Необратимое

«Когда теряешь всё, остаётся только один выбор - идти дальше. Или уйти совсем».

* * *

Я сидела на полу в своей квартире, глядя на город за окном. Та же картина: разрушенные дома, палатки с дырками. Я прижала ноги к груди и пыталась прислушаться к обстановке за пределами спальни. Идут ли за мной?

Меня не то что трясло - я задыхалась от страха. Пелена слёз застилала глаза, и я прикрыла веки. Одинокая слеза скатилась по щеке.

За дверью тишина. Ни звука. Ничего.

Это давило на уши. Я всё-таки пришла в себя и легла на кровать, даже не переодевшись - в белом халате. Закрыла глаза и сразу уснула.

Оглушительный стук в дверь. Три раза. Потом её открыли другим ключом.

Я всё ещё надеялась, что это Минхо, а не охранники, но конечно же, это были они.

Двое охранников схватили меня за руки, пока я не успела ничего сказать. Я не сопротивлялась - это не имело смысла.

- Приказ профессора Дженсона, - сказал один, даже не глядя на меня. - В карантинный блок. На тридцать суток.

Всё внутри меня перевернулось. Это конец. Всё кончено.

Меня вытащили в коридор. Голова была пустой, ноги двигались сами. Я даже не пыталась вырваться. Всё было как в тумане. Мне было больно, страшно, меня тошнило от понимания, что я беззащитна как никогда.

Я упала на колени, и меня вырвало прямо на бетонный пол. Затрясло с ещё большей силой. Меня грубо подняли за подмышки и потащили в карантинный блок.

Когда мы проходили мимо знакомого помещения, я резко подняла голову и начала оглядываться. Мы прошли мимо главного кабинета и лаборатории - я испугалась, что сейчас что-то будут делать со мной, - а потом я увидела его на медицинском столе.

Те же металлические крепления на исхудевших запястьях и лодыжках. Те же синяки под темно-карими глазами, только теперь они стали ещё темнее. Губы потрескались в кровь. Одна скула распухла, под левым глазом - огромный фиолетовый синяк, почти полностью закрывающий веко.

Кто-то сильно ударил его по лицу. Не один раз.

Мне стало в разы больнее. Я не могла дышать, осознавая, что всё это происходит с ним из-за меня. Мне хотелось обнять его, сбежать на другой конец света, но другая половина меня говорила, что я не достойна даже смотреть в его сторону. Что я предатель. Мерзкая подстилка ПОРОКа.

Его дочь.

Минхо был в сознании. Его грудь тяжело вздымалась, он дышал ртом - как загнанный зверь.

Я замерла. Один из охранников с силой дёрнул меня за руку, пытаясь увести дальше, но я упёрлась. Прижалась лбом к стеклу, чувствуя, как холод проникает в кожу.

Я ничего не понимала и не сразу услышала голос, который выкрикивал моё имя.

- Блэр, - прохрипел Минхо. - БЛЭР!

Голос сорвался в кашель. Казалось, он не дышит, а выплёвывает каждое слово вместе с остатками сил.

Он дёрнулся к стеклу, натягивая цепи. Металл впился в запястья, и я увидела, как по рукам потекла свежая кровь.

Я не знала, делает он это от ненависти или от порыва подойти ко мне. А потом пришла мысль: он мог подумать, что я сдала его ПОРОКу.

Он смотрел на меня с такой яростью и одновременно с такой болью, что у меня внутри всё оборвалось.

Мне было страшно от неизвестности. Охранник снова дёрнул меня за руку - на этот раз сильнее.

- Ведите, - сказала я, не узнавая свой голос. Он был чужим. Пустым. - Я готова.

Меня потащили дальше. Я оглянулась в последний раз. Минхо всё ещё смотрел на меня. Его губы шевелились в безмолвном «Прости». Я покачала головой - в знак того, что виновата сама.

* * *

Я не знаю, сколько прошло до того момента, как я потеряла счёт дням. Меня привели в комнату. Там стоял одинокий белый тонкий матрас, ведро для помоев и висело зеркало. И больше НИЧЕГО.

На противоположной стороне было маленькое длинное горизонтальное окно. Тонкая полоска света упала мне на лицо.

Первое время я кричала. Но приходили санитары и ставили уколы успокоительного.

Еду почти не приносили - раз в несколько дней бульон и кусочек хлеба размером со спичечный коробок. Раз в сутки - стакан воды.

Это было мучительное время. С каждым днём я сдавалась всё больше. Кричать больше не было сил. Да и смысла: никто не слушал, никто не собирался меня выпускать.

Я лежала на матрасе и смотрела в потолок, считая трещины. Их было семь. Потом я заметила ещё две - девять. Через вечность - ещё одну. Десять.

Голод - странное чувство. Сначала он острый, режущий. Желудок сворачивается в узел, мышцы ноют, в голове шумит. А потом он уходит, превращаясь в тупую слабость. В пустоту, которая заполняет тело и мысли. Ты перестаёшь хотеть есть. Ты просто перестаёшь хотеть.

Я смотрела на свои руки и видела, как они худеют. Кожа обтягивала кости, вены проступали синими нитями под бледной кожей. Я подносила ладонь к лицу, и мне казалось, что я вижу насквозь.

Иногда по ночам я просыпалась от холода. Матрас не грел. Простыня - тонкая, как паутина - не спасала. Я сворачивалась калачиком, обхватывала себя руками и дрожала так сильно, что зубы стучали.

В эти моменты я думала о нём.

О Минхо.

Я представляла его лицо, его глаза. То, как он смотрел на меня в последний раз. Как крикнул моё имя, когда меня уводили. Как пообещал вернуться.

Я не знала, жив ли он. Может, его убили в тот же день. Может, он умер от ран. Может, ему так же плохо, как и мне.

Я не знала. И это было хуже всего.

Я лежала в тишине и слушала, как бьётся моё сердце. Стук. Стук. Стук. Единственное доказательство того, что я всё ещё жива.

Я смотрела в зеркало - моё отражение заставляло меня морщиться. Тёмные грязные длинные волосы падали на острые плечи. Большие круглые глаза орехового цвета были словно стеклянные. Губы дрожали от холода.

Я собрала всю решительность в кулак и встала. С третьего раза мне удалось разбить зеркало. Осколки один за другим с громким звоном рассыпались по полу. Я взяла самый острый, самый крупный и сжала в руке. Капли крови скатились по предплечью и с глухим звуком упали на плитку.

Я смотрела на них - на эту красную жидкость, которая была во мне, которая текла по моим венам, и думала: «Если я перережу их, это прекратится».

Боль, голод, холод, страх за него, бесконечное ожидание, разъедающее изнутри - всё это прекратится.

Я приставила осколок к запястью. Он обжёг кожу, как лёд. Острый край коснулся голубой вены, пульсирующей под бледной кожей.

Я зажмурилась и сделала глубокий вдох.

«Прости, Минхо».

Я начала давить.

Рука дрожала, слёзы текли по лицу, но я давила. Я хотела, чтобы это закончилось. Я хотела, чтобы боль ушла. Я уже чувствовала, как стекло врезается в кожу, как по запястью становится тепло от крови. Ещё немного. Ещё одно движение.

Но в тот момент, когда я собралась с силами, чтобы довершить начатое, дверь открылась. Я услышала быстрые шаги двоих людей. Наверное, где-то стояли камеры.

Я не подняла головы. Я просто зажмурилась сильнее и нажала. Но чьи-то пальцы перехватили мою руку. Осколок выпал из ослабевшей ладони и с глухим звоном ударился о плитку.

Я открыла глаза. Санитары стояли надо мной. Их лица были бесстрастными, как у манекенов. Один держал моё запястье, зажимая рану, второй доставал шприц из кармана.

Я не кричала и не вырывалась. Я просто смотрела на них - и чувствовала, как внутри всё обрывается.

- Нет, - прошептала я. Голос был тихим, почти неслышным. - Пожалуйста, нет...

Но они не слушали.

- Пожалуйста... просто дайте мне умереть.

Один из них закатал мне рукав. Я видела, как он протирает кожу спиртом - холодный, резкий запах ударил в нос, - и знала, что будет дальше.

- Не надо, - прошептала я. Слёзы текли по лицу, но я даже не пыталась их вытереть. - Я не хочу... я больше не могу...

Игла вошла в вену. Я почувствовала, как жидкость разливается по телу - тягучая, тёплая, обволакивающая.

Я хотела бороться. Хотела закричать. Хотела ударить их, вырваться, добежать до осколка и довершить начатое.

Но тело не слушалось. Веки тяжелели, руки немели, дыхание становилось медленнее.

Последнее, что я помнила, - как санитар поднял осколок с пола и положил на стол. Как сказал другому:

- Переводим в лазарет. Нужно зашить рану.

А потом - темнота.

И больше ничего.

Конец четвёртой главы.