То, что я не спросил||Джоб беллингем, футбол

Джоб Беллингем не спал третью ночь подряд. Это было не похоже на него — он всегда умел отключаться, вырубать сознание после матчей, проваливаться в сон как в яму. Но сейчас его мозг работал как перегретый двигатель, прокручивая один и тот же коридор, один и тот же голос, одни и те же серые глаза. Он лежал на спине, глядя в белый потолок, и чувствовал, как внутри разрастается что-то, чему он не мог дать названия. Не вина. Не тоска. Скорее — острое, почти физическое ощущение, что он упустил что-то важное. Что-то, что могло изменить его тусклую, расписанную по минутам жизнь.

На четвёртый день он сдался.

Он приехал на тренировку на час раньше, нашёл фрау Мюллер в её маленьком кабинете, заваленном папками и мониторами. Она подняла глаза от экрана, и в её взгляде мелькнуло удивление — Джоб редко заходил к ней без вызова. Он стоял в дверях, засунув руки в карманы толстовки, и смотрел в сторону, стараясь казаться равнодушным.

— Та журналистка, — сказал он глухо. — Русская. Что с ней стало?

Фрау Мюллер откинулась на спинку стула и сняла очки. Она работала в клубе пятнадцать лет, видела сотни интервьюируемых и сотни интервьюеров, поэтому её лицо осталось непроницаемым, но в глазах мелькнула искорка профессионального любопытства.

— Закончила программу, улетела, — ответила она ровно. — А что? Вы что-то забыли у неё? Или она у вас?

— Нет, — быстро сказал Джоб. — Ничего. Просто... у неё был какой-то странный вопрос. Я хочу ей ответить.

Фрау Мюллер усмехнулась, но скорее добрая усмешка, чем насмешливая.

— Вы всегда можете ответить по почте. У нас есть её университетский контакт для отчётности.

Она повернулась к компьютеру, что-то набрала, и через минуту протянула ему жёлтый стикер с адресом. Джоб взял его, чувствуя, как пальцы чуть дрожат. «Санкт-Петербургский государственный университет. Факультет журналистики. Кафедра медиа-дизайна». Без имени. Без номера телефона. Только кафедра.

— А как её зовут? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал небрежно.

Фрау Мюллер нахмурилась, заглянула в монитор, потом покачала головой.

— В наших документах указан только университет и тема гранта. Она проходила по общей программе, без персонального закрепления. Мы не храним личные данные стажёров после окончания поездки, это политика DAAD. Я могу узнать её имя только через головной офис, но там запрос займёт недели. И вряд ли они дадут вам прямой контакт — конфиденциальность.

Джоб кивнул, сжал стикер в кулаке и вышел из кабинета. В коридоре он остановился, прижался спиной к холодной стене и закрыл глаза. «Санкт-Петербург. Это всё. Целый город. Миллионы людей. И она — одна из них. Без имени. Без лица, которое можно найти в интернете. Без ничего».

Он всё-таки попытался. Вечером он засел в своей квартире, открыл ноутбук и начал методичный поиск. «Российская журналистка в Дортмунде. Журналистика DAAD. Бундеслига». Ничего. Он переключился на русские соцсети — «ВКонтакте», которую он видел мельком, но не знал, как пользоваться. Он вбивал в поиск «Дортмунд», «Боруссия», «интервью», но результат был бесконечным океаном фотографий, постов и групп, где терялась одна-единственная девушка со светлыми волосами и серыми глазами.

Он пытался вспомнить её лицо до мельчайших деталей — но память подводила. Он помнил только общий образ: тонкая, угловатая, в старой джинсовке, с блокнотом, который она нервно сжимала. Он помнил её голос — чуть хрипловатый, с лёгким восточным акцентом, который он сначала принял за слабость. Он помнил, как она смотрела на него — не как на знаменитость, а как на человека. Но имени — он не помнил. Он вообще не слушал, когда она представлялась. Он отмахнулся от неё, как от мухи.

И теперь муха улетела, оставив только жало.

Он закрыл ноутбук и уставился в пустую стену. Мысль о том, что он никогда её не найдёт, была невыносимой. Но ещё более невыносимой была мысль о том, что он даже не попытался. Что он мог бы просто остановить её в том коридоре после того, как она встала и ушла. Мог бы сказать: «Постой, я не хотел грубить». Мог бы спросить её имя. Он не сделал этого. И теперь она была где-то там, в далёком городе, который он никогда не видел, и, скорее всего, она уже забыла о нём. Забыла, как о неудачном эпизоде, плохом интервью, человеке, который не оправдал её ожиданий.

Джоб встал, подошёл к окну и упёрся лбом в холодное стекло. За окном горел Дортмунд — жёлтый, шумный, равнодушный. И впервые за все годы он почувствовал, что этот город — не его. Что он здесь чужой. Что та девушка была права, задавая свой вопрос. И что он ответил на него ложью.

Санкт-Петербург. Неделя спустя.

Белли вернулась в свою комнату на Восстания, и время словно остановилось. Всё стояло на своих местах: заварник на столе, горсть карандашей в кружке, стопка книг у кровати. Запах сырости, старого дерева и дешёвого кофе. Она вошла, закрыла за собой дверь и просто стояла посреди комнаты, чувствуя, как Германия отслаивается от неё слой за слоем — как засохшая грязь, которую смывают дождём. Вот исчез запах стадиона. Вот ушло эхо фанатских песен. Вот погас жёлтый цвет. Остался только серый питерский сумрак и она сама — пустая, как блокнот, в котором осталось слишком много чистых страниц.

Она не плакала. Она не умела плакать от разочарования. Вместо слёз внутри разливалась глухая, ровная боль, похожая на зубную, которую невозможно заглушить. Она заварила чай, села за стол и открыла отчёт, который должна была сдать в университет. Пальцы набрали сухие, канцелярские фразы: «В ходе стажировки были проведены интервью с представителями фанатского сообщества. Получен материал о культурной адаптации русскоязычных мигрантов. Интервью с игроком основного состава не состоялось ввиду отказа субъекта от сотрудничества».

Она смотрела на последнюю строчку и чувствовала, как горечь поднимается к горлу. «Не состоялось». Как будто она просто не выполнила план. Но проблема была не в отказе. Проблема была в том, что она снова поверила. Поверила, что где-то есть человек, который поймёт её без слов. Который увидит в ней не просто журналистку с диктофоном, а кого-то родственного. Она построила воздушный замок из его имени, из его истории, из того, что он — тоже чужой в чужой стране. И он разбил этот замок одной фразой. «Всё остальное — ваши выдумки».

Она отодвинула ноутбук, взяла свой старый блокнот, перелистала страницы до того места, где написала: «Человека по духу не существует. Есть только те, кто притворяется, и те, кто молчит». Она посмотрела на эти слова долгим взглядом, потом достала ручку и зачеркнула их. Не потому, что передумала. А потому что они были слишком правильными — и это было страшно.

Следующие дни превратились в серую ленту. Белли ходила на пары, сидела в университетской библиотеке, доедала дешёвые пельмени из ближайшего магазина. Она не рассказывала никому о поездке — когда однокурсники спрашивали, как прошло в Дортмунде, она пожимала плечами и говорила: «Нормально. Скучно. Футбол — не моё». Она врала, но врала легко, потому что внутри неё уже выросла новая корка — такая же твёрдая и ледяная, как питерский гранит в декабре.

Она почти не вспоминала о Джобе. Почти. Иногда, когда она ложилась спать и закрывала глаза, перед ней вдруг возникал тот коридор — белый свет, бетонные стены, и он, в чёрном капюшоне, с колючим взглядом, который резал её насквозь. Она переворачивалась на другой бок и заставляла себя думать о чём-то другом. О своих интервью с фанатами. О той пожилой паре из Казахстана. О девушке из Украины, которая сказала ей: «Знаешь, когда я слышу гимн Боруссии, я чувствую, что я здесь». Белли запомнила эту фразу. Она не запомнила даже имени своего кумира, не запомнила, как он выглядел без капюшона. А запомнила ту, чьё имя не имело значения.

Именно тогда она поняла, что ошиблась в выборе. Она искала человека по духу среди тех, кто живёт в витрине. А надо было искать среди тех, кто стоит за стеклом. Она отложила мысль о Джобе в самый дальний ящик памяти, заперла его на ключ и выбросила ключ.

Но однажды, недели через две после возвращения, она открыла свою куртку, чтобы вытащить проездной, и из кармана выпал маленький жёлтый стикер. Тот самый, который она получила на аккредитации с номером её временного пропуска. Она подняла его, посмотрела на тусклый принт, и на обратной стороне увидела небрежно написанную шариковой ручкой фразу, которой она раньше не замечала. «Ты сильная. Не позволяй глупым мальчикам сбить тебя с толку. — Мари, сектор 41». Мари — та самая девушка из Украины, которая подарила ей свою улыбку в перерыве между песнями.

Белли улыбнулась. Впервые за долгое время. Она приклеила стикер на край монитора и села писать свою статью — не отчёт, а настоящий текст. Про голоса, про стадион, про тех, кто приехал в чужую страну и нашёл в ней дом. Про то, что душа не всегда живёт в тех, кто громче всех кричит. Иногда она живёт в тихих рукопожатиях и маленьких записках.

Она не думала о Джобе. Она решила, что он остался там, в том белом коридоре, навсегда. Каменный, холодный, недосягаемый. И что встреча с ним была просто ошибкой, уроком, который она запомнит навсегда. Она не знала, что за тысячу километров от неё парень в чёрной толстовке сидит ночами в интернете и вбивает в поиск слова, которых не существует. И что где-то глубоко внутри, в его сжатых кулаках, уже зреет отчаянное решение.

«Я найду тебя. Даже если придётся перерыть весь этот чёртов город».

Но он даже не знал её имени.