хлопка двери. Ему было до тошноты стыдно перед Каей, чьё имя всё еще тускло мерцало на перевернутом экране телефона. Было стыдно за свою трусость, за постоянное враньё, за то, что он превратил их общую с Лёшей историю в минное поле.

Внезапно этот удушающий стыд перерос в острую физическую реакцию. Желудок Саши судорожно сжался, к горлу мгновенно подкатила горячая волна тошноты. Он вскочил с кровати так резко, что в глазах на мгновение потемнело, отшвырнул в сторону кофту и, едва не задев тумбочку, бросился в ванную комнату.

Упав на колени перед унитазом, он судорожно ухватился пальцами за его края. Сашу вывернуло. Горло сдавило спазмом, грудная клетка болезненно сжалась, но изнутри ничего толком не выходило. Он уже некоторое время почти ничего не ел — еда просто не лезла в него из-за постоянного, выматывающего стресса, и теперь желудок лишь тщетно и мучительно сокращался, изрыгая редкую, но обжигающую желчь. Новый приступ спазма заставил его согнуться пополам. Он хрипел, ловил ртом холодный воздух ванной, а по щекам, смешиваясь со слезами, катился крупный пот. Физическая боль на мгновение заглушила ментальный хаос, но ощущение собственной уязвимости и позора от этого стало только острее.

Саша бессильно опустил голову на сложенные на ободке руки, тяжело и прерывисто дыша. Кондиционер в ванной работал на полную мощность, и ледяной воздух остужал его влажную шею. Ему казалось, что вместе с этими изнуряющими судорогами из него выходит вся та ложь, которой он пичкал себя и окружающих последнее время. Остановиться он уже не мог. Весь накопленный ужас, дикий страх быть отвергнутым, паника от того, что он своими руками только что заставил Лёшу искренне себя возненавидеть — всё это сейчас продолжало выходить наружу через рваные всхлипы и пустые позывы. Слёзы капали на кафельный пол, а Саша лишь сильнее сжимал пальцы, задыхаясь в темноте, как в петле. Внутри осталась только одна неоспоримая и уничтожающая его мысль: он потерял Лёшу именно тогда, когда тот был к нему ближе всего.

***

Прошло ещё около получаса, прежде чем Саше удалось заставить себя подняться с ледяного кафеля ванной. Движения давались с огромным трудом, словно его тело состояло из битого стекла. Горло невыносимо саднило после пустых попыток организма избавиться от всего содержимого желудка, а тупая пульсация в висках отзывалась на каждый вздох. Колени всё ещё крупно дрожали.

Саша подошёл к раковине. Он открыл кран, и холодная вода хлынула с шипящим звуком. Он тщательно прополоскал рот, избавляясь от горького, кислого привкуса желчи, а затем набрал полную пригоршню и погрузил в неё лицо. Ледяные капли немного остудили горящую и опухшую кожу.

В сероватом освещении встроенной подсветки его собственное отражение выглядело пугающе: бледная кожа, тёмные круги, залегшие у переносицы, и покрасневшие, воспалённые белки глаз с лопнувшими от сильного напряжения капиллярами. Это был не Парадеевич. Это был человек, которого лишили последней иллюзии безопасности, которого буквально вывернуло наизнанку от собственного вранья.

В памяти всплыл сегодняшний день, а точнее полдень у бассейна. Илья, прыгающий вокруг них с камерой, требующий «больше энергии, парни, давайте». Лёша, который тогда ещё улыбался — искренне, открыто, подставляя лицо солнцу. В какой-то момент, слушая что-то от операторов, Илья попросил их встать ближе. Лёша шагнул вправо, его плечо прижалось к Сашиному, а тяжёлая ладонь в привычном чисто дружеском жесте собственничества и поддержки легла Саше на затылок.

И тогда Саша сломался. Внутри него словно сработал аварийный клапан — он резко, почти испуганно отпрянул, сбрасывая чужую руку, буркнув что-то про «жарко, отвали». Лёша в тот момент ничего не сказал. Он просто удивлённо приподнял брови и отошёл на шаг, но в глубине его глаз уже тогда зажглось то самое непонимающее раздражение, которое через несколько часов превратилось в чистую ярость.

***

Саша выпрямился, вытирая лицо жёстким полотенцем. Металлическое кольцо, на котором оно висело, тихо звякнуло о кафель.

«Ты от меня по дому шныряешь, как крыса какая-то...»

Лёша был прав — Саша действительно шнырял. Он превратил их общую поездку и долгожданный проект в бесконечные прятки от самого себя. Ему казалось, что если он сохранит дистанцию в два метра, не будет брать чужие вещи и перестанет смеяться над Лёшиными шутками так же громко, как раньше, то всё пройдёт. Тайное останется тайным, границы не будут нарушены, а его московский карточный домик устоит.

Какая трусливая и жалкая глупость.

Он вернулся в спальню. Комната без Лёши казалась огромной и совершенно чужой. Кофта, которую он отшвырнул в приступе тошноты, валялась на полу возле кровати. Саша медленно подошёл, поднял её, аккуратно расправил рукава и бережно сложил. Ему хотелось спрятать её в чемодан, закрыть на молнию, чтобы этот запах больше не травил его, но руки не поднимались. Он просто оставил её на краю тумбочки, прямо рядом со своим телефоном.

Смартфон снова завибрировал. На этот раз это был не звонок, а сообщение. Саша перевернул корпус. На экране высветилось уведомление от Каи:

«Сашенька, ты там как? У вас уже ночь, наверное. Я определилась с тканью для штор, скинула уже. Посмотри, пожалуйста, когда освободишься. Люблю тебя».

Вид знакомого имени на экране заставил желудок снова болезненно сжаться, напоминая о недавней тошноте. Каждое слово кололо глаза сильнее, чем соль от слёз. Саша смотрел на буквы, и они казались ему символами из какого-то другого, полностью забытого языка. Всё в нём было правильно написано, все это было тем, к чему он стремился и о чём мечтал, строя свою жизнь, но прямо сейчас эта правильность его душила. Он чувствовал себя преступником, который сидит в камере и получает письма от людей, верящих в его невиновность.

Саша набрал короткий ответ, стараясь, чтобы пальцы не дрожали:

«Да, живой. Стримы затянулись, только в комнату зашёл. Сил нет вообще, башка раскалывается. Посмотрю утром, ладно? Тоже люблю».

Отправив сообщение, Саша заблокировал экран и швырнул телефон на кровать. Слово «люблю», написанное на автомате, оставило на языке горький привкус. Он не врал, ведь действительно дорожил Каей и тем миром, который они создали. Но этот мир больше не защищал его от внутреннего хаоса. Оказалось, что можно иметь идеальную крепость, но полностью сломаться от того, что твой лучший друг уходит спать на диван в другую комнату.

***

Спать было невозможно. Саша лёг на кровать, вытянулся струной, уставившись в потолок, но сон не шёл. Каждое глубокое дыхание отзывалось саднящей сухостью в горле — напоминанием о недавнем приступе рвоты. Стоило ему закрыть глаза, как темнота под веками начинала крутить обрывки старых видеозаписей.

Вот они несколько лет назад. Старая московская квартира, залитая дешёвым светом кольцевой лампы. На Лёше какая-то нелепая футболка с дурацким принтом, у Саши ещё старая стрижка. Они сидят на одном диване, втиснувшись в кадр так плотно, что между ними нет и сантиметра свободного пространства. Лёша что-то орёт в микрофон, размахивая руками, а Саша перебивает его, заваливаясь на его плечо от хохота. В тех движениях не было контроля или страха, не было и неловкости, которая теперь заставляла Сашу просчитывать всё на несколько шагов вперёд. Они просто были вместе, строили сквад, смеялись, жили моментом и дышали одним воздухом на двоих.

Когда Лёша видел эти кадры, то он начинал заливисто смеяться, комментируя каждую глупую фразу: «Бля, Саня, смотри, какие мы тут мелкие! У тебя тут вообще лицо как у школьника!»

А Саша в этот момент чувствовал, как у него под ногами появляется бездна. Потому что каждый раз, глядя на экран, он с ужасающей ясностью осознавал, что не перерос это. То, что для Лёши было просто «контентом пятилетней давности» — для Саши по сей день было чем-то большим. Тем единственным периодом в жизни, когда ему не нужно было притворяться и строить из себя кого-то другого. Он запер эти чувства глубоко внутри, заколотил их досками, никому не раскрывая, но старые видеозаписи срывали замки одним щелчком мыши.

Саша перевернулся на бок, лицом к стене. Стыд за собственную слабость жёг изнутри. Ему казалось, что вся его нынешняя жизнь — это один большой, затянувшийся дубль, который никак не удаётся снять чисто. Он обманывал Каю, парней, миллионы подписчиков, которые видели в нём весёлого, уверенного в себе Парадеевича. Но хуже всего было то, что он обманывал Лёшу — человека, который заслуживал этого меньше всего.

Внизу послышался какой-то шорох. Саша резко приподнялся на локте, прислушиваясь. Звук был чётким — стук стеклянной двери, ведущей из гостиной на задний двор к бассейну. По-видимому, Лёша не спал, он вышел на улицу.

Мысль о том, что сейчас Лёша там наедине с собой варится в собственной злости и обиде, возникшей из-за Сашиного идиотского поведения, оказалась невыносимой. Сашу словно толкнуло что-то изнутри. Он не думал о том, что скажет и как это будет выглядеть. Им руководил страх потерять Лёшу окончательно, оставить конфликт неразрешённым до утра, когда вокруг снова появятся камеры и другие ребята.

Он поднялся с кровати, быстро натянул свои кроссовки прямо на босые ноги и, не включая свет, тихо приоткрыл дверь спальни.

Коридор встретил его той же прохладой. Саша шёл медленно, стараясь не наступать на те участки деревянного пола, которые могли скрипнуть. Лестница на первый этаж казалась бесконечной. Каждый шаг отзывался в ушах глухим стуком сердца.

Спустившись в гостиную, он увидел брошенное на диване одеяло. Подушка лежала в углу, но самого Лёши здесь не было. Стеклянная раздвижная дверь на задний двор была немного приоткрыта. Сквозь эту щель в дом проникал запах океана и едва заметный, уже знакомый аромат черничной электронки.

Саша подошёл к двери, аккуратно отодвинул створку и вышел на деревянный настил террасы. Бассейн с подсветкой казался огромным прямоугольником жидкого бирюзового стекла. Вода в нём была неподвижна, в ней отражались редкие звёзды и полная луна.

Лёша сидел на самом краю, опустив ноги в воду. На нём была только чёрная домашняя футболка и шорты. Он сидел спиной к дому, слегка ссутулившись, и смотрел куда-то в сторону океана. В его правой руке тускло светился пластиковый корпус электронной сигареты. Каждые полминуты он делал затяжку, и облако густого пара тут же уносилось ветром в сторону воды, растворяясь в темноте. Саша замер у двери, его дыхание перехватило. Без своей привычной энергии, блогерского пафоса и шуток Лёша выглядел удивительно одиноким и уязвимым.

Саша сделал первый шаг, подошва кроссовка тихо зашуршала по дереву. Лёша не обернулся, но по тому, как чуть напряглись его плечи, Саша понял — тот услышал его приближение.

***

Саша подошёл ближе и остановился в двух шагах от Лёши. Расстояние между ними снова сократилось до того самого опасного предела, которого Саша так панически избегал последние дни. Теперь он мог видеть мелкие капли воды на Лёшиных щиколотках, мог различать тяжёлое дыхание друга.

— Лёх, — тихо позвал Саша. Голос прозвучал хрипло, сорванно после недавних слёз и тошноты.

Лёша не ответил. Он сделал ещё одну медленную затяжку, выпустил дым над водой и только потом, не оборачиваясь, произнёс:

— Чего тебе, Сань? Иди спать. В семь утра подъём.

В его тоне уже не было той ярости, что бушевала в спальне. Осталась только усталость, и она пугала Сашу сильнее, чем любой крик. Кричащий Лёша — это привычно, означает, что ему не плевать, а вот уставший и безразличный Лёша — это был конец.

Саша постоял ещё секунду, а затем медленно присел рядом. Он не стал опускать ноги в воду, просто повернулся лицом к другу, поджав одну ногу под себя. Между их плечами оставалось не больше десяти сантиметров воздуха, который в моменте казался ужасно плотным.

— Прости меня, — тихо сказал Саша, утыкаясь взглядом в свои колени. — Я вёл себя как придурок.

Лёша коротко хмыкнул, но в этом звуке не было веселья. Он крутил в пальцах электронку, глядя на то, как бирюзовая подсветка бассейна дрожит на поверхности воды.

— Как придурок — это мягко сказано, Саня, — отозвался Лёша. Он наконец повернул голову и посмотрел на него. В полумраке его глаза казались тёмными, почти чёрными провалами, но Саша выдержал этот взгляд. — Ты из меня идиота сделал. Я всю неделю ходил и думал, где я тебе дорогу перешёл. Что я такого сделал или сказал, что мой лучший друг от меня как от прокажённого шарахается. Ты хоть понимаешь, как это со стороны выглядит?

Саша сглотнул. В горле стоял ком, который мешал говорить.

— Понимаю, вот и пришёл.

— Да нихера ты не понимаешь! — Лёша резко повысил голос, и в нём снова прорезались те самые обиженные нотки. Он отвернулся к воде, нервно постукивая пластиком по колену. — Мы с тобой сквад создавали с нуля. Через такое дерьмо вместе прошли, вспомнить страшно. Я думал, мы друг про друга всё знаем, а тут ты заходишь в комнату, и у тебя на лице написано: «Господи, только бы он ко мне не прикасался». Мне блядь противно стало, Саня. Реально противно. Если тебе душно со мной, если я тебе надоел со своими приколами — ты скажи прямо. Зачем эти прятки устраивать? Зачем Кае врать, телефон сбрасывать? Она-то в чём виновата?

Слова Лёши из раза в раз попадали точно в цель. Обычные ложные ответы больше не работали — защищаться было нечем.

— Кая ни при чём, — глухо выговорил Саша. Он почувствовал, как к глазам снова подступают горячие слёзы, но на этот раз заставил себя не отворачиваться, лишь упорно пытался подавить их, дабы не показывать свою уязвимость. — И ты ни при чём, Лёх, ты вообще ничего плохого не сделал. Проблема во мне.

Лёша повернулся к нему полностью, подтянув ноги из воды и сев по-турецки. Он внимательно вглядывался в Сашино лицо, подмечая и покрасневшие глаза, и сорванный голос, и ту мелкую дрожь, которая всё ещё била его тело.

— Ну и в чём тогда проблема, Сань? — уже мягче, с каким-то щемящим недоумением спросил Лёша. — Расскажи. Мы в одной лодке сидим. Если у тебя какие-то загоны начались, если депрессия или выгорание — почему ты от меня закрываешься? Я же помочь хочу, дебил ты штурмовой. А ты мне толстовку назад швыряешь. Ну, точнее, я её тебе швырнул, но ты понял.

Саша посмотрел на Лёшу, который понятия не имел, какой ад он устраивает Саше одним своим существованием. Лёша сидел так близко, что Саша мог чувствовать тепло, исходящее от его кожи. И в этот момент Саше вдруг стало до безумия очевидно: он больше не может врать. Эта ложь выжгла его дотла, она разрушила всё то хорошее, что между ними было, и продолжала разрушать прямо сейчас.

Ему нужно было сказать правду, но не ту, которая разрушит Лёшин мир, а ту, которая объяснит его собственное поведение, не переходя опасную черту.

— Меня перекрыло от тех старых видосов, Лёх, — тихо, почти шёпотом признался Саша, заставляя себя смотреть другу прямо в глаза. — Ты прав. Сначала Илья их включил, потом ещё в соцсетях начали попадаться, и меня как обухом по голове ударило.

Лёша нахмурился, в его взгляде появилось искреннее недоумение, и на секунду промелькнуло что-то ещё, что Саша не смог понять.

— Почему, Сань?

— Для тебя это просто прошлое, — Саша горько улыбнулся, и эта улыбка была самой честной за всю последнюю неделю. — А я посмотрел на нас тогда и понял, какими мы были настоящими. Как нам было плевать на всё. А сейчас у нас контракты, съёмки, графики, видео эти грёбаные. Мы каждую секунду под камерами, разучились просто быть друзьями, Лёх, понимаешь?. Всё превратилось в контент, и когда ты ко мне подходишь, когда обнимаешь в кадре — я не понимаю, это ты для просмотров делаешь или потому что мы ещё те самые настоящие Саня и Лёха. Меня это доконало. Я запутался, начал загоняться, вот и стал шарахаться. Мне показалось, что если я отдалюсь, мне будет проще это вывезти.

Это была полуправда. Та самая ювелирная ложь, которая состояла из настоящих чувств, но скрывала главную и опасную суть. Саша выдал свои глубокие, извращённые внутренние метания за банальный кризис дружбы и усталость от медийности. Это были идеальные ложные показания — чувственные, подробные и абсолютно безопасные для Лёшиного восприятия.

Лёша слушал его не мигая. По мере того как Саша говорил, выражение его лица менялось — злая маска окончательно сползла, уступая место ошеломлённому осознанию и пониманию. Он медленно опустил голову, глядя на свои костяшки, и долго молчал. Тишина вокруг них нарушалась только мерным всплеском воды в бассейне.

Наконец, Лёша тяжело вздохнул. Он протянул руку, ухватил Сашу за затылок — точно так же, как днём у бассейна, но на этот раз его пальцы нежно сжались на Сашиной шее, без всякой работы на камеру.

— Ну ты и дурак, Парадеев, — тихо, с какой-то родной, тёплой хрипотой сказал Лёша. Он чуть притянул Сашу к себе, заставляя его уткнуться лбом в своё плечо. — Какой нахрен контент? Ты совсем там рассудком повредился на этих цифрах и охватах? Если я тебя обнимаю — это потому, что ты мой друг, блядь, самый близкий. И мне плевать, включена камера или выключена. Я тебя вытащить пытался, а ты себе в башке какую-то драму накрутил.

Саша замер, уткнувшись лицом в мягкую ткань чужой чёрной футболки. Запах одеколона и черничного пара снова заполнил всё его существо, но теперь, под защитой этой полуправды, он больше не вызывал паники. Ему было невыносимо тепло и спокойно. Он медленно поднял руки и коротко, всего на пару секунд, крепко сжал Лёшину спину в ответ, позволяя себе эту крошечную, украденную у судьбы секунду настоящей близости.

***

Они просидели у бассейна ещё около часа. Лёша больше не злился — вернулся к своему привычному состоянию уставшего, но заботливого друга. Он курил свою электронку, делился планами на финальный съёмочный день и в красках расписывал, как они завтра «разнесут» Илью, если тот посмеет поднять их раньше семи утра, даже в ответ признался, что сам скучает очень по старым временам. Саша сидел рядом, слушал его ровный голос и чувствовал, как навязчивые мысли в его собственной голове постепенно затихают, сменяясь сонной покорностью.

Стена была восстановлена, его чётко выверенная ложь сработала безупречно. Лёша ушёл от злости, но вернулся к пониманию, приняв Сашину версию за чистую монету. Их дружба была спасена, проект будет доснят, а в Москве Сашу по-прежнему ждала Кая и безопасное будущее. Всё вернулось на свои места.

Но когда Лёша наконец поднялся, потянулся до хруста в суставах и сказал: «Ладно, пошли наверх, страдалец, а то реально не выспимся», Саша посмотрел ему вслед и понял самое страшное: он научился идеально врать Лёше, научился защищать свой секрет так виртуозно, что никто и никогда не догадается о том уродливом, запретном чувстве, которое жило у него под кожей.

Но эта победа была поражением. Теперь, каждый раз, когда Лёша будет обнимать его, каждый раз, когда они будут шутить на стримах или пить утренний кофе, Саша будет помнить: эта близость существует только потому, что он построил между ними идеальную, непробиваемую стену изо лжи.

По пути в спальню Лёша забрал из гостиной одеяло и подушку, позже бросил их на свою кровать и с тихим вздохом повалился на матрас.

— Худак свой забери с тумбочки, а то опять загоняться начнёшь, — сонно пробормотал он, уже отворачиваясь к стене.

Саша ничего не ответил. Он подошёл к своей кровати, взял сложенную серую толстовку и аккуратно положил её на подушку рядом с собой. Лёг, укрылся до самого подбородка и закрыл глаза.

За окном виллы небо начало медленно светлеть, окрашиваясь в блеклые, синевато-серые тона рассвета. Саша лежал в полутьме комнаты, слушая спокойное дыхание спящего Лёши. Мысли стихли, осталась только выжженная пустота человека, который только что спас свой мир, окончательно заперев самого себя в одиночной камере до конца жизни.