Пролог
Элис
Холод.
Первое, что я почувствовала, — это холод. Он проник под кожу, добрался до костей, а потом и до самого сердца, сжимая его ледяными пальцами. Пол под моей щекой был твердым и влажным, и я смутно осознавала, что нахожусь не в своей кровати. Не в своей комнате. Не в своем мире.
Голова раскалывалась так, будто внутри нее поселился маленький, но очень злой человек с молотком. Каждый удар отдавался в висках глухим, тошнотворным гулом. Я попыталась открыть глаза, но веки казались свинцовыми, склеенными какой-то липкой дрянью.
Элис. Вставай. Ты не можешь здесь оставаться.
Второе, что я почувствовала, был запах. Металлический, терпкий, слишком знакомый, чтобы я могла его с чем-то перепутать. Кровь. Много крови. Она стояла в ноздрях, оседала на языке, мешая дышать. Я закашлялась, и в тот же момент поняла третье — самое страшное.
Мои руки были в крови.
Я медленно, с нечеловеческим усилием приподняла голову. Перед глазами все плыло, но картинка постепенно складывалась, как кусочки разбитого зеркала. Я лежала на полу. В своей гостиной. Свет от уличного фонаря пробивался сквозь неплотно задернутые шторы, выхватывая из темноты знакомые очертания дивана, стеллажа с книгами, пустой кофейной кружки на столике.
Моего дома.
Я была у себя дома.
Но кровь... чья это кровь?
Я перевела взгляд вниз. Белая шелковая блузка — та самая, что я купила на прошлой неделе, чтобы произвести впечатление на редактора — теперь была темно-бордовой, почти черной. Она прилипла к телу, тяжелая и липкая. На ладонях красовались бурые разводы, под ногтями засохли темные сгустки. Я поднесла руки к лицу, и меня вырвало. Прямо на ковер. Рядом с пятном крови, которое уже впиталось в ворс.
Господи. Что я наделала?
Я попыталась встать, но ноги не слушались. Они были ватными, словно я пробежала марафон, хотя последнее, что помнила... что я помнила?
Ничего.
Ни-че-го.
Я зажмурилась, надеясь, что в голове вспыхнет хоть одно воспоминание. Вчерашний вечер. Ужин. Я встречалась с Марком в ресторане на набережной, мы смеялись, заказывали вино, он держал меня за руку... все было хорошо. Я помню его улыбку. Помню, как он сказал, что я слишком много работаю и мне нужно отдохнуть.
Потом — пустота.
Черная дыра, провал, будто кто-то вырезал кусок моей жизни скальпелем.
— Нет, — прошептала я, и мой голос прозвучал чужо, хрипло, как у старой ведьмы. — Нет, нет, нет...
Я встала, шатаясь, ухватилась за край стола, чуть не опрокинув лампу. Ноги скользили в луже, которая, как мне теперь казалось, растекалась все шире и шире. Я не знала, моя это кровь или чужая. Я не чувствовала боли. Только холод. Только этот проклятый холод внутри.
Телевизор.
Он был включен. На беззвучном режиме. Я заметила его только сейчас — мерцающий экран в углу гостиной отражал сцену полицейского оцепления. Мелькали синие и красные маячки, сновали люди в форме, оградительная лента трепыхалась на ветру.
Я узнала это место.
Парк аттракционов. Старый, давно заброшенный парк в трех кварталах от моего дома. Там, где местные подростки пили дешевое пиво и рисовали граффити на стенах ржавеющих каруселей.
Бегущая строка новостного канала выводила буквы, и я читала их, не веря своим глазам:
«Третье убийство за неделю в Тихих Водах. Тело обнаружено в парке аттракционов. Подробности позже...»
Я уставилась на свои руки.
Потом на экран.
Потом снова на руки.
И на губах у меня невольно застыла идиотская, судорожная улыбка. Потому что я вдруг поняла одну простую вещь, которая сводила с ума:
Я была там. Я была в этом парке. Но я ничего не помню.
Телефон завибрировал на столе. Одно короткое уведомление. Я дрожащими пальцами взяла его, ожидая увидеть сообщение от Марка, от коллег, от кого угодно. Но экран горел холодным белым светом, и я прочитала одно единственное слово от неизвестного номера:
«У тебя всего 24 часа, Элис. Или я расскажу им всё».
Я выронила телефон. Он глухо стукнулся о ковер и упал прямо в лужу крови.
Сердце колотилось так быстро, что, казалось, вот-вот выскочит из груди. Я прижала ладонь к губам, пытаясь не закричать.
В голове пульсировала единственная мысль, четкая, как лезвие ножа:
Единственный человек, который сможет мне помочь — это тот, кто меня ненавидит.
Я посмотрела на часы. 4 утра.
Итан Уиллоуби.
Детектив из семьи основателей города. Мужчина, репутацию которого я едва не уничтожила два года назад, когда лезла, куда не просили, и вытащила на свет дело его клиента.
Он не просто будет зол.
Он будет в ярости.
И он, скорее всего, откажет.
Но если за этой кровью стоит нечто большее... если кто-то действительно подставляет меня... у меня просто нет выбора.
Я сделала глубокий вдох, схватила ключи и, не переодеваясь, накинула пальто прямо поверх окровавленной блузки.
За окном начинался рассвет. Тихий американский городок медленно просыпался, не подозревая, что его главная журналистка только что стала главной подозреваемой.
Я вышла в ночь, оставляя за спиной лужи крови, разбитые чашки и единственное, что всегда было моим — одиночество.
В кармане пальто лежала визитка Итана с номером, который он когда-то дал мне со словами: «Если будешь умолять на коленях — возможно, я отвечу».
Настало время для коленей.
Итан
Он стоял у окна своего кабинета, когда на пустынной утренней улице раздался звук мотора.
Итан Уиллоуби не спал уже вторую ночь. Ему не нужно было смотреть в окно, чтобы узнать, кто это. Он чувствовал ее приближение за милю. Запах духов, смешанный с утренним туманом. Ее нервную энергетику, которая выжигала все вокруг.
— Черт, — выдохнул он, проводя рукой по лицу. — Только не сегодня.
В его глазах — правом, янтарном, и левом, изумрудном — отражался свет уличных фонарей. Гетерохромия, проклятие его семьи, напоминание о том, что он никогда не был «нормальным».
Он уже знал. Он всегда знал все раньше всех.
В его нагрудном кармане лежал рапорт из участка. Третье убийство. И на месте преступления нашли прядь светлых волос.
Он ждал ее звонка. Или визита.
И вот она здесь.
Он увидел, как она вышла из машины — бледная, растрепанная, в пальто, накинутом поверх того, что, судя по всему, когда-то было белой блузкой. Она шаталась. Она была вся в крови. Она была прекрасна в своем отчаянии так же, как была невыносима в своей гордыне.
Итан усмехнулся.
— Ну что ж, Элис Рид, — тихо сказал он в пустоту кабинета. — Похоже, ты наконец-то залезла не в ту дыру.
Он взял со стола свою старую, потертую кожаную куртку и направился к двери.
Внизу, у входа в участок, она стояла, дрожа от холода (или от страха), сжимая кулаки так, что костяшки побелели.
Она еще не знала главного.
Она еще не знала, что он уже нашел доказательства ее причастности. Что он знает про прядь волос. Что он знает про камеры, которые зафиксировали ее силуэт у парка.
Он ненавидел себя за то, что, несмотря на все это, его сердце пропустило удар, когда он увидел ее.
— Ты пришла, — сказал он, остановившись в двух шагах. Голос был холоднее утреннего мороза. — Я думал, у тебя хватит ума держаться подальше.
Она подняла голову. Ее зеленые глаза встретились с его разноцветным взглядом. Они горели. Даже сейчас, вся в крови, сломленная и перепуганная — она горела.
— Итан, — произнесла она, и это имя сорвалось с ее губ, как молитва. — Я ничего не помню. Совсем ничего. Помоги мне.
Он мог оттолкнуть ее. Мог развернуться и уйти. Мог сказать ей все те слова, что она заслужила.
Вместо этого он протянул руку и сжал ее запястье, разглядывая засохшую кровь под ногтями.
— Если ты врешь, — сказал он тихо, почти ласково, — я лично прослежу, чтобы ты села.
Она не отвела взгляда.
— Я никогда не врала тебе, Итан. Я только мешала тебе жить. Это разные вещи.
Он усмехнулся впервые за последние два года.
— Ладно, Рид. Заходи. Только предупреждаю: тебе не понравится то, что я найду.
И он пропустил ее внутрь, зная, что с этого момента их жизнь уже никогда не будет прежней.
Комментарии