Черти в мундирах

Тишина у стен мельницы стала такой густой, что её можно было резать ножом. Пётр сидел в лопухах, Сашка замер в крапиве, а Лефорт, казалось, пытался слиться с бревнами.

Мария сделала шаг вперед, и её сапог хрустнул сухой веткой, как чьей-то костью. Она медленно вытянула из ножен кинжал и принялась задумчиво скрести им под ногтями, не сводя с «заговорщиков» своих огромных, потемневших от ярости глаз.

— Ну, привет, сватушки… — голос её был сладким, как перезрелый яд. — Как дела? Как жизнь молодая? Наслаждаетесь вечером? Дышите поглубже… потому что скоро этой жизни у вас НЕ БУДЕТ!

Сашка Меншиков икнул и попытался спрятаться за широкую спину государя. Но Пётр сам замер, глядя на Марию — она сейчас была краше и страшнее любого шведского редута.

— Вы что же это, ироды, удумали? — Мария сорвалась на свистящий шёпот. — Я в кузне железо гнула, я в Европах порох нюхала, я под Нарвой шведов в грязь втаптывала не для того, чтобы вы меня здесь, как корову на ярмарке, в заброшенной мельнице «сводили»! Сашка! — она ткнула кинжалом в сторону Меншикова. — Ещё раз пикнешь про «романтик» — я тебе этот парик к ушам приколочу гвоздями-десяткой! Понял?!

Меншиков только мелко закивал, не в силах вымолвить ни слова. И тут в дело вступил Михаил Голицын.

Обычно тихий и сдержанный, Мишка сейчас выглядел так, будто в его жилах текла не кровь, а жидкий азот. Он подошел к Петру вплотную и возвысился над ним, как грозовая туча.

— К этому я бы хотел добавить, Ваше Величество, — голос Голицына вибрировал от такой силы, что Пётр невольно вжался в солому. — Я долго терпел ваши «шуточки». Я терпел «сено-солому» и ваши намеки на балах. Но заманить боевого офицера и полковника Гвардии в пыльный сарай под предлогом лазутчика… это не юмор, государь. Это — ОСКОРБЛЕНИЕ!

Михаил ударил кулаком по стене мельницы так, что труха посыпалась на голову Лефорту.

— Если вам, Пётр Алексеевич, так не терпится погулять на свадьбе — жените своих карликов! — рявкнул Голицын, окончательно выходя из себя. — А если я еще раз увижу Александра Даниловича в радиусе версты от палатки Марии с «секретными донесениями», я забуду о своем княжеском титуле и вспомню, как мы в детстве на кулачках бились! Я вас всех троих в этой мельнице запру и подожгу к чертовой матери, чтоб неповадно было чужую честь в потеху превращать!

Лефорт, белый как мел, только и смог пролепетать:
— Пётр... я же говорил... Нева... ключи... пропали мы...

Пётр Михайлов, царь всея Руси, сидел в траве и, кажется, впервые в жизни чувствовал себя нашкодившим школьником. Он посмотрел на разъяренную Марию, на пышущего гневом Голицына и вдруг... поднял руки вверх.

— Ладно! Ладно, черти! — буркнул царь. — Убедили! Ругаетесь вы оба знатно, в унисон прямо. Сашка, уходим, пока они нас тут в муку не перемололи. Вишь, какие... гордые.

Итак, после «мельничного конфуза» Пётр понял: в лоб эту крепость не взять. Тогда он решил действовать тоньше и вызвал к себе Катьку, лучшую подругу Марии.