Бар. Шум. Близкий круг в лице единственной подруги и единственная причина присутствия в этом душном, но, казалось бы, правильном месте для меня, где можно выразить все свои скопленные эмоции и чувства в безудержном танце и алкоголе. Я здесь, потому что живу в ритме порядка и хаоса одновременно. Только раскладываю часть своей жизни по полочкам, как на соседней снова хаос и беспорядок.
Она, потому что ей, нужно заглушить мысли об разрыве отношений. Банально? Ещё как. Словно какой-то подростковый романтический ситком. Она – жертва. Я же жертва того, что должна её поддержать, когда мне сейчас было плевать на её проблемы, думая о том, как самой не погрязнуть в том дерьме, в котором я сейчас нахожусь. Дом. Работа. Учеба. Автошкола. Отсутствие денег. Блядство.
Верю ли я в нашу дружбу? Мини я, сказала бы: «Да. Я верю в нашу дружбу. Она моя единственная подруга.». Но моя нынешняя версия, молча будет стоять рядом и позволит этой девочке разочароваться в этой дружбе, которая шла с самой начальной школы. Позволит ей понять, что даже самые лучшие друзья, могут тебя обсуждать за спиной, пока ты молча двигаешься вперед. Но, почему бы не воспользоваться шансом, когда тебе его преподали на блюдечке с голубой каёмочкой? Верно. Так я и поступила.
Музыка бьёт прямо в грудную клетку, заставляя сердце биться в чужом ритме. Пол под ногами вибрирует, голова кружится то ли от выпитого коктейля, то ли от свободы, которую я здесь наконец чувствую. С каждым движением бёдер я словно стряхиваю с себя дневную правильность, вежливые улыбки, бесконечное «да, конечно» и «как скажете». Здесь, в этом полумраке, среди чужих людей и громкой музыки, я впервые за день принадлежу себе. Подруга рядом — единственный якорь, но она тоже теряет себя в танце, и это именно то, что мне нужно: не быть одной, но оставаться свободной.
Прохлада. Свежий летний ночной ветер в спящем городе с неспящими людьми.
Просто встретил её возле шумного бара, когда шел из магазина с пакетом продуктов на пару недель, находясь в увольнении. Просто хотел пройти мимо, когда та с подругой смеялась слишком громко. Наблюдал за ней, пока дожидался такси. С виду привлекательная простушка, любящая привлекать внимание внешностью и одеждой. Короткое синее платье с пышными рукавами идеально подходило для того, чтобы привлечь какого-нибудь парня. Она продолжала громко смеяться, но когда её подруга отходила поговорить по телефону, улыбка резко исчезала. Всё сияние, которое она пыталась излучать, пропадало. Блеск в глазах сменялся на пустоту. Расслабленная сидячая поза превращалась в усталую, будто она несла груз на плечах.
Пока моя подруга разговаривает по телефону, рыдая в динамик и изредка произносит тираду в трубку мобильного на своего парня, я закуриваю сигарету. Не потому что это моя привычка. Нет. Я не курящая. Для меня это не про зависимость, не про ломку и тягу. Это про ритуал. Про паузу, которую я сама себе разрешаю. Про момент, когда я беру паузу между тем, кем я должна быть, и тем, кем я хочу быть. Сигарета в моих руках — это не яд, это граница. Я позволяю себе баловать. Снимать границы, разбивая рамки моей прилежной и воспитанной картины. Или того, что от нее осталось, думая, что каждый день вроде бы один и тот же, но живешь по-разному.
Пачка тонких сигарет, каменное ограждение несчастной клумбы или когда-то бывавшего красивым фонтана. Все равно. Присев на каменную гладь, горячую и вспотевшую кожу пронзает холод отшлифованного камня. Пальцы работают методично: вытащили тонкую сигарету, лопнули вкусовую кнопку и прижали фильтр к губам. Убрав сигареты обратно в сумку, я достаю зажигалку. Хочу зажечь, увидеть пламя, что зажжет мне никотиновую смерть легких на ближайшие восемь часов.
И сигарета в её тонких пальцах — не для неё. Зажигалка мерцала в руке, когда она пыталась подкурить сигарету. Темные брови сдвинулись к переносице, губы сильнее зажали фильтр сигареты, крепко удерживая её, пока трясла зажигалкой, которая так и не зажглась.
- Эй, куда ты смотришь, чувак? – надоедливый голос МакТавиша даже здесь достает меня. Даже на отдыхе, которого я не хотел, — Неужели тебе приглянулась эта блондиночка?
Чувствовал кожей, как он ухмыляется. И эта ухмылка раздражает больше, чем его присутствие.
- Нет, — соврал. Вынув из кармана зажигалку и всучил ему. – Вот. Только потом верни. – негласный знак, что он может приударить за ней, как он обычно это делал. Я сел в такси, не оглянувшись назад.
Но искры нет. Трясу зажигалку. Зажигаю. Нет искры. Я мысленно ругаюсь, пробуя еще раз, но нет результата, пока чья-то зажигалка не зажата в кулаке со странными инициалами «S.G.R.», поднося огонек пламени к моей сигарете. На руке странная татуировка.
– Помочь? - я принимаю этот жест «рыцарства» и смотрю вверх.
Живые голубые глаза, но с мудростью и толикой ребячества. Дурацкая прическа на его макушке. Ирокез. Его не носили с 90-х или двухтысячных годов. Дерзкая ухмылка. Внутри что-то ёкает. Не от восхищения, нет. Скорее от неожиданности. Он не вписывается в этот вечер, в этот город, в мою привычную картину мира. Слишком яркий. Слишком дерзкий. Слишком… живой. От него веет опасностью, но не той, от которой хочется бежать, а той, от которой вдруг перестаёшь дышать ровно.
— Сигареты не твоя стихия, — задорный голос, с каплей желания к жизни.
— А ты не похож на рыцаря, — фыркаю я, делая затяжку и выдыхая в сторону, имея в себе приличие даже на пьяную голову. Но внутри всё замирает. Я чувствую, как его присутствие обжигает бок, даже если он не касается. Почему-то хочется смотреть на него, но я заставляю себя отвести взгляд. Слишком смело. Слишком откровенно. Я не такая. Но, кажется, именно сегодня я хочу побыть другой.
Он, не спрашивая разрешения, присаживается рядом со мной, продолжая улыбаться. Протягивает руку для рукопожатия или хочет схватить, но моя рука работает быстрее, чем логическое мышление.
— Я — Джон. Джон МакТавиш. Тебя как зовут, Барби? — уже переходит на клички. Бесит. Не люблю банальные сравнения. Но почему-то внутри не раздражение, а скорее злость на себя за то, что меня это задевает. И за то, что я всё ещё не убираю свою ладонь из его руки.
— Я не Барби, — снова фыркаю я, но жму ему всё же руку, — Лина.
Только сейчас, оглядываясь назад, я не могу сказать точно: а так ли это было на самом деле? Кто поднёс зажигалку? Чьи глаза я увидела первой? Иногда мне кажется, что в моей памяти этот вечер раскололся на два. В одной версии — голубые глаза и ирокез. В другой — тёмные, глубокие, и сухость в голосе. Но та версия, та, другая, — она из снов. Или нет? Я уже не различаю.
Снова просыпаюсь посреди ночи. Душно. В горле пересохло, словно я провела несколько часов в пустыне. Простыни липкие от пота, а прохладная сторона подушки не успокаивает мозг. Потянувшись за бутылкой воды у кровати, я делаю несколько жадных глотков, шумно выдыхая.
— Лина, всё хорошо? — сонный голос Джона отзывается справа от меня, и я лишь тихо киваю.
Нет. Ничего не было в порядке. Голова пухла как надувной шар, надувающий каждый день по одному выдоху, пока латекс не лопнет.
— Жарко. — коротко и ясно. Без лишних вопросов и оправданий. Ближе к правде. Дальше от лжи.
Я смотрю на его спутанные волосы, на расслабленное лицо, и чувствую… ничего. Пустоту. Словно тело здесь, а что-то главное осталось там, во сне, в темноте, с тем, у кого нет лица. Джон рядом, но его присутствие всё больше напоминает тень. А реальностью становится то, что происходит, когда я закрываю глаза. Это сводит с ума. Болит голова, как и тело.
Уже несколько месяц я не могла спать спокойно. Один и тот же сон. Одна и та же фигура. Высокая. Широкая в плечах. Тёмный силуэт на фоне серого неба. Лица не видно — его скрывает тень, падающая от капюшона, или туман, или просто моя память, которая отказывается проявить эту картинку до конца. Но с каждым днём он становится всё реальнее. С каждым днём я всё меньше понимаю, где заканчивается сон и начинается явь.
Всё начинается одинаково. Я стою в пустом пространстве, где нет стен, нет пола, только я и он. Между нами несколько шагов, но я чувствую его присутствие кожей. Воздух становится плотным, тяжёлым. Он не двигается, не говорит, но я знаю — он смотрит на меня. От этого взгляда внутри разливается странное тепло, смешанное с первобытным страхом. Не ужасом, нет. Чем-то более глубоким. Ощущением, что я стою на краю пропасти и мне одновременно хочется шагнуть вперёд и отступить.
Я делаю шаг. Потом ещё один. Мои губы шевелятся, я задаю вопрос, который всегда один и тот же:
— Кто ты?
Голос звучит глухо, словно я говорю под водой. Он не отвечает. Вместо этого начинает медленно поднимать руку, и я вижу его пальцы — сильные, с чёткими линиями сухожилий. На запястье мелькает татуировка скрытая под рукавом толстовки, но я не успеваю разглядеть её. Я ускоряю шаг, почти бегу к нему, сердце колотится где-то в горле. Будто стояла на месте.
— Пожалуйста, — слышу свой голос. — Я хочу знать, кто ты.
В этот момент он делает шаг навстречу, и свет начинает проступать из ниоткуда, медленно поднимаясь по его фигуре. Сначала я вижу руки, потом широкую грудь, очерченную тканью, потом подбородок, скулы... Я задерживаю дыхание. Ещё секунда — и я увижу его лицо. Ещё секунда — и я услышу его имя. Я знаю, что сейчас это случится.
Но сон обрывается.
Всегда в один и тот же момент. Словно кто-то выдёргивает меня за ниточку из этого пространства, оставляя с пустотой в груди и ощущением невосполнимой потери. Я просыпаюсь с именем на губах, которое не могу вспомнить. С образом, который тает быстрее, чем я успеваю за него ухватиться. Каждую ночь я пытаюсь разглядеть его лицо. Каждую ночь я оказываюсь на шаг ближе. И каждую ночь проваливаюсь в темноту ровно в тот миг, когда истина почти достижима.
Иногда мне кажется, что я чувствую запах, который остаётся после пробуждения. Горьковатый. Мужской. С нотками сладкого табака и специй. И этот запах — он не имеет ничего общего с Джоном. Джон пахнет кедром, чем-то лёгким, солнечным. А этот — другой. Тяжёлый. Пьянящий. Я отмахиваюсь от этого наваждения, но внутри заседает мысль: я знаю его. Ни лицом, ни голосом, а чем-то более древним — телом, присутствием, энергией. Моё тело помнит его до того, как разум успевает включиться.
Бывают ночи, когда я чувствую между этим сном и Джоном странную связь. Не то чтобы они похожи — нет. Джон яркий, дерзкий, шумный. А он… тихий. Тяжёлый. Опасный по-другому. Но когда я засыпаю рядом с Джоном, сон приходит особенно отчётливо, словно его присутствие рядом открывает какую-то дверь, которую я не могу закрыть. И иногда, в полудрёме, мне начинает казаться, что это не Джон лежит рядом. Что рука, которая касается моей спины, тяжелее. Что дыхание — тише. Почти неслышное. Я поворачиваюсь, вижу знакомые черты, и разочарование обжигает горло. Ожидала увидеть кого-то другого. Кого-то, кого нет. И кажется, что невидимая рука, сжимает мое горло.
Встав с кровати, я тяжело натянула халат на свое голое тело и ушла в ванную. Включив свет на зеркале, я умылась. Дважды. Смотря в свое отражение, я вижу свои красные глаза, которые из-за усталости не способны носить линзы. Круги под глазами, как и растрепанный вид. Просто красавица.
Один и тот же сон с одним и тем же человеком, которого я даже не знала, но хотела найти. Джон стал почти постоянным гостем у меня в квартире, в принципе, как и моим партнером. Я начинала сходить с ума. Каждую ночь я приближаюсь к его лицу. Каждую ночь я остаюсь ни с чем. Но я знаю: однажды сон не оборвётся. И тогда я наконец узнаю, кто преследует меня в моём подсознании. И почему моё тело тянется к нему сильнее, чем к любому живому мужчине, или к тому, кто лежит в моей постели.
А иногда я задаю себе вопрос, который пугает больше всего: а был ли кто-то ещё помимо Джона в тот вечер? Мои воспоминания о первой встрече становятся зыбкими как сон. Я помню зажигалку. Помню пламя. Помню голос, который сказал: «Сигареты не твоя стихия». Но чей это был голос? Джона? Или того, кто каждую ночь стоит напротив меня в темноте?
С того вечера в баре прошло несколько месяцев. Или не в баре? Я уже не уверена. Джон оказался не тем, кем я его себе представила в первую минуту. За дерзкой ухмылкой и дурацким ирокезом скрывался человек, который умел слушать паузы, а не только слова. Который появлялся ровно тогда, когда думала, что мне нужна тишина, и исчезал прежде, чем я успевала устать от его присутствия. По крайней мере, мне так казалось. Иногда я ловлю себя на мысли, что придумываю его черты, дорисовываю детали, которых не было. Что, если он — плод моего воображения, попытка убежать от того, кто действительно преследует меня? Сегодня он сам предложил погулять. Без вывесок ресторанов, без повода. Просто — идти. Или мне только приснилось, что он предложил? Я уже не различаю, где реальность, а где сон, который продолжается наяву.
Город встречал нас тёплым вечером, тем особенным светом, когда солнце уже село, но небо ещё хранит его золотистое свечение. Воздух пах листвой и чем-то неуловимо летним, тем, что бывает только в такие вечера, когда время течёт медленно, словно нехотя. Мы шли по широкой улице, застроенной старыми домами с лепниной на фасадах, и я впервые за долгое время чувствовала себя… легко. Не нужно было ничего доказывать, не нужно было играть роль воспитанной девочки или надёжной подруги. Можно было просто молчать, чувствуя его руку в своей, и слушать, как он рассказывает о какой-то ерунде — о том, как в детстве пытался соорудить игрушечный самолёт из подручных средств, но вместо полёта получил взрыв в гараже.
Джон смеялся, запрокидывая голову, и в этом смехе было столько жизни, что я невольно улыбалась в ответ. Он смотрел на меня с какой-то тёплой усмешкой, и понимала: ему не нужно от меня ничего, кроме моего присутствия. И это было самым ценным, что он мог мне дать. Но в какой-то момент я поймала себя на том, что смотрю сквозь него. Что вижу не его голубые глаза, а другие — тёмные, глубокие. Что слышу не его голос, а низкий, хрипловатый шёпот. И мне стало страшно. Не от того, что я вижу, а от того, что мне нравится эта подмена.
— Ты сегодня другая, — заметил он, когда мы остановились у витрины маленькой книжной лавки. — Мягче, что ли. Домашняя.
— Может быть, — пожала я плечами, пряча улыбку. — Просто не нужно никуда спешить.
Он потянул меня дальше, переплетая наши пальцы, и я позволила. Ещё месяц назад я бы отдёрнула руку, сказала бы, что это слишком фамильярно, слишком быстро. Но сейчас границы, которые я так тщательно выстраивала, казались неважными. С ним они таяли сами собой. С ним? Или с тем, другим, который всё чаще подменяет его в моём сознании?
Мы свернули на улицу, где деревья создавали живой зелёный тоннель, и Джон вдруг остановился, бросив взгляд вперёд. На его лице вспыхнула широкая, искренняя улыбка, та, которая появляется только при встрече с тем, кому действительно рад.
— Ну ты и даёшь, приятель! — крикнул он, отпуская мою руку и делая несколько шагов навстречу мужчине, который вышел из небольшого продуктового магазинчика с пакетом в руке.
Я подняла глаза и…
Мир перестал существовать.
Высокий. Широкий в плечах. Тёмная одежда, сливающаяся с наступающими сумерками. Короткая стрижка, твёрдая линия челюсти, спокойный, тяжёлый взгляд. Он стоял в паре метров от меня, держа пакет с продуктами, и что-то отвечал Джону, но я не слышала слов. Я не слышала ничего, кроме своего собственного дыхания, которое вдруг стало слишком громким.
Это был он.
Человек из моего сна.
Фигура, которая преследовала меня каждую ночь. Силуэт, к которому я тянулась сквозь сон, пытаясь разглядеть лицо, услышать имя. Тот самый. Я узнала его не чертами — я никогда не видела его лица до этого момента. Я узнала его по тому, как он стоял. По тяжести его присутствия. По тому, как воздух вокруг него стал плотнее, гуще, словно само пространство признавало в нём что-то, что заставляло всё остальное отступить.
Моё сердце пропустило удар. А потом забилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев — везде, где только можно.
Джон что-то говорил, жестикулируя, а мужчина слушал с лёгким кивком. Его голос — низкий, спокойный — долетел до меня обрывками фраз, и этот голос я тоже знала. Не из памяти. Из снов. Из тех моментов, когда он почти произносил моё имя, когда я почти касалась его лица.
— Лина! — Джон помахал мне рукой, возвращая в реальность. — Иди сюда. Я хочу тебя кое с кем познакомить.
Ноги слушались плохо. Я сделала шаг, второй, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Всё внутри меня кричало: это он. Тот, кого я искала, сама не зная, что ищу. Тот, кто каждую ночь стоял напротив меня в пустоте сна, не позволяя приблизиться до конца.
Джон обнял мужчину за плечи, и я заметила, как тот едва заметно напрягся от прикосновения — привычка человека, который не любит, когда вторгаются в его личное пространство. Но он не отстранился, лишь бросил на Джона короткий взгляд, в котором смешались усталость и едва заметная теплота.
— Лина, это Саймон. Саймон Райли. Мой старый друг, — голос Джона звучал легко, беззаботно. — Мы с ним столько лет вместе… ну, ты поняла. Саймон, это Лина. Та самая, о которой я тебе рассказывал.
Саймон.
Имя ударило где-то в солнечное сплетение, выбивая остатки воздуха из лёгких. Саймон Райли. Человек, которого я никогда не встречала. Человек, который каждую ночь приходил ко мне во сне. Человек, чьё лицо я видела сейчас впервые — и всё равно узнала бы его из тысяч.
Он перевёл взгляд на меня, и в этот момент я поняла, что значит чувствовать, как мир рушится и собирается заново в одной секунде. Поняла, что значит понятие, залезть человеку под кожу.
Его глаза — тёмные, глубокие, с таким спокойствием, которое бывает только у тех, кто слишком много видел. Он смотрел на меня без улыбки, без какого-либо намёка на узнавание. Конечно. Откуда? Для него я была просто девушкой, которую привёл его друг. Чужой. Пустым местом.
Но для меня он был всем, что преследовало меня последний месяц. Всей реальностью, которая вытеснила ту, другую, где существовал Джон.
В груди что-то ёкнуло. Не просто ёкнуло — взорвалось. Тысяча игл вонзилась в сердце, и я не могла понять, это боль или что-то совсем иное. Тоска. Узнавание. Страх пополам с необъяснимой, запретной радостью. Мои ладони вспотели, пальцы задрожали, и я молилась, чтобы никто этого не заметил.
— Приятно познакомиться, — сказал он. Голос ровный, спокойный, но я услышала в нём то, что не мог услышать никто другой. Тяжесть. Ту самую, которая каждую ночь наполняла мои сны.
Я смотрела на него и не могла отвести взгляд. Его лицо. Наконец я видела его лицо. Жёсткие скулы, прямой нос, едва заметная щетина. Никакой мягкости, никакой игры. Всё серьёзно, всё по-настоящему. И в то же время — что-то неуловимое, что заставляло меня забыть, как дышать.
Его пальцы сомкнулись вокруг моей ладони, и это прикосновение обожгло. Тёплые, сухие, сильные. Такие же, как во сне. Те самые пальцы, которые тянулись ко мне в темноте, которых я касалась за секунду до того, как сон обрывался. Моя рука дрогнула, и я почувствовала, как он на долю секунды задержал её в своей — случайно? намеренно? — прежде чем отпустить.
В груди снова ёкнуло. Сильнее. Глубже. Так, что на секунду перехватило дыхание. Почти задохнулась.
Я смотрела в его тёмные глаза, и где-то в самой глубине моего сознания мелькнула мысль: он не узнаёт меня. Конечно, не узнаёт. Мы никогда не встречались. Но почему тогда моё тело помнит его? Почему сердце бьётся так, будто я только что спаслась от чего-то страшного? Или будто я только что нашла то, что искала всю жизнь?
Джон что-то говорил, хлопал Саймона по плечу, но я не разбирала слов. Весь мир сузился до этого человека в тёмной одежде, стоявшего напротив меня с пакетом продуктов в руке. Мужчины, который понятия не имел, что каждую ночь приходил ко мне. Что я искала его лицо в темноте, что просыпалась с его именем на губах, которое не могла вспомнить.
Саймон Райли.
Теперь я знала его имя. Я видела его лицо. И почему-то стало только страшнее.
Джон, кажется, не замечал моего состояния — или делал вид, что не замечает. Он снова взял меня за руку, переплетая пальцы, и я позволила, хотя сейчас это прикосновение ощущалось иначе. Словно между нами проложили тонкую ткань, которая раньше не существовала. Словно его рука — чужая. Не та, которую я жду. Не та, которую чувствую каждую ночь.
— Саймон, ты домой? — спросил Джон, кивая в сторону пакета. — Мы тебя проводим. Давно не виделись, есть что рассказать.
Саймон бросил на него короткий взгляд — без энтузиазма, но и без возражений. Пожалуй, он привык к тому, что Джон вторгается в его пространство без спроса. Саймон фыркнул, но ничего не сказал, лишь покачал головой и двинулся вперёд, чуть впереди нас. Джон потянул меня следом, и мы зашагали по вечерней улице втроём.
Я смотрела на его широкую спину, на то, как он держится — прямо, собранно, словно каждую секунду готов к чему-то. В его походке чувствовалась привычка контролировать пространство вокруг. Он не шёл — он сканировал улицу, даже не глядя по сторонам явно. Я заметила, как его плечи чуть напряглись, когда мимо проехала машина с громкой музыкой, и как он через несколько шагов снова расслабился, убедившись, что угрозы нет.
Мы шли втроём по узкому тротуару: Джон рядом со мной, его пальцы переплетены с моими, а Саймон впереди, держа дистанцию, которую сам себе установил. Джон что-то рассказывал — кажется, о том, как они с Саймоном однажды попали в какую-то переделку в другой стране, но я не вслушивалась. Голос Джона звучал где-то на фоне, а всё моё внимание было приковано к фигуре впереди.
Я смотрела на Саймона и не могла остановиться.
Он двигался иначе, чем Джон. Если Джон шёл легко, почти вприпрыжку, касаясь всего вокруг — веток деревьев, моей руки, плеч прохожих — то Саймон словно отгораживался от мира. Каждое его движение было выверенным, экономным. Ничего лишнего. Он не носил рюкзак, только этот дурацкий пакет с продуктами, который, казалось, совсем не вязался с его общей мрачностью. В этом пакете были, наверное, хлеб, молоко, что-то простое. Я представила, как он ходит по магазину, выбирая продукты для одного, и почему-то эта картинка вызвала странную боль где-то под рёбрами.
Я смотрела на них двоих и невольно сравнивала. Но сравнение это было странным — оно происходило не в реальности, а где-то на границе сна и яви.
Джон был светом. Солнечным, тёплым, немного хаотичным. Его смех заражал, его присутствие успокаивало, потому что с ним всё было просто и понятно. Он говорил всё, что думал, чувствовал всё, что показывал. Я знала, чего от него ждать. Я знала, что он не причинит боли. С ним было легко. Но иногда мне казалось, что его не существует. Что я, выдумала его, чтобы скрасить одиночество. Чтобы не признаваться себе в том, что меня преследует кто-то другой. Когда я смотрю на Саймона, Джон становится бледным, почти невидимым. Словно реальность вытесняет вымысел.
Саймон был тенью. Той самой, которая тянется за тобой, когда ты остаёшься один. Той, которую боишься обернуться увидеть. От него исходила тяжесть, которая не давила — она обволакивала. Он не говорил лишнего, не улыбался без причины, не пытался заполнить тишину. В его молчании было столько же, сколько в словах Джона — может быть, даже больше. И от этого становилось не по себе. Но почему-то хотелось шагнуть в эту тень. Остаться в ней. Понять, что там, внутри. И с каждым шагом, который я делала рядом с Джоном, я понимала: я не с ним. Я с Саймоном. Я всегда была с Саймоном, просто не знала этого.
В голову закралась горькая мысль, от которой стало жарко, несмотря на вечернюю прохладу.
А что, если всё сложилось не так?
Что, если в ту ночь у бара я должна была встретить не Джона?
Мысль пришла сама собой, и я тут же попыталась её отогнать. Глупость. Случайность. Джон подошёл ко мне, потому что у меня не работала зажигалка. Потому что он оказался рядом. Потому что он — Джон. Весёлый, дерзкий, тот, кто не боится подойти к незнакомой девушке и назвать её Барби.
Но чем больше я думала об этом, тем больше сомневалась. А был ли Джон? Или я сама переписала воспоминания, чтобы заполнить пустоту? Что, если зажигалку держал Саймон? Что, если он поднёс огонёк к моей сигарете, а я просто… не запомнила? Или запомнила не так? Что, если его голос сказал «Сигареты не твоя стихия», а не голос Джона? Что, если Джон появился позже? Или не появлялся вовсе?
Если подумать… зажигалка была в руке у Саймона. Я помню татуировку на его запястье. Я помню, как он держал её в кулаке, поднося пламя к моей сигарете. Это он сделал первый шаг. Он протянул руку, прежде чем я вообще увидела его лицо. А потом… а потом что? Я не помню. В моей памяти дыра. И в этой дыре — Джон. Или то, что я сама туда поместила, чтобы не остаться одной с Саймоном, который пугал меня своей тяжестью.
Я вдруг осознала, что даже не помню, куда делся Саймон в тот вечер. Был ли он там ещё? Ушёл ли сразу? Или стоял в стороне, пока я разговаривала с Джоном? Или это был не Джон? Может быть, это Саймон сел рядом со мной? Может быть, это его голос сказал: «Я — Джон. Джон МакТавиш»? Эта путаница в памяти казалась теперь зловещей. Словно кто-то вырезал кусок реальности, оставив только ту её часть, которую я сама себе придумала. Словно я живу в двух мирах одновременно и уже не знаю, какой из них настоящий.
Саймон шёл впереди, и я поймала себя на том, что пытаюсь разглядеть его запястье. Ту самую татуировку, которая мелькала во сне. Но рукав футболки был слишком длинным, а сумерки слишком густыми, чтобы разобрать рисунок. Но я знала, что она там. Я видела её сотни раз. Во сне. Или наяву? Я уже не могла сказать.
Мы свернули во двор старой пятиэтажки, и Саймон остановился у подъезда с облупившейся краской на дверях. Он повернулся к нам, и в свете тусклого фонаря я наконец увидела его лицо целиком. Никакого намёка на улыбку. Только спокойствие и какая-то усталая внимательность, с которой он смотрел на меня. Словно сканировал. Оценивал. Искал что-то, чего не мог найти. Или знал, но не показывал.
— Ну, вот мы и пришли, — сказал Джон, оглядываясь. — Не дворец, конечно, но для убежища сойдёт. Так он это называет, — пояснил он мне, кивая на Саймона. — «Убежище». Там, где можно спрятаться от всех.
Саймон не подтвердил и не опроверг. Он просто стоял, перекладывая пакет из одной руки в другую, и смотрел. На меня. Взгляд у него был тяжёлый, но не злой. Скорее изучающий. Как будто он пытался прочитать что-то, написанное очень мелким шрифтом. Или как будто он видел меня раньше. Гораздо раньше, чем сегодня.
— Убежище на одного или двух человек, — наконец произнёс он. Голос низкий, спокойный. — Для тех, кому нужно, чтобы никто не лез в голову.
Я невольно скрестила руки на груди, чувствуя, как его слова касаются чего-то, что я сама в себе не до конца понимала. Внутри шевельнулось что-то похожее на зависть. Я тоже иногда мечтала о таком месте, где никто не задаёт вопросов, не ждёт ответов, не требует быть правильной, удобной, своей. Где я могла бы остаться наедине с тем, что преследует меня. С тем, кто преследует меня.
Джон между тем уже шагнул к подъезду, собираясь, видимо, зайти, но Саймон остановил его коротким жестом.
— Не сегодня, Джонни, — сказал он. В голосе не было резкости, но и приглашения тоже. — Устал.
— Да ладно тебе, — Джон улыбнулся, но я заметила, как в его глазах мелькнуло что-то вроде обиды. — Мы ж не надолго.
— В другой раз, — Саймон посмотрел на друга, и в этом взгляде было что-то, что заставило Джона отступить. Не угроза. Скорее тихая, непоколебимая уверенность, которая не терпела споров.
Джон поднял руки, показывая, что сдаётся.
— Ладно, ладно. В другой раз, значит. Но ты обещал рассказать про ту историю, не забудь.
Саймон чуть кивнул, и его взгляд снова переместился на меня. Я стояла, чувствуя себя неловко под этим изучающим, тяжёлым взглядом. Хотелось сказать что-нибудь, разрядить тишину, но язык не слушался. В голове было пусто. Только одно имя пульсировало в висках: Саймон. Саймон. Саймон.
— Так ты, значит, та самая, — вдруг произнёс он. Голос был ровным, но в нём проскользнуло что-то, от чего у меня по спине побежали мурашки. — Джонни говорил. Про девушку из бара.
Я кивнула, не зная, что ответить. Саймон склонил голову чуть набок, и в полумраке его лицо казалось высеченным из камня. Я смотрела на него и чувствовала, как реальность двоится. Вот он стоит передо мной, живой, настоящий. А вот — тот же самый, но в пустоте сна, протягивающий ко мне руки. Где заканчивается одно и начинается другое?
Саймон медленно перевёл взгляд с моего лица на мои руки, потом обратно, и вдруг, словно повинуясь какому-то внутреннему импульсу, потянулся во внутренний карман куртки. Я замерла, не понимая, что он делает. Моё сердце пропустило удар, когда я увидела, что он достаёт.
Пачка сигарет. Та самая пачка. Тонкие, тёмные — не такие, как у меня, но почему-то до боли знакомые. Я смотрела на его пальцы, которые методично, с какой-то пугающей плавностью открыли пачку, вытащили одну сигарету, зажали фильтр губами. Каждое движение было отточено, будто он проделывал это тысячи раз. И, глядя на это, я чувствовала, как внутри всё переворачивается.
Это было то же самое движение. То самое, которое я видела во сне сотни раз. Те же пальцы — сильные, с чёткими линиями сухожилий. Та же неторопливая, почти хищная грация. Я наблюдала за ним, не в силах отвести взгляд, и в голове одна за другой вспыхивали картины из снов. Его руки. Татуировка на запястье. Пламя, которое он подносил к сигарете. Моей сигарете. В ту ночь. В ту самую ночь у бара.
Он достал зажигалку. Простую, металлическую, без украшений. Щёлкнул большим пальцем — и огонёк вспыхнул, осветив его лицо снизу резкими тенями. Я видела, как дрожит пламя на ветру, как он прикрывает его ладонью, как делает первую затяжку, прищурившись. Всё это длилось несколько секунд, но для меня они растянулись в вечность.
Саймон выдохнул дым в сторону, туда, где не было нас с Джоном. Жест получился автоматическим, почти неосознанным — привычка человека, который помнит о приличиях, даже когда ему на них наплевать. Дым медленно таял в вечернем воздухе, и я смотрела на него, чувствуя, как комок подкатывает к горлу.
В моей памяти что-то щёлкнуло. Как защёлка. Как та самая зажигалка, которая не работала у меня в тот вечер.
Джон не курит.
Эта мысль пришла внезапно и обожгла изнутри. За две недели, что мы провели вместе, я ни разу не видела у Джона сигарет. Ни разу он не закурил рядом со мной, ни разу не потянулся за пачкой. Я вдруг отчётливо вспомнила его запах — сладковатый табак, но это был не его. Это был аромат, который оставался на одежде, приносили другие. Сам Джон не курил. Я знала это. Я всегда это знала. Просто не придавала значения.
Но если Джон не курит…
Сердце забилось где-то в горле, отбивая бешеный ритм. Если Джон не курит, значит, в ту ночь у бара он не мог поднести зажигалку к моей сигарете. Не мог протянуть руку с огоньком, не мог сказать те слова. Я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Воспоминания, которые я так тщательно выстраивала, вдруг пошатнулись, пошли трещинами, начали осыпаться, как старая штукатурка.
Это был не Джон.
Это был Саймон.
Я смотрела на него сейчас, на то, как он курит — спокойно, неторопливо, словно это был самый обычный жест в его жизни. На то, как дым обволакивает его пальцы, как пламя зажигалки на секунду отражается в его тёмных глазах. И я знала. Я знала это каждой клеткой своего тела, каждым сном, который снился мне последний месяц.
Это он поднёс огонёк к моей сигарете. Это его пальцы я почувствовала в полумраке. Это его голос сказал: «Сигареты не твоя стихия». А Джон появился позже. Или не появился вовсе. Или я сама придумала его, чтобы не оставаться наедине с правдой, которая пугала меня своей тяжестью.
Саймон сделал ещё одну затяжку, и я заметила, как его взгляд скользнул по мне, задержался на моём лице. Он видел, как я смотрю на него. Видел, как дрожат мои руки. Видел, как я пытаюсь удержать равновесие, когда реальность рушится у меня под ногами. Но он ничего не сказал. Только чуть приподнял бровь — и этот жест показался мне издевательски знакомым.
Я украдкой взглянула на Джона. Он стоял рядом, чуть в стороне, и смотрел на Саймона с лёгким раздражением. Но не потому, что тот курил. А потому, что затянул прощание. Джон не обращал внимания на сам процесс. Ему было всё равно. Потому что он не курил. Потому что никогда не курил. Потому что в ту ночь у бара его вообще не должно было быть рядом со мной.
В голове всё смешалось. Сон, явь, воспоминания, которые я переписала, и те, наконец начали прорываться наружу. Я видела Саймона с сигаретой, и это зрелище было настолько правильным, настолько естественным, что у меня перехватило дыхание. Он не ломался под этим образом, не играл. Он просто был. Тем самым человеком из темноты. Тем, кто держал зажигалку. Тем, чьё имя я не могла вспомнить наяву, но знала во сне.
Саймон потушил сигарету о каменный край подъезда, даже не глядя, куда падает пепел. Окурок полетел в урну — точным, отработанным движением. И снова этот жест показался мне до боли знакомым. Я видела его. Я видела его во сне. Сотни раз. Он делал так же — затягивался, выдыхал в сторону, тушил, не глядя. Только во сне он стоял напротив меня. А сейчас — в двух шагах, но между нами был Джон. Между нами была ложь, которую я сама себе придумала.
Я почувствовала, как внутри что-то переворачивается. Всё, что я считала реальностью последние две недели, рассыпалось в прах. Джон — яркий, весёлый, лёгкий — был фантомом. Вымыслом. Заполнителем пустоты, которую оставил тот, другой. Тот, кто сейчас стоял передо мной не догадываясь, что я знаю его лучше, чем он сам себя знает. Что я видела его во сне каждую ночь. Что я тянулась к нему сквозь тьму. Что я выбрала его задолго до того, как увидела его лицо.
Саймон убрал пачку и зажигалку обратно в карман, и я поймала себя на мысли, что мне хочется попросить его остановиться. Достать снова. Закурить ещё одну. Чтобы я могла смотреть. Чтобы я могла запомнить. Чтобы я могла наконец соединить две половинки реальности, которые так долго были разорваны.
— Барби, — сказал он вдруг, и это слово прозвучало иначе, чем у Джона. Грубее. Холоднее. Без той игривой насмешки, которая была в голосе Джона в ту ночь. У Саймона это прозвучало как приговор. Как клеймо. Как то, что сводило меня к чему-то простому, плоскому, не стоящему внимания. — Джонни любит красивых кукол. Пока они не надоедают.
Слова ударили больнее, чем я ожидала. Мои щёки вспыхнули, и я почувствовала, как внутри поднимается злость. Не на Саймона — на себя. За то, что его слова задели. За то, что в них была правда, которую я не хотела признавать. За то, что я не знала больше, где правда, а где нет.
Джон напрягся рядом.
— Саймон, — предостерегающе произнёс он, но тот лишь повёл плечом.
— Что? Я просто говорю, как есть, — Саймон перевёл взгляд на меня, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на усмешку. Или на вызов. — Ты ведь не обиделась, Барби? Я же ничего плохого не сказал.
Внутри всё кипело. Я сжала пальцы в кулаки, чтобы не сказать чего-то, о чём потом пожалею. Он намеренно провоцировал. Зачем? Чтобы проверить меня? Чтобы посмотреть, что я за человек? Или просто потому что мог? Или потому что, во сне он был другим, а здесь, наяву, он должен был оттолкнуть меня, чтобы я не поняла, что он — тот самый?
— Спасибо за тёплые слова, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Приятно знать, что я для кого-то просто очередная кукла в коллекции.
Саймон чуть прищурился. На его губах — впервые за весь вечер — появилось подобие улыбки. Кривой, недоброй, но почему-то от этой улыбки у меня пересохло в горле.
— Умная, значит, — сказал он тихо, почти про себя. — Это хорошо. Джонни таких ещё не приводил.
Он развернулся, доставая ключи из кармана, и я заметила наконец его запястье. Мелькнула татуировка — тёмные линии, которые я не успела разобрать, но моё сердце пропустило удар. Я видела это во сне. Я точно видела это во сне. Но была ли это татуировка из сна? Или я просто запомнила её из реальности и перенесла в свои видения? Я уже не могла разделить эти два мира. Они слились в один.
— Увидимся, — бросил Саймон, открывая дверь. И уже входя в подъезд, добавил, не оборачиваясь: — Береги её, Джонни. Такие быстро не надоедают. Это тебе не игрушки.
Дверь закрылась, оставляя нас с Джоном в тишине двора.
Я стояла, чувствуя, как колотится сердце, как горят щёки, как в голове крутится одна и та же мысль.
Он назвал меня Барби. Но это было совсем не то, что в ту ночь у бара. Или это было то же самое, но я переписала воспоминания? Я уже не помнила.
Джон назвал меня Барби, чтобы привлечь внимание, поиграть, пофлиртовать. В его устах это звучало почти нежно, почти по-дурацки мило. Но был ли это Джон? Или я сама приписала эти слова ему, потому что Саймон не стал бы так шутить? Потому что Саймон — тяжёлый, серьёзный, холодный?
У Саймона это прозвучало как оскорбление. Как способ поставить на место. Как напоминание о том, что я здесь чужая, не вхожу в его мир, что для него я — просто девушка, которая оказалась рядом с его другом.
Но почему тогда, когда он это сказал, у меня внутри всё перевернулось?
Почему я почувствовала не только злость, но и что-то ещё? Что-то, что заставило меня замереть, когда он смотрел на меня, ожидая реакции. Словно он проверял: сломаюсь я или нет. Ударю в ответ или проглочу. Словно он знал меня. Словно он видел меня там, во сне, и теперь проверял, та ли я, кем кажусь.
Я проглотила. Но не потому, что испугалась. А потому, что поняла: ему нужно было увидеть, есть ли во мне что-то, кроме красивой оболочки. И я не хотела, чтобы он решил, что её достаточно. Потому что если он решит, что я пустая, он уйдёт. А я не могла этого допустить. Даже если не понимала, почему.
— Не обращай внимания, — тихо сказал Джон, беря меня за руку. — Он… он такой со всеми. Пока не узнает человека. Он хороший, правда. Просто не умеет сразу быть мягким.
Я посмотрела на Джона. Его лицо было обеспокоенным, он явно переживал, что я обиделась. В его глазах была забота, тепло, желание защитить. Всё то, чего не было в глазах Саймона.
Но когда я смотрела на Джона, я видела не его. Я видела тень, которая осталась после того, как Саймон закрыл за собой дверь. Я видела человека, который был для меня ширмой, прикрытием, отвлечением от того, что действительно должно было произойти. И мне стало невыносимо стыдно.
— Всё нормально, — сказала я, сжимая его пальцы. — Пойдём.
Мы развернулись и пошли обратно, оставляя за спиной серую пятиэтажку и человека, который стоял теперь где-то за стенами своего «убежища». Я шла и чувствовала, как где-то глубоко в груди пульсирует странное, болезненное ощущение. Словно я прошла мимо чего-то важного. Словно перепутала дверь. Словно должна была войти туда, куда меня не пригласили. Словно сон наконец стал явью, но я сделала не тот выбор.
А что, если в ту ночь у бара всё должно было сложиться иначе? Что, если зажигалка была просто предлогом? Что, если Саймон специально подошёл? Что, если он хотел познакомиться, но Джон его опередил? Или… что, если Саймон вообще не собирался знакомиться, а просто сделал то, что сделал бы для любой другой, и я придумываю то, чего нет?
Но с каждым днём я всё больше верила в другую версию: Саймон был там. Саймон поднёс зажигалку. Саймон сказал: «Сигареты не твоя стихия». А Джон появился позже. Или не появился вовсе. Или я сама создала Джона, чтобы не остаться наедине с Саймоном, который пугал меня своей реальностью.
Мысль сверлила мозг, не давая покоя. Я украдкой посмотрела на Джона. Он что-то рассказывал, пытаясь разрядить обстановку, и я кивала, делая вид, что слушаю. Но в голове всё крутилось одно и то же.
Джон — лёгкость, солнце, правильность. Саймон — тяжесть, тень, опасность. С одним безопасно. С другим — страшно. Но почему тогда от мысли о Саймоне сердце бьётся чаще, чем от прикосновений Джона? Почему я не могу перестать думать о нём? Почему он снится мне каждую ночь, а Джон становится всё более бледным, всё более призрачным, словно его вытесняет настоящая реальность?
Я отогнала эти мысли, назвав их глупостью. У меня есть Джон. Джон, который выбрал меня. Который смотрит на меня с теплом. Который не назвал меня куклой, даже если подумал так же.
Но слова Саймона, засели под кожей.
«Джонни любит красивых кукол. Пока они не надоедают.»
А что, если он прав? Что, если я для Джона — очередная игрушка? Что, если пройдёт время, и он найдёт новую Барби, а я останусь с тем, с кем должна была встретиться в самом начале?
Я запретила себе думать об этом. По крайней мере — сегодня. Но когда мы шли обратно, я чувствовала, как реальность продолжает двоиться. В одной руке я держала пальцы Джона. В другой — ощущала чужое, тяжёлое присутствие, которое осталось там, у серой пятиэтажки. И я не знала, какой из этих миров настоящий. Может быть, оба. Может быть, ни один.
Я знала только одно: сны о Саймоне вытесняли реальность. Они стирали границы, путали воспоминания, заставляли сомневаться в том, что было на самом деле. И чем больше я пыталась держаться за Джона, тем быстрее он исчезал, уступая место тому, кто всегда ждал меня в темноте.
Саймон Райли.
Теперь я знала его имя. Я видела его лицо. Но вместо того, чтобы успокоиться, я начала сходить с ума ещё быстрее. Потому что теперь я не могла быть уверена даже в том, что знакомство с Джоном вообще было. Что, если его не существует? Что, если я придумала его, чтобы объяснить себе ту ночь? Что, если я всегда была одна, и Саймон — единственный, кто реален?
Когда мы вернулись в мою квартиру, я смотрела на Джона и видела не его. Я видела то, что сама создала. Фантома. Заполнителя пустоты. А настоящий стоял у другой двери, в другом месте, и даже не знал, что каждую ночь приходит ко мне.
Я легла рядом с Джоном, закрыла глаза и сразу же провалилась в сон. Там, в пустоте, меня уже ждал он. Тот, кто вытеснил всё остальное.
Комментарии