1 часть.То, что нельзя торопить
Глава I ⭐️
Трава помнит шаги
Оклахома. Осень 1871 года.
Утро начиналось одинаково.
Сначала просыпались куры.
Потом собака.
Потом отец.
И только после этого весь дом.
Дева ненавидела этот порядок.
Не потому что ей хотелось спать дольше — наоборот. Она всегда просыпалась раньше остальных. Просто ей нравились те несколько минут, когда мир еще не принадлежал никому.
Дом молчал.
Печь не трещала.
Мать не звала младших.
Отец еще не кашлял, натягивая сапоги.
Даже ветер будто ходил осторожнее.
Она сидела на подоконнике, поджав босые ноги, и смотрела, как над высокой травой стелется белесый туман.
За домом начинались пастбища.
Еще дальше — холмы.
А за ними лежали земли, о которых теперь говорили все.
— Их переселили ближе, — сказал отец за ужином несколько недель назад.
Никто не уточнил, кто такие «они».
Не было нужды.
Все знали.
Осейджи.
После этого разговора мать стала закрывать ставни раньше обычного.
Соседи начали чаще проверять замки.
В городе разговоров стало больше, чем дождей.
Кто-то уверял, что индейцы воруют лошадей.
Кто-то говорил, что они бесшумно подходят к дому ночью.
Кто-то клялся, будто видел костры на дальних холмах.
Никто не знал наверняка.
Но каждый рассказывал так, словно был свидетелем.
Дева слушала эти разговоры с тем же выражением лица, с каким слушала проповеди в воскресенье.
Вежливо.
И совершенно без веры.
Она не боялась людей, которых никогда не встречала.
Ей казалось странным бояться человека только потому, что он родился по другую сторону реки.
⸻
— Опять в штанах?
Голос матери догнал ее уже во дворе.
Дева закатила глаза.
— Мам...
— Я серьезно.
Она поправила передник и устало посмотрела на дочь.
— Через неделю ярмарка. Там будут семьи из города. Ты уже взрослая.
— Поэтому я должна выглядеть так, будто не умею работать?
Мать вздохнула.
Этот разговор происходил слишком часто.
— Девушка должна...
— ...быть тихой, улыбаться и делать реверансы.
— Дева.
— Я знаю.
Она сказала это спокойно, потому что знала наперед почти каждую фразу.
Именно это раздражало больше всего.
⸻
Через час она уже была далеко от дома.
Не в платье.
Конечно же.
Старые мужские штаны, которые когда-то носил брат, были гораздо удобнее.
Собака — молодая колли по кличке Мосс — носилась впереди, исчезая в высокой траве и снова появляясь с ветками в зубах.
Лошадь неспешно шла следом.
Дева любила такие дни.
Когда никто не спрашивал, кем она станет.
За кого выйдет.
Почему не любит город.
Почему читает книги о путешественниках вместо журналов для молодых леди.
Здесь никто не ждал ответа.
⸻
Она заметила следы ближе к полудню.
Не звериные.
Человеческие.
Свежие.
Мосс тоже их почувствовал.
Он остановился.
Потом тихо заскулил.
Дева присела на корточки.
След был необычным.
Мокасины.
Не сапоги.
Она никогда раньше не видела таких отпечатков.
Отец бы сказал сразу возвращаться домой.
Она вместо этого коснулась пальцами земли.
След был совсем свежим.
Кто-то прошел здесь совсем недавно.
Мосс тихо заворчал.
— Всё хорошо, — шепнула она скорее себе, чем собаке.
И поднялась.
Через несколько минут вдалеке прогремел выстрел.
Лошадь дернулась.
Так резко, что поводья выскользнули из рук.
— Эй!
Испуганное животное рвануло вперед.
Мосс бросился следом.
Еще мгновение назад вокруг стояла привычная тишина прерии.
А теперь она исчезла.
Дева побежала за ними.
Высокая трава сомкнулась за спиной, скрывая тропу.
Она еще не знала, что к вечеру окажется там, где никогда прежде не была.
И что человек, которого все вокруг привыкли бояться, окажется совсем не похож на истории, которыми взрослые пугали друг друга за ужином.
⸻
Глава II ⭐️
Выстрел
Выстрел долго не затихал.
Он раскатился по холмам, словно гром, хотя небо оставалось чистым.
Дева остановилась.
Вокруг снова стало тихо. Слишком тихо.
Она оглянулась.
Высокая трава выглядела одинаково со всех сторон.
Мосс исчезла.
Лошади тоже не было.
Только ветер медленно пригибал пожелтевшие стебли.
— Мосс...
Ответа не последовало.
Она позвала еще раз.
Тишина.
В животе появилось неприятное чувство. Понимание, что она впервые не знает, в какую сторону идти.
⸻
Тем временем, в нескольких милях от нее...
Маленький Пума шел молча. На плече висел лук, а за спиной — свернутая бизонья шкура. Охота сегодня не удалась. Он помнит слова отца: «...осенью зверь становится осторожнее».
Его старший брат лишь усмехнулся:
— Это ты становишься слишком нетерпеливым.
Маленький Пума ничего не ответил. Он редко отвечал. Люди думали, что он молчит потому, что злится. На самом деле он просто не видел смысла говорить раньше времени.
Он остановился.
Опустился на колено.
Коснулся земли.
Следы.
Лошадь.
Большая.
Испуганная.
Бежала быстро.
И...
Человек.
Он нахмурился.
Следы были совсем свежими.
⸻
Дева поднялась на очередной холм.
И наконец поняла – она заблудилась.
Дом должен был быть справа.
Или...
Слева?
Солнце уже начало клониться.
Она знала правило отца.
«Если потерял дорогу — оставайся на месте.»
Но стоять посреди прерии казалось еще страшнее.
Она сделала еще несколько шагов и услышала тяжелое фырканье.
Лошадь.
Ее сердце подпрыгнуло.
— Ласточка?
Она бросилась на звук, но вместо своей кобылы увидела огромного темно-гнедого незнакомого жеребца. Животное подняло голову и посмотрело прямо на нее.
— Ты чей?..
Она протянула руку.
Жеребец сделал шаг назад и исчез в высокой траве так быстро, будто растворился.
⸻
Маленький Пума видел этого жеребца уже несколько месяцев. Конь не принадлежал никому, именно поэтому никто не пытался его поймать.
Если животное выбрало свободу, уважай его выбор. – эти слова были у него в голове.
Сегодня жеребец повел себя странно. Он не ушел сразу. Долго смотрел в одну сторону. Туда, где кто-то шел.
⸻
Когда солнце стало почти оранжевым, Дева впервые испугалась по-настоящему. Она устала и жутко хотела пить. Мосс так и не появился. Ласточки не было.
И тогда... Она увидела свою лошадь. Та спокойно стояла у одинокого дуба. Живая. Невредимая.
Поводья свисали свободно.
— Господи...
Дева почти рассмеялась от облегчения. Она подошла ближе и взялась за поводья. И только теперь заметила. На шее лошади висела тонкая кожаная веревка. Не ее. Кто-то поймал кобылу. Успокоил и привел сюда.
Но рядом никого не было – только примятая трава.
Она медленно сняла незнакомую веревку и провела по ней пальцами. Кожа была теплой. Будто человек, державший ее, ушел всего несколько минут назад.
Не все неизвестное обязательно опасно.
⸻
Глава III 🐾
Тот, кого боялись
Мосс нашелся первым.
Дева услышала лай раньше, чем увидела собаку, — отрывистый, взволнованный, доносившийся откуда-то из низины у ручья. Она бросилась туда, забыв об усталости, забыв даже о том, что давно потеряла всякое представление, в какой стороне дом.
Он метался у самой воды, не решаясь войти, и лаял на что-то в зарослях ивняка.
— Мосс! Тихо, тихо...
Она опустилась на колени, обхватила его за шею, и только тогда заметила, что именно так взволновало собаку.
Змея.
Свернувшаяся в тени коряги, она не двигалась, но и не уходила — и в этой неподвижности было что-то куда более пугающее, чем в броске.
Дева застыла. Она знала, что резкое движение — худшее, что можно сделать. Знала это умом. Но тело плохо слушалось разума, когда в двух шагах лежала смерть, свернутая кольцами.
— Не двигайся.
Голос прозвучал так тихо и так близко, что она чуть не вскрикнула от неожиданности.
Он стоял чуть выше по склону — там, где мгновение назад никого не было. Высокий, худощавый, в одежде из оленьей кожи, с луком за спиной, который он, впрочем, не спешил снимать. Темные волосы были собраны и убраны за спину
Дева не двигалась.
Он тоже.
Так прошло, наверное, не больше десяти секунд, но ей они показались вечностью. Затем он медленно опустил руку к земле, поднял камень размером с кулак и, почти не размахиваясь, бросил его в сторону от них — туда, в густую траву. Змея среагировала на звук, а не на людей: скользнула прочь от воды, в противоположную сторону, и исчезла.
Дева выдохнула так, будто не дышала все это время.
— Спасибо, — сказала она, прежде чем успела подумать, стоит ли вообще заговаривать первой.
Он не ответил.
Просто смотрел на нее — не враждебно и не приветливо, а как смотрят на нечто, что еще предстоит понять: стоит ли оно внимания или нет.
— Вы... — она замялась, — вы ведь тот, кто поймал мою лошадь? Вчера?
Пауза. Достаточно долгая, чтобы Дева усомнилась, понимает ли он вообще ее слова.
— Она испугалась выстрела, — сказал он наконец. Голос был низким, ровным, без всякой попытки звучать мягче или приветливее, чем было на самом деле. — Убежала бы дальше, если бы никто не остановил.
— Значит, это все же были вы.
Он не подтвердил и не опроверг. Просто перевел взгляд на Мосса, который, осмелев, подошел ближе и обнюхивал его ноги с нескрываемым любопытством.
— Собака смелее вас, — заметил он.
Дева не сразу поняла, что это была шутка. А когда поняла — растерялась настолько, что рассмеялась, чем явно удивила их обоих.
— Простите, я просто не ожидала, что вы... — она замолчала, подбирая слово помягче, чем то, что вертелось на языке.
— Что осейдж умеет говорить не только угрозами?
Он произнес это без злости — скорее с той спокойной прямотой, за которой Дева уже начинала угадывать не грубость, а усталость от того, что приходится объяснять очевидное.
— Я не это имела в виду.
— Именно это вы и имели в виду. — Он вскинул на плечо соскользнувший было лук. — Просто не привыкли говорить это вслух.
Ей нечего было возразить, и это раздражало больше всего.
— Меня зовут Дева. Дева Кассель.
Он посмотрел на нее еще мгновение, словно решая, стоит ли отвечать тем же.
— Маленький Пума.
— Странное имя для человека, который выше меня на целую голову.
Что-то дрогнуло в его лице — не улыбка, но ее дальний, едва уловимый родственник.
— Имя дали не по росту. По тому, как я пришел в этот мир — тихо, никого не потревожив. Мать говорила, даже не заплакал сразу.
— А сейчас вы тоже не очень разговорчивы, как я погляжу.
— Слова тратят зря те, кому нечего сказать по существу.
Дева фыркнула — фыркнула, а не хихикнула, как полагалось бы девушке из хорошей семьи, — и, кажется, впервые за этот разговор ей стало по-настоящему легко, а не тревожно.
Со стороны прерии донесся дальний собачий лай — ее собственный, отставший было, отклик на что-то в высокой траве. Мосс насторожил уши.
— Вам стоит идти домой, — сказал Маленький Пума. — Скоро стемнеет, а в темноте прерия не разбирает, кто из вас чей.
— Вы говорите так, будто уже давно за нами наблюдаете.
— Я слежу за землей. Люди на ней — просто то, что иногда попадается на глаза.
Это можно было принять за грубость. Дева отчего-то приняла это иначе.
— Проводите меня хотя бы до холма? — спросила она. — Дальше я найду дорогу сама.
Он взглянул на нее долгим, изучающим взглядом — таким, каким смотрят не на просьбу, а на то, что за ней стоит.
— Другие люди разозлятся, если увидят вас рядом со мной.
— Они всегда озлоблены на что-то , да и ночью никто здесь не блуждает
Он посмотрел на нее, будто сомневается стоит ли доверять человеку.
— До холма, — согласился он. — Не дальше.
Они шли молча — но это было другое молчание, чем то, каким Дева привыкла его считать. Не пустое. Не враждебное. Скорее то молчание, в котором двум людям, только что узнавшим друг о друге чуть больше, не нужно было спешить с новыми словами.
У подножия холма он остановился.
— Дальше сама, — сказал он. И, помедлив, добавил: — В следующий раз проверяйте следы внимательнее. Не всякий, кто прошел рядом, желает вам зла. Но не всякий и друг.
— А вы кто из двух?
Он не ответил.
Просто развернулся и пошел прочь, туда, где начинались оврагом заросшие дубняком берега, — и растворился в вечерних тенях так же бесшумно, как появился.
Дева долго смотрела ему вслед.
Затем повернулась и пошла домой — и всю дорогу улыбалась так, что сама этому удивлялась.
⸻
Глава IV 🌾
Два дома, один страх
Дома в тот вечер ей повезло: отец решил, что усталость дочери — достаточное объяснение позднему возвращению, а мать была слишком занята хлопотами с Элис, у которой разболелся зуб, чтобы устраивать новый допрос. Дева поднялась к себе и легла, но еще долго лежала без сна, разглядывая трещину на потолочной балке и вспоминая — раз за разом — низкий ровный голос и то, как невозможно долго он мог молчать, прежде чем ответить.
Ей не приходило в голову бояться. Ей приходило в голову другое: что все, о чем шептались за ужином соседи, было построено на историях людей, которые сами никогда не подходили достаточно близко, чтобы проверить, правда ли это.
⸻
В стойбище, разбитом у излучины реки, вечер проходил иначе.
Костры уже горели ровным, невысоким пламенем — не для тепла, для него было еще рано, а по привычке, оставшейся с тех времен, когда огонь у каждого дома означал, что семья жива и здорова. Маленький Пума сидел чуть в стороне от остальных, снимая тетиву с лука, когда рядом опустился его старший брат, Идущий Быстро.
— Ты вернулся позже обычного, — заметил брат, явно рассчитывая на продолжение.
Маленький Пума не поднял взгляда.
— Была змея у ручья.
— Змея. — Идущий Быстро протянул это слово с той интонацией, которая безошибочно читалась как «я тебе не верю ни на волос». — И что же, змея так долго тебя задержала?
— Пришлось убедиться, что она никого не укусила.
— Кого — «никого»?
Маленький Пума наконец посмотрел на брата — и во взгляде было ровно столько предупреждения, сколько нужно, чтобы старший, ухмыльнувшись, все же отступил. На этот раз.
— Ладно, ладно, — Идущий Быстро поднял руки в притворной капитуляции. — Не хочешь говорить — не говори. Только смотри, братишка: отец и так не в духе после того, как соседи опять пригнали скот на наш выпас, будто земля резиновая. Меньше всего ему сейчас нужны новости о том, что ты бродишь у ферм бледнолицых.
— Я не бродил у фермы. Я был у ручья. Ручей не принадлежит фермам.
— Пока не принадлежит, — тихо поправил Идущий Быстро, и на этот раз в его голосе не осталось насмешки.
Оба замолчали, глядя в костер.
Договор обещал многое: земля — общая, во владении всего народа, а не отдельных белых хозяев; право уходить за добычей туда, где еще держались стада бизонов, — за пределы новой границы. На бумаге это звучало твердо. На деле каждый в стойбище уже знал: бумага держит слово ровно до тех пор, пока это выгодно тому, кто ее написал.
— Отец говорит, скоро соберут совет старейшин, — сказал наконец Идущий Быстро. — Хотят решить, как быть с новыми поселенцами. Их прибывает больше, чем обещали.
— Знаю.
— Значит, знаешь и то, что чем меньше причин им бояться нас — тем спокойнее будет всем. А встречи с их дочерьми у ручья к этому не располагают.
Маленький Пума неожиданно резко поднял голову.
— Я не искал этой встречи.
— Может, и нет. — Идущий Быстро легонько толкнул брата плечом — жест, каким с детства мирились после ссор. — Но раз уж она случилась... постарайся, чтобы из-за твоего молчания не решили, будто ты либо злишься, либо замышляешь недоброе. Ты же умеешь производить именно такое впечатление, даже когда просто думаешь о охоте.
Это было ближе к правде, чем Маленькому Пуме хотелось признавать. Он привык к тому, что его немногословность читали как враждебность, а спокойствие — как угрозу. Переубеждать никого не пытался; ему казалось бессмысленным тратить слова на тех, кто уже решил, что видит перед собой.
С девушкой из-за ручья почему-то не хотелось, чтобы вышло так же.
⸻
На следующий день по дороге на рынок в город мистер Кассель придержал повозку у моста — там, где дорога сужалась настолько, что двум упряжкам было не разъехаться. Навстречу, со стороны реки, ехал верхом старик из соседней фермы, Хадсон, тот самый, чьи рассказы об осейджах мистер Уитмор с таким чувством пересказывает обычно за ужином.
— Слыхали, Кассель? — крикнул он издалека, останавливая коня. — Индейцы вчера жгли костры у самой излучины. Прямо у наших границ.
— Костры разводят и для готовки, Хадсон, — спокойно отозвался мистер Кассель, поправляя вожжи. — Не только для военных плясок.
— Смейтесь, смейтесь. А у Пирсонов пропала телка.
— У Пирсонов телки регулярно теряются в собственном же загоне, если верить их же работникам. К индейцам это, помнится, отношения не имело.
Хадсон насупился, явно не ожидав встретить возражение, и тронул коня дальше, бормоча что-то себе под нос.
Дева, сидевшая позади в повозке, спрятала улыбку в складках шали. Ей вдруг подумалось, что если бы отец знал, с кем она вчера разговаривала у ручья, его невозмутимость испарилась бы быстрее, чем утренний туман над прерией. И все же — что-то в его спокойном ответе Хадсону обнадеживало. Не всякий страх в этом доме был пущен корнями так же глубоко, как ей казалось.
Может быть, думала она, раскачиваясь в такт колесам повозки, страх — как та тропа в высокой траве: чем реже по ней ходят, тем быстрее она зарастает.
Оставалось только понять, кто решится сделать первый шаг.
⸻
Глава V 💃
Бал у Блэквудов
Платье было голубым — того сдержанного, благородного оттенка, который мать выбрала сама, даже не спросив мнения дочери, а лишь однажды приложив ткань к ее плечу и удовлетворенно кивнув. Дева стояла перед зеркалом дольше, чем ей хотелось бы признавать, и думала не о том, идет ли ей этот цвет, а о том, что корсет мешает дышать примерно так же, как мешало бы, вероятно, стоять со связанными руками.
— Не криви лицо, — заметила мать, поправляя ей воротник. — Через час приедут гости.
— Я не кривлю. Я задыхаюсь. Это разные вещи.
— К концу вечера привыкнешь.
— К концу вечера я либо привыкну, либо упаду в обморок прямо посреди зала, и тогда, ма, тебе точно не придется больше переживать о моей репутации.
Маргарет не удержалась от короткого смешка, тут же спрятанного за напускной строгостью.
— Ты невыносима.
— Я знаю. Меня в этом уже убеждали сегодня трижды.
⸻
Дом Блэквудов встретил их светом десятков свечей, гулом голосов и тем особым запахом — смесью воска, духов и слегка подгоревшего печенья, — который, кажется, преследовал любое подобное собрание вне зависимости от того, кто его устраивал.
Элис, которую оставили дома под присмотром соседской девушки, всю дорогу канючила, что тоже хочет платье с рюшами и «взрослые туфли», и Дева пообещала ей, вернувшись, рассказать все — «включая то, кто и с кем поссорится из-за пирога».
Зал был полон людей, которые, казалось, давно выучили одинаковый набор фраз о погоде, урожае и всеобщем здоровье и теперь произносили их по кругу, слегка меняя порядок слов. Дева поздоровалась с хозяйкой дома, миссис Блэквуд, чья улыбка была настолько отработанной, что казалась почти произведением искусства, и уже собиралась незаметно отступить к окну, когда услышала знакомый голос за спиной.
— Мисс Кассель. Признаться, боялся, что вы не приедете.
Эдмунд Блэквуд поклонился ровно настолько, насколько того требовали приличия, — ни на дюйм ниже, ни на дюйм глубже.
— Почему же? — спросила Дева, стараясь, чтобы вопрос прозвучал скорее любопытно, чем колко. — Разве я произвожу впечатление человека, способного пренебречь обязательствами?
— Вы производите впечатление человека, который предпочел бы обязательствам верховую прогулку. — Он улыбнулся, и в этой улыбке, к некоторому раздражению Девы, не было ни капли издевки — только неожиданная, точная наблюдательность. — Не поймите превратно, я не в укор говорю.
— Тогда в похвалу?
— Скорее в порядке честного знакомства.
Дева невольно посмотрела на него внимательнее. Она была готова к манерности, к заученным комплиментам, к разговору, в котором каждое слово взвешено на аптекарских весах приличия, — но не к этой странной прямоте, проскользнувшей сквозь безупречный сюртук.
Оркестр — если три скрипки и клавесин можно было так называть — заиграл кадриль, и по залу прошло движение: пары начали выстраиваться, матроны — переглядываться со значением, а мистер Уитмор, оказавшийся тут же, громко объявил соседу, что «в его время танцевали куда пристойнее», хотя никто его об этом не спрашивал.
— Позволите? — Эдмунд протянул руку.
Отказать значило бы устроить сцену, а сцены Дева предпочитала устраивать по собственному выбору, а не по чужому расписанию. Она подала руку.
Танцевал он хорошо — ровно, уверенно, без единой сбитой фигуры, — и весь танец вежливо поддерживал разговор ни о чем, за которым Дева с некоторым удивлением обнаружила проблеск настоящего ума: он не льстил, не хвастался конторой, не расспрашивал ее о хозяйстве с видом человека, оценивающего приданое. Он просто разговаривал — и, будь она честна с собой, вечер мог бы оказаться куда скучнее в чьей-нибудь другой компании.
И все же, когда кадриль закончилась и он проводил ее к краю зала, Дева поймала себя на мысли, вовсе не подходящей к случаю: что ни один самый учтивый поклон, ни один самый остроумный разговор здесь не заставил ее сердце биться так, как одно короткое «убедиться, что она никого не укусила», сказанное у ручья тихим, неторопливым голосом.
Она тут же одернула себя за эту мысль — но одернуть оказалось куда легче, чем избавиться от нее насовсем.
⸻
— Вы сегодня необычно задумчивы, мисс Кассель.
Голос миссис Блэквуд заставил ее вздрогнуть.
— Простите. Здесь немного душно.
— Ах, эти вечера всегда так утомительны для тех, кто не привык... — Хозяйка дома сделала изящную паузу, явно подбирая слово повежливее, чем «к обществу». — ...к подобному кругу. Впрочем, вы прекрасно держитесь. Мистер Блэквуд, кажется, весьма впечатлен.
Дева выдавила улыбку, которую сама сочла бы фальшивой, произнеси ее кто-то другой.
— Мистер Блэквуд слишком добр.
— Он не из тех, кто расточает доброту без причины.
В этих словах явно крылось нечто большее, чем простая любезность, но Дева предпочла не углубляться. Она извинилась, сославшись на духоту, и вышла на веранду — туда, где воздух был прохладнее, а звезды не заслонял свет свечей.
⸻
Домой они возвращались в темноте, под скрип колес и мерное покачивание повозки. Мать всю дорогу говорила о том, как хорошо держалась Дева, как удачно вышел разговор с Эдмундом, как, быть может, не все еще потеряно для приличного будущего. Отец молчал, изредка кивая, — то ли соглашаясь, то ли просто задремывая на козлах.
Дева слушала вполуха, глядя на темные силуэты холмов, проплывающие мимо. Впервые за вечер ей стало легко дышать — не потому, что кто-то наконец расшнуровал корсет, а потому, что впереди, за поворотом дороги, уже виднелся свет из окна их дома.
⸻
Глава VI🏡
Свет в окне
Элис не спала — конечно же, не спала, — и, едва заслышав скрип калитки, вылетела на крыльцо в ночной рубашке, накинув поверх нее старую отцовскую куртку.
— Ну как?! Было красиво? Ты танцевала? Что подавали?!
— По одному вопросу за раз, — рассмеялась Дева, обнимая сестру прямо на пороге, не заботясь о том, что подол платья тут же подхватил ночную сырость с половиц. — Было красиво. Я танцевала. А пирог, к твоему сведению, оказался безнадежно пересушен, и миссис Хадсон весь вечер шепталась об этом с каждым, кто соглашался слушать.
Элис захихикала так, будто это была лучшая новость за неделю.
Мать, проходя мимо в дом, только покачала головой — но покачала с той мягкостью, которая давно заменяла ей улыбку в конце долгого дня.
Дева поднялась к себе, стянула наконец ненавистный корсет с таким облегчением, будто сбрасывала кольчугу после битвы, и распахнула окно.
Ночной воздух хлынул в комнату — прохладный, пахнущий сухой травой и близкой осенью, — и вместе с ним пришло то самое чувство, ради которого, как ей казалось, вообще стоило возвращаться домой из любого самого блестящего зала: ощущение, что здесь, в этих скрипучих полах и потрескивающих печах, в смехе младшей сестры и ворчании старой собаки под лестницей, было куда больше настоящего, чем во всех благородных гостиных города вместе взятых.
Она легла, не зажигая свечи, и долго смотрела на полосу лунного света, ползущую по половицам.
Где-то там, за холмами, у излучины реки, наверняка тоже горели костры.
И засыпая, Дева поймала себя на мысли, что впервые за долгое время ей одинаково хочется и вернуться в тот блестящий зал, чтобы доказать себе, что справится, — и сбежать от него подальше, туда, где ее не оценивают, а просто принимают такой, какая она есть.
Выбор между этими двумя мирами, она чувствовала, откладывать долго не удастся.
⸻
Глава VII 🔥
Совет старейшин
Костёр в центре стойбища в тот вечер горел выше и жарче обычного — не по случаю праздника, а потому, что вокруг него собралось больше людей, чем обычно собиралось для простого ужина. Маленькие старики — те, чье слово решало споры и определяло, куда повернет жизнь рода в трудные времена, — расселись по кругу первыми, и разговоры вокруг стихли сами собой, без всякого призыва к тишине.
Стоящий у Реки заговорил не сразу. Он долго смотрел в огонь, прежде чем поднял голову.
— Поселенцев становится больше, чем нам обещали в бумагах, — сказал он. — Они пригоняют скот на выпасы, которые по договору принадлежат нам. Одни делают это по незнанию границ. Другие — потому что знают: за нарушение никто их не накажет.
По кругу прошел негромкий гул согласия.
— Мы можем послать людей к границе, — предложил кто-то из молодых мужчин, сидевших чуть позади старших. — Показать, что земля не пустует просто потому, что на ней не стоят их заборы.
— Показать силу — значит дать им повод бояться нас сильнее, — возразил другой голос. — А испуганный человек стреляет первым и разбирается потом.
Маленький Пума сидел у самого края круга, там, где полагалось сидеть тем, кто еще не заслужил права говорить первым на совете. Он слушал молча, как и всегда, но впервые за долгое время ловил себя на мысли, что спор идет не только о земле вообще — а, возможно, и о той ее полосе у ручья, где растет старый ивняк.
— Что скажешь ты, Стоящий у Реки? — спросил кто-то из круга.
Отец Маленького Пумы помолчал, разминая в пальцах сухую травинку.
— Я скажу то же, что говорил, когда мы уходили с земель в Канзасе. Гнев быстро остывает, а вражда, однажды разожженная, тлеет годами и сжигает не тех, кто ее начал, а тех, кто родился после. — Он обвел взглядом молодых. — Наши сыновья будут расплачиваться за то, что мы решим сегодня у этого костра.
— Значит, что же — терпеть? — не выдержал кто-то. — Пока они не решат, что вся эта земля тоже принадлежит им по праву привычки?
— Я не говорю — терпеть. Я говорю — не путать твердость с яростью. Мы будем удерживать границу словом и присутствием, прежде чем удерживать ее оружием. И будем помнить: не всякий белый человек, что живет рядом с нашей землей, спит и видит нашу погибель. Среди них тоже есть те, кто хочет всего лишь прожить свою жизнь, никого не тревожа.
Идущий Быстро, сидевший рядом с братом, слегка толкнул его локтем и одними губами, не издав ни звука, произнес: «Слышишь?» — так, что никто, кроме Маленького Пумы, не заметил.
Маленький Пума не ответил даже взглядом. Но плечи его чуть расслабились — впервые за весь вечер.
Совет продолжался еще долго — решили выставить дозорных вдоль границы новых земель, но без оружия наготове; отправить к ближайшим фермам людей, знающих язык поселенцев, чтобы напомнить о границах, а не грозить ими. Решение получилось таким, каким обычно и бывают решения мудрых людей, — недостаточно горячим для тех, кто жаждал немедленного действия, и недостаточно уступчивым для тех, кто хотел бы полного отступления. То есть, по сути, единственно верным.
Когда совет разошелся и костер начал догорать, Стоящий у Реки задержал взгляд на младшем сыне чуть дольше, чем требовалось для обычного прощания на ночь.
— Ты сегодня был необычно тих, — заметил он.
— Я всегда тих, отец.
— Тих — да. Но не так задумчив.
Маленький Пума не ответил. Отец, впрочем, и не ждал ответа — лишь кивнул своим мыслям и медленно пошел к дому, оставив сына наедине с догорающими углями и вопросом, который тот пока не готов был задать даже самому себе.
⸻
Глава VIII 🍂
У старого ивняка
Дева вернулась к ручью пять дней спустя — не потому, что заблудилась, и не потому, что искала Мосса. На этот раз она знала совершенно точно, куда идет и зачем, хотя ни за что не призналась бы в этом даже самой себе вслух.
С собой она несла сверток, завернутый в чистую холстину, — несколько лепешек, испеченных этим утром, и небольшая баночка меда, которую она стащила из кладовой под предлогом, что понесет ее соседям. Ей самой это казалось нелепым — благодарить человека едой, будто он голодная дворняга, а не тот, кто спас ее от беды дважды за один день, — но ничего лучше в голову не пришло, а являться с пустыми руками было бы, по ее ощущениям, еще нелепее.
Ивняк у ручья стоял тихий, тронутый первой желтизной. Мосс сразу устремился обнюхивать примятую траву, будто помнил это место лучше хозяйки.
Маленький Пума появился не сразу — а когда появился, то так же бесшумно, как в первый раз, отчего Дева вздрогнула и едва не выронила сверток.
— Вы всегда так подкрадываетесь, или это только со мной?
— Я не подкрадывался. Вы просто не умеете слушать землю.
— Может быть, вы просто слишком тихо ходите.
Он посмотрел на сверток в ее руках с легким, едва уловимым вопросом во взгляде.
— Это вам, — сказала Дева и, не дожидаясь расспросов, сунула ему холстину чуть быстрее, чем следовало бы, если бы она действительно не волновалась. — За змею. И за лошадь. Считайте, что я возвращаю долг.
Он развернул ткань, осмотрел лепешки и мед с тем же спокойным вниманием, с каким осматривал бы следы на земле, а затем перевел взгляд на нее.
— Долг за спасение не возвращают едой.
— А чем возвращают?
— Ничем. Иначе это была бы не помощь, а сделка.
Дева почувствовала, что краснеет, и разозлилась на саму себя за это.
— Ну извините, что попыталась быть вежливой.
Что-то дрогнуло в его лице — та самая тень улыбки, которую она уже научилась узнавать.
— Я не сказал, что откажусь. — Он аккуратно завернул сверток обратно и убрал за пояс. — Просто сказал, что вы не обязаны были.
Некоторое время они сидели молча на берегу — не то напряженное молчание первой встречи, а совсем другое, привычное уже настолько, что даже Мосс, набегавшись, улегся между ними, будто признал за обоими равное право на свое общество.
— Расскажите что-нибудь, — попросила вдруг Дева. — О своей семье. Я рассказала вам про своих — ну, почти всё, что вы могли понять из того, как я ругаюсь с матерью через каждое слово.
Он долго молчал, разглядывая воду.
— У меня есть брат. Он говорит за нас двоих — за себя и за меня, так что мне редко приходится утруждаться.
Дева фыркнула.
— Похож на моего. Хотя мой предпочитает молчать о том, что важно, и говорить обо всем остальном.
— У всех братьев, кажется, одна и та же болезнь.
— Отец?
— Он — один из тех, кого слушают на советах. — В голосе Маленького Пумы впервые прозвучало нечто похожее на гордость, тщательно спрятанную под привычной сдержанностью. — Он говорит, что ярость сгорает быстро, а вражда тлеет годами. Я думаю о его словах чаще, чем показываю.
— Похоже, вы унаследовали от него не только слова.
Он посмотрел на нее долгим взглядом — таким, что Дева впервые за весь разговор не нашлась, что ответить, и просто отвела глаза к воде, чувствуя, как щеки снова предательски теплеют.
— Мне пора, — сказала она наконец, поднимаясь и отряхивая юбку. — Пока меня снова не хватились.
— Приходите к ручью, когда солнце будет вот здесь. — Он показал рукой на точку чуть выше горизонта. — Не раньше. Не позже.
— Это назначение встречи или военный приказ?
— И то и другое, — ответил он, и в этот раз тень улыбки задержалась на его лице чуть дольше обычного.
⸻
Глава IX 🌙
Тайна за тайну
Гарретт застал ее на обратном пути — там, где тропа выходила из низины к пастбищам, слишком близко к дому, чтобы Дева успела придумать правдоподобное объяснение пустой корзине и румянцу, который упрямо не желал сходить с ее лица.
— Долго же ты носила лепешки соседям, — заметил он, поравняв с ней шаг. Голос был не обвиняющим — скорее тем особым тоном, каким говорят люди, уже обо всем догадавшиеся и просто дающие собеседнику шанс сознаться самому.
— Дорога длинная.
— Дева. — Он остановился. — Я видел твое лицо. Так не краснеют от долгой ходьбы.
Она хотела было соврать снова, но, взглянув на брата — на его серьезные, ждущие глаза, — вдруг поняла, что смертельно устала носить эту тайну в одиночку.
— Если я расскажу, — сказала она тихо, — ты пойдешь к отцу?
Гарретт долго молчал, глядя куда-то за ее плечо, на дальние холмы.
— Не пойду. — Он вздохнул. — При одном условии.
— Каком?
— Ты выслушаешь мою тайну взамен. И тоже не побежишь к отцу.
Дева удивленно подняла брови — настолько неожиданным было это предложение, что тревога на мгновение отступила перед любопытством.
— У тебя есть тайна?
— У всех есть тайны, сестренка. Просто не все настолько плохо их прячут, как ты.
Они сели прямо там, на краю пастбища, в высокой, уже пожелтевшей траве, и Дева впервые за долгое время почувствовала, что тайна, которую она несла одна, вдруг стала вдвое легче — просто потому, что теперь ее было с кем разделить.
— Его зовут Маленький Пума, — начала она. — И это не то, что ты подумал в первую секунду. Хотя, возможно, уже и то.
Гарретт молча слушал — про змею, про лошадь, про ручей, про тень улыбки, которую она научилась различать быстрее, чем хотела бы признать. Он не перебивал, не хмурился осуждающе, только раз, когда она закончила, тихо произнес:
— Отец с ума сойдет.
— Поэтому я и прошу тебя молчать.
— Я и так молчу. — Он сорвал травинку и покрутил ее в пальцах — тем же движением, каким это делал их отец, сам того не замечая. — Теперь моя очередь.
И он рассказал — о письме, которое приходит раз в месяц из города, о девушке по имени Кэтрин, дочери печатника, с которой он познакомился прошлой зимой и с которой переписывается вот уже полгода, скрывая это от родителей ровно с той же тщательностью, с какой Дева скрывала свои визиты к ручью, — потому что Кэтрин была из семьи, «недостаточно достойной», по меркам их матери, и Гарретт слишком хорошо знал, чем обычно заканчиваются подобные разговоры в их доме.
Дева слушала, и что-то в груди у нее становилось теплее — не только от того, что она узнала брата с неожиданной стороны, но и от простого, почти забытого чувства: что в этом доме, где, казалось, правила определяли все, у нее наконец появился союзник.
— Значит, — сказала она, когда он закончил, — мы оба неисправимы.
— Похоже на то. — Гарретт слабо улыбнулся и поднялся, протягивая ей руку, чтобы помочь встать. — Но лучше быть неисправимыми вдвоем, чем порознь.
Они пошли к дому рядом, плечом к плечу, и впервые за долгое время Дева чувствовала, что несет свою тайну не одна — а значит, она стала чуть менее тяжелой и чуть более похожей на надежду, чем на страх.
Глава X 🌿
Условленный час
Дева пришла к ручью раньше срока — не потому, что торопилась его увидеть, убеждала она себя всю дорогу, а потому что дома оставаться дольше не было ни единой причины: мать с утра снова завела разговор о тканях для нового платья, а слушать это в третий раз за неделю было выше ее сил.
Солнце еще не добралось до той точки над горизонтом, которую он указал, и старый ивняк стоял тихий, безлюдный, тронутый первой желтизной сильнее, чем неделю назад. Дева уселась на привычном месте, обхватив колени руками, и приготовилась ждать — с любопытством, а вовсе не с тем томительным нетерпением, в котором ни за что не призналась бы даже себе самой.
Он появился ровно тогда, когда солнце коснулось указанной точки, — ни минутой раньше.
— Вы всегда настолько пунктуальны? — спросила Дева вместо приветствия.
— Точность — не пунктуальность. Земля и небо не умеют опаздывать. Люди, которые им доверяют, учатся не опаздывать тоже.
Он сел напротив нее, не рядом, — на достаточном расстоянии, чтобы это выглядело скорее деловой встречей, чем свиданием, — и Дева, к собственному удивлению, ощутила легкий укол разочарования, который тут же поспешила заглушить любопытством иного рода.
— Зачем вы позвали меня сюда? — спросила она напрямую. — В прошлый раз это не было похоже на простую вежливость.
Он долго молчал, разглядывая воду, прежде чем ответить.
— Я хотел посмотреть, придете ли вы вовремя. — Он перевел взгляд на нее, спокойный, изучающий. — Не из прихоти. Просто человек, который не умеет держать простое слово о встрече, вряд ли способен держать слово о более важных вещах.
— Это было что-то вроде испытания?
— Да.
Прямота ответа застала ее врасплох сильнее, чем любая уклончивость.
— И как, я прошла?
— Пока рано судить. — Он позволил себе едва заметный намек на что-то похожее на интерес в голосе. — Одно испытание ничего не решает.
Дева невольно рассмеялась — резко, удивленно, без всякой обиды.
— Вы всегда такой... — она подбирала слово подольше, — неприступный?
— Со всеми, кого пока не знаю достаточно хорошо. — Он пожал плечами, будто это было самой естественной вещью на свете. — Доверие — не то, что дают авансом просто потому, что кто-то вежливо улыбнулся.
— А что, если я не собираюсь его заслуживать? Что, если мне просто было любопытно узнать, кто прячет свои следы лучше меня?
Что-то мелькнуло в его взгляде — не обида, скорее одобрение, спрятанное за той же непроницаемой сдержанностью.
— Тогда вы уже ответили на мой вопрос честнее, чем большинство людей отвечает на прямые расспросы.
⸻
Разговор в тот день дался тяжелее, чем ожидала Дева, — не потому, что был неприятным, а потому что Маленький Пума не спешил заполнять паузы, как это привыкли делать все ее знакомые в городе. Он мог замолчать на добрую минуту, обдумывая ответ, и не считал нужным извиняться за эту медлительность.
— У меня много вопросов, — призналась она наконец, устав ждать, пока разговор сложится сам собой. — О вашем народе. О том, как вы живете. Не про вас лично — про все это. — Она обвела рукой прерию за его спиной. — Мне интересно по-настоящему, не из вежливости.
Он посмотрел на нее долгим, взвешивающим взглядом — тем самым, каким смотрел на следы, прежде чем решить, стоит ли идти по ним дальше.
— Любопытство — неплохое начало, — сказал он наконец. — Лучше, чем страх, с которого обычно начинают ваши люди. Но одного любопытства недостаточно, чтобы я стал вашим проводником в жизнь, которую мой народ бережет не для чужих глаз.
— Значит, вы мне не доверяете.
— Я вас не знаю. — Он поднялся, отряхивая колени. — Это разные вещи.
— Тогда как мне заслужить это доверие, если вы не подпускаете достаточно близко, чтобы я могла хоть что-то доказать?
Он на мгновение замер, глядя на нее сверху вниз, — и в этом взгляде, вопреки всей его сдержанности, промелькнуло нечто похожее на уважение к самому вопросу.
— Приходите снова, — сказал он просто. — Я не прошу, если сами захотите.
Он ушел так же бесшумно, как появился, оставив Деву сидеть у воды в смешанном чувстве раздражения и странного, необъяснимого воодушевления — будто ей только что бросили вызов, который она вовсе не собиралась оставлять без ответа.
Глава XI 👁️
То, чего она не видела
Маленький Пума не собирался идти в ту сторону.
Охота увела его дальше обычного — к границе, где трава редела и начинались уже не их земли, а чужие, огороженные редкими заборами и утоптанными дорогами. Он должен был повернуть назад еще у сухого русла ручья. Вместо этого он остановился на гребне холма, откуда — если знать, куда смотреть, — были видны крыша дома Касселей и двор перед ним.
Он сказал себе, что задержался случайно. Что просто прислушивался, не идет ли дождь, прежде чем возвращаться. Это была неправда, но неправда достаточно удобная, чтобы не разбираться с настоящей причиной прямо сейчас.
⸻
Дева стояла во дворе, и даже с такого расстояния было видно — по резким движениям, по тому, как она вскидывала руки, — что разговор с матерью, доносившийся до него лишь обрывками сквозь ветер, был далек от мирного.
— ...ты не можешь вечно бегать от этого разговора, — донеслось до него достаточно отчетливо, чтобы понять смысл, хотя отдельные слова тонули в шуме травы.
Ответа Девы он не расслышал — только увидел, как она резко отвернулась, скрестив руки, и как плечи ее поднялись и опустились в том жесте, который он уже успел заметить за ней у ручья: она делала так, когда злилась на что-то, чего не могла изменить, и не хотела, чтобы это было заметно.
Мать шагнула следом, что-то сказала — короче, тише, — и Дева замерла на мгновение, а затем медленно опустила руки, будто сдаваясь не словам, а самой усталости от бесконечного спора.
Маленький Пума смотрел на это дольше, чем следовало бы человеку, случайно оказавшемуся на холме по пути домой.
⸻
Он и сам не смог бы объяснить, почему в тот вечер задержался у себя дольше обычного, разбирая стрелы, которые не нуждались в починке, и почему мысли его то и дело возвращались не к охоте, не к завтрашним делам, а к тому, как быстро опустились плечи девушки, которую он знал слишком мало, чтобы позволять себе о ней думать так много.
— Ты сегодня рассеян, — заметил Идущий Быстро, усаживаясь рядом с миской похлебки. — Дважды прошел мимо костра, не заметив, что я тебя зову.
— Задумался.
— О чем же?
Маленький Пума не ответил сразу, что само по себе было ответом, которого брат явно ждал.
— О границе, — сказал он наконец, что было отчасти правдой. — Скот поселенцев снова заходит дальше положенного.
Идущий Быстро посмотрел на него с той характерной смесью веселья и снисхождения, с которой смотрят старшие братья, прекрасно видящие сквозь чужую полуправду.
— Скот, значит. — Он отхлебнул из миски, не отводя взгляда. — Что ж, надеюсь, у этого скота кудрявые волосы и характер, который не признает поражений.
Маленький Пума промолчал — и это молчание было красноречивее любого отрицания.
⸻
Он не собирался вмешиваться в чужую семью. Так решил для себя еще у ручья, в первый же день их знакомства: то, что происходит между Девой и ее родней, — не его дело, и меньше всего ему хотелось стать причиной новых бед в доме, который и без того, судя по всему, был полон невысказанного напряжения.
И все же той ночью, лежа без сна и слушая, как потрескивают угли в очаге, он поймал себя на мысли, весьма далекой от привычной сдержанности: что ему хочется знать, о чем на самом деле был тот разговор во дворе. Не потому, что он имел на это право. А потому, что, вопреки всем своим правилам не подпускать чужаков слишком близко, он начинал ловить себя на желании понять эту конкретную чужачку куда лучше, чем позволял себе понимать кого-либо за пределами собственного рода.
Это тревожило его больше, чем он готов был признать даже себе самому.
Он не был готов делать следующий шаг. Не сейчас, когда не знал наверняка, действительно ли ее любопытство к его народу — не минутная прихоть, способная растаять при первой же трудности. Не сейчас, когда собственный отец на советах говорил о необходимости осторожности, а Чёрный Ворон и ему подобные ждали от любого сближения с поселенцами лишь новых поводов для боли.
«Приходите снова, если сами захотите», — сказал он ей у ручья, и это было честно ровно настолько, насколько он позволял себе быть честным: приглашение, но не обещание. Дверь, оставленная приоткрытой, а не распахнутая настежь.
Он решил ждать. Смотреть. Дать ей — и, пожалуй, самому себе — время показать, чего стоит это неожиданное, непрошеное внимание, прежде чем позволить ему стать чем-то большим, чем просто наблюдением с безопасного расстояния.
Со стороны дома Касселей, невидимый за темнотой холмов, все еще едва заметно светилось одно окно.
Он смотрел на него дольше, чем следовало, а затем наконец заставил себя отвернуться и уйти.
Глава XII 🥧
Испорченный пирог и оскорбленный енот
Утро началось с того, что Элис, устроившись напротив Девы за завтраком, деловито объявила на весь стол:
— А Мосс вчера принес домой чей-то мокасин. Папа сказал, что это, наверное, знак.
— Знак чего? — не удержался Гарретт, отрываясь от каши.
— Что Дева теперь дружит с индейцами, — невозмутимо пояснила Элис таким тоном, будто зачитывала прописную истину из учебника.
Дева поперхнулась чаем.
— Элис!
— Что? Мама сама так сказала соседке. Я слышала через дверь.
Мать, до этого момента демонстративно погруженная в шитье, вспыхнула так стремительно, что не осталось никаких сомнений в точности пересказа.
— Я сказала это в совершенно ином контексте, — процедила она, не поднимая глаз от иглы.
— В каком же? — уточнил Гарретт с плохо скрываемым весельем.
— В контексте, который не касается восьмилетних детей, слушающих под дверью!
Элис, ничуть не смутившись, взяла с тарелки последний кусок хлеба с видом человека, только что выигравшего спор.
Дева поймала взгляд брата через стол — и оба одновременно опустили головы, пряча смех, прежде чем мать успела разразиться новой отповедью.
⸻
Мокасин, к слову, действительно принадлежал не ей, а, судя по размеру, кому-то значительно выше ростом, — и Дева очень надеялась, что Мосс не притащил его из чужого лагеря в качестве трофея, потому что объяснить пропажу обуви было бы куда сложнее, чем объяснить пропажу дочери.
⸻
К ручью в тот день она явилась с корзиной, в которой лежал пирог — ее собственного, самостоятельного изготовления, без единой подсказки от кухарки, что, как выяснилось довольно быстро, было решением крайне опрометчивым.
Маленький Пума, уже сидевший на привычном месте, при виде корзины приподнял бровь — жест настолько выразительный для человека его обычной сдержанности, что Дева восприняла его почти как аплодисменты.
— Что это?
— Пирог. — Она протянула ему кусок с деланой торжественностью. — Мой первый самостоятельный кулинарный подвиг.
Он взял кусок с очевидной осторожностью — той же, с какой, вероятно, брал бы в руки незнакомое растение сомнительной съедобности, — откусил, и лицо его на мгновение застыло в выражении, которое Дева впервые видела за все время их знакомства: чистое, неприкрытое замешательство.
— Ну как?
— Интересно, — сказал он после долгой паузы, явно подбирая слово, которое не прозвучало бы откровенно грубым.
— Это не ответ.
— Это самый честный ответ, который я готов дать, не оскорбив вас напрямую.
Дева выхватила кусок у него из рук, попробовала сама — и тут же скривилась: пирог оказался одновременно пересоленным и почему-то отчетливо горчил, будто в тесто по ошибке попало что-то, чему там было решительно не место.
— О господи. Кажется, я перепутала сахар с солью где-то на середине.
— А горечь?
— Понятия не имею. Возможно, это была месть духовки.
Он издал звук, подозрительно похожий на смешок, — короткий, почти неохотный, будто вырвался прежде, чем он успел его сдержать, — и это простое, невольное веселье отчего-то обрадовало Деву куда больше, чем удался бы самый безупречный пирог на свете.
— Оставьте его здесь, — предложил он серьезно, кивнув на остатки в корзине.
— Зачем? Хотите съесть еще?
— Нет. Хочу посмотреть, какое животное окажется достаточно отчаянным, чтобы прикончить остальное. Это станет полезным уроком о том, чего не стоит есть даже диким зверям.
Дева швырнула в него оставшимся куском корки — не слишком метко, судя по тому, что тот приземлился в добрых двух футах от цели, — и он, к ее изумлению, картинно уклонился, будто спасался от настоящего снаряда.
⸻
— Раз уж вы считаете себя таким метким следопытом, — сказала она, отсмеявшись, — докажите. Вот след. — Она указала на отпечаток у самой кромки воды. — Что это?
Он взглянул на след с почти оскорбительной небрежностью.
— Енот.
— А это? — Она указала на другой, чуть дальше.
— Тот же енот. Другая лапа.
— Ладно, а вот это. — Дева, уже входя в азарт, ткнула пальцем в третий отпечаток, гораздо более смазанный.
Маленький Пума наклонился ниже, всматриваясь с преувеличенной серьезностью — и Дева готова была поклясться, что уголок его губ дрогнул еще до того, как он произнес:
— Это тоже енот. Судя по всему, тот же самый, который, вероятно, обходил ваш пирог по широкой дуге, опасаясь за собственное достоинство.
— Вы издеваетесь.
— Есть немного, — признал он — и на этот раз не скрывал того, что забавляется, ни капли.
Дева попыталась изобразить возмущение, но не сумела продержаться дольше пары секунд, прежде чем сама рассмеялась — искренне, взахлеб, так, как не смеялась уже давно, — и Маленький Пума, глядя на нее, позволил себе то, что редко позволял себе на людях: улыбку, не спрятанную, не сдержанную наполовину, а самую настоящую, от которой его обычно суровое лицо сделалось вдруг совсем другим — моложе, мягче, куда более беззащитным.
Он тут же спохватился и вновь придал лицу привычную невозмутимость, но было уже поздно: Дева это видела, и что-то в груди у нее отозвалось теплом, куда более сильным, чем следовало бы от одной случайно увиденной улыбки.
— Значит, — сказала она, все еще посмеиваясь, — в следующий раз я принесу что-то более съедобное. Чисто из уважения к местным енотам.
— Буду весьма признателен от их имени.
Глава XIII 🕯️
Вопросы без ответов
Отец ждал ее на крыльце, когда она вернулась в тот вечер, — не с тревогой, как бывало прежде, а с тем спокойным, тяжелым терпением человека, который давно перестал верить объяснениям про соседей и заблудившихся коров.
— Сядь, — сказал он, кивнув на ступеньку рядом с собой.
Дева села, чувствуя, как внутри все сжимается в предчувствии разговора, которого она избегала уже не первую неделю.
— Ты стала пропадать чаще, — начал он, глядя не на нее, а куда-то в темноту двора. — Раньше это была прерия, лошадь, книги. Теперь — то же самое, но по расписанию, которое ты явно ни с кем не согласовываешь. Твоя мать думает, что у тебя появился тайный ухажер из города. Гарретт молчит так усердно, что это молчание само по себе красноречивее любых слов. А я, признаться, не знаю, что думать вовсе — и это тревожит меня больше всего.
Дева долго молчала, подбирая слова, которые не были бы прямой ложью, но и не выдавали бы всей правды сразу.
— Я просто хожу гулять, папа. Мне нужно время побыть одной.
— Одной. — Он повторил это слово так, будто пробовал его на вкус и находил горьким. — Дева, я вижу, как ты возвращаешься. Не растрепанной от ветра, как раньше. Задумчивой. Так, будто голова твоя все еще там, где бы ты ни была, и только тело послушно приходит домой к ужину.
Она не нашлась, что ответить, и это молчание, судя по тому, как отец вздохнул, сказало ему больше, чем любые оправдания.
— Я не собираюсь запирать тебя в комнате, — сказал он наконец, устало потерев переносицу. — Ты не ребенок, и я достаточно наказан жизнью, чтобы понимать: чем сильнее держишь, тем яростнее рвется на свободу. Но я прошу тебя об одном, Дева. — Он повернулся, глядя ей прямо в глаза впервые за весь разговор. — Что бы это ни было, чем бы ты ни занималась в те часы, которые от нас скрываешь, — подумай, готова ли ты когда-нибудь сказать мне правду, глядя так же прямо, как я смотрю на тебя сейчас. Потому что тайны, которые слишком долго живут в темноте, редко выживают, когда их наконец выносят на свет.
Дева почувствовала, как к горлу подступает ком — не от страха разоблачения, а от того, что впервые за долгое время отец говорил с ней не как со строптивой дочерью, требующей укрощения, а как с человеком, чье доверие он искренне пытался вернуть, не зная еще, что своими же руками помогает удержать секрет, который в итоге разобьет его собственные представления о мире.
— Не сейчас, — сказала она тихо. — Пожалуйста. Просто дай мне немного времени.
Он долго смотрел на нее, и что-то в его лице — усталость, смешанная с почти отеческой обреченностью, — подсказало, что он услышал в этих словах куда больше, чем она произнесла вслух.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Время у тебя есть. Но не бесконечно, Дева. Рано или поздно правда выходит сама, вне зависимости от того, готовы мы к ней или нет — и лучше, чтобы в тот день она услышала ее от тебя, а не от кого-то другого.
⸻
Она поднялась к себе тем вечером с тяжестью на сердце, какой не испытывала уже давно, — не потому что отец был жесток или несправедлив, а именно потому что не был. Куда легче было бы хранить тайну от человека, которого можно было бы считать врагом. Гораздо труднее — от того, кто, вопреки всему, все еще пытался ей верить.
За окном, там, где темнели далекие холмы, вновь замерцал едва заметный, одинокий огонек костра — и Дева, глядя на него, впервые всерьез задумалась о том, сколько еще времени у нее действительно осталось, прежде чем этот тщательно оберегаемый мир между двумя берегами реки рухнет сам собой, не дожидаясь ее готовности.
Глава XIV 🪶
То, что не говорят вслух
Дева принесла с собой рогатку — самодельную, вырезанную из крепкой ветки вяза и стянутую полоской старой кожи, — которую смастерила сама, тайком, вечерами, пока домашние не видели.
— Что это? — спросил Маленький Пума, увидев, как она деловито закладывает камешек, целясь в консервную банку, пристроенную на пне у самой воды.
— Хочу научиться охотиться. — Она прищурилась, натянула кожу и выстрелила — камень просвистел мимо цели на добрых два фута. — Или хотя бы попадать туда, куда целюсь.
— Пока получается плохо.
— Спасибо за наблюдательность.
Он присел на корточки рядом, взял у нее рогатку, повертел в руках с тем же внимательным, изучающим видом, каким разглядывал следы на земле.
— Держите не так. — Он вложил рогатку обратно ей в руки, поправляя хват — пальцы легли поверх ее пальцев на мгновение дольше, чем требовала простая демонстрация, и Дева ощутила, как сердце предательски сбилось с ритма. — Локоть тверже. Смотрите не на банку, а сквозь нее — туда, куда должен прилететь камень, а не туда, где стоит цель сейчас.
Она выстрелила снова — на этот раз камень задел край банки, сбив ее с пня с гулким жестяным звоном.
— Вот! — Дева вскинула кулак в победном жесте, забыв на мгновение всякую сдержанность. — Видели?
— Видел. — Что-то в его взгляде смягчилось — та привычная тень одобрения, которую она уже научилась узнавать безошибочно. — Для второй попытки — неплохо.
⸻
С холма, поросшего редким кустарником, за этой сценой наблюдала Тихая Лань — и то, что она видела, отзывалось в груди куда более острой болью, чем она готова была признать даже самой себе.
Она пришла сюда за хворостом, как делала это десятки раз прежде, — и вместо привычной тишины ручья застала эту картину: его руки поверх ее рук, его редкая, неохотная полуулыбка, обращенная к чужачке так легко, как Тихая Лань не видела уже давно, а быть может, не видела никогда.
Она знала Маленького Пуму с детства. Знала его молчание не как загадку, требующую разгадки, а как нечто привычное, родное, — то, вокруг чего она выстраивала собственные тихие, невысказанные надежды с той поры, как оба они перестали быть детьми. Никто в лагере не знал наверняка о ее чувствах — она слишком хорошо умела прятать их за той же холодноватой прямотой, что и он прятал свои, — но сама она знала точно: годами она ждала того дня, когда он наконец посмотрит на нее не просто как на девушку из соседнего жилища, а как на кого-то, ради кого стоит нарушить привычную сдержанность.
И вот теперь этот взгляд, о котором она так долго мечтала, доставался чужачке — той самой, о которой шептался весь лагерь, — доставался легко, будто сам собой, без всякой борьбы за него.
Тихая Лань сжала кулаки, чувствуя, как к глазам подступает предательская, злая горечь, и заставила себя отвернуться прежде, чем кто-либо из двоих у ручья успел бы заметить ее присутствие.
⸻
— Ты сегодня рано вернулась, — заметила Поющая Вода, когда Тихая Лань молча вошла в свое жилище, побросав хворост у входа куда небрежнее обычного.
— Устала, — коротко ответила она, не поднимая взгляда.
Поющая Вода посмотрела на нее чуть дольше, чем требовал простой обмен вежливостями, — она давно умела различать, когда усталость была настоящей, а когда служила лишь удобным прикрытием для чего-то куда более сложного, — но не стала настаивать на расспросах. Некоторые вещи человек должен решить сам, прежде чем оказаться готовым произнести их вслух.
⸻
Маленький Пума в тот вечер, разумеется, не подозревал ровным счетом ничего.
Он думал о рогатке, о том, что научить кого-то целиться оказалось на удивление приятным занятием, о том, как Дева упрямо щурилась, стараясь запомнить каждый его совет, — и меньше всего на свете думал о том, что где-то на холме за его спиной кто-то наблюдал за этой сценой с болью, которую он, при всей своей наблюдательности, не заметил и не мог заметить, потому что не искал ее.
Есть вещи, которые читаются по следам на земле безошибочно.
И есть вещи, которые человек, привыкший разгадывать чужие тайны, порой упускает вернее всего именно тогда, когда дело касается чувств, которые прячут от него самые близкие люди, — просто потому, что даже самый внимательный взгляд не всегда смотрит в ту сторону, где скрывается настоящая боль.
Глава XV 🕯️
Две тишины
Тихая Лань не спала в ту ночь.
Она лежала, глядя в темный свод жилища, и вспоминала — против собственной воли, снова и снова — один-единственный день из прошлой весны, который годами хранила при себе так бережно, что даже самой себе редко позволяла его перебирать.
Тогда Маленький Пума вернулся с охоты раненым — неглубокая рана на предплечье, задетая упрямым, не желавшим сдаваться зверем, — и она, случайно оказавшаяся рядом с домом его матери, помогала промывать рану, пока Поющая Вода готовила отвар из трав. Он морщился от боли, но не издал ни звука, а когда она закончила перевязывать, посмотрел на нее долгим, неожиданно теплым взглядом и сказал: «У тебя терпеливые руки». Всего четыре слова. Для человека, скупого на похвалу так же, как на все остальное, это было почти признанием.
Она хранила эти слова полтора года, как хранят единственную ценную вещь, — и все это время убеждала себя, что терпение, которое он тогда заметил в ее руках, однажды приведет к чему-то большему, если только не торопить его, если только оставаться рядом достаточно долго и достаточно тихо, чтобы он сам, в свое время, разглядел не только ее руки, но и все остальное.
Она не торопила. Она ждала.
А потом появилась чужачка с любопытными глазами и блокнотом, и ожидание, копившееся полтора года, вдруг показалось глупым, детским, обреченным с самого начала.
«Может быть, — думала Тихая Лань, глядя в темноту, — терпение — не добродетель, если оно всего лишь трусость, надевшая более благородное имя».
Она не знала, что будет делать с этой мыслью. Знала только, что дальше молчать и просто ждать, как прежде, уже не сможет — не потому что решила бороться, а потому что тишина, которая раньше казалась ей мудрой, начинала ощущаться как медленное, добровольное поражение.
⸻
Вечер того же дня в доме Касселей начинался как самый обычный — до того момента, как во двор въехала знакомая повозка, и Дева, выглянув в окно, почувствовала, как сердце обрывается совсем не в том смысле, в каком обрывается оно от радости.
— Мистер Блэквуд, какая честь, — пропела мать, поспешно снимая передник и разглаживая юбку с той стремительностью, с которой прежде встречала только самых важных гостей. — Джон, у нас гость! Дева, спустись, будь любезна!
Дева спустилась — медленно, оттягивая неизбежное на те несколько секунд, которые еще были в ее власти, — и обнаружила Эдмунда в гостиной, свежевыбритого, в идеально сидящем сюртуке, с тем же вежливым, ничуть не поколебленным недавним отказом выражением лица.
— Мисс Кассель. — Он поднялся, поклонившись ровно настолько, насколько того требовали приличия. — Простите за вечерний визит без предупреждения. Проезжал мимо и не сумел отказать себе в удовольствии узнать, как вы поживаете после... — он сделал короткую, деликатную паузу, — после недавних событий.
— Мы прекрасно поживаем, — вмешалась мать прежде, чем Дева успела ответить сама. — Прошу, останьтесь на ужин. Дева будет очень рада компании.
По тому, как быстро и твердо это было произнесено, Дева поняла: вырваться из этого вечера незамеченной не выйдет. Не в этот раз.
⸻
Ужин тянулся мучительно долго — Эдмунд рассказывал о делах конторы, мать поддакивала с преувеличенным энтузиазмом, отец бросал на Деву короткие, задумчивые взгляды, значение которых она не решалась разгадывать, а сама Дева то и дело поглядывала в окно, где солнце неумолимо клонилось к той самой точке над горизонтом, которую она уже привыкла считать своим личным, безмолвным ориентиром.
Она понимала — с каждой минутой все отчетливее и все тревожнее, — что сегодня не успеет. Что впервые с того самого дня у ивняка она не придет вовремя, не придет вообще, — и что он, скорее всего, будет ждать, ровно и терпеливо, как ждал всегда, не зная, что причина ее отсутствия сидит напротив нее за одним столом, обсуждая котировки на зерно с ее собственным отцом.
Мысль об этом отозвалась в груди почти физической болью — острее, чем она готова была признать даже себе самой, — потому что она вдруг поняла: дело было не только в нарушенном слове. Дело было в том, что именно пунктуальность, именно верность обещанному часу он однажды назвал мерой того, стоит ли вообще кому-то доверять.
А сегодня она эту меру не выдержит — и не сможет объяснить почему, не сможет прийти завтра и сказать правду, не открыв при этом куда больше, чем готова была открыть прямо сейчас.
— Дева? — Голос матери вырвал ее из раздумий. — Мистер Блэквуд спросил, помнишь ли ты прошлогоднюю ярмарку.
— Простите, — она заставила себя улыбнуться, хотя мысли ее были далеко отсюда, на берегу реки, где, вероятно, уже сгущались сумерки над пустым, безлюдным ивняком. — Задумалась. Да, конечно, помню.
Эдмунд посмотрел на нее чуть внимательнее, чем требовал простой светский обмен репликами, — будто уловил в ее рассеянности нечто, что не имело отношения ни к ярмарке, ни к нему самому, — но вежливо не стал заострять на этом внимание, вернувшись к разговору с ее отцом.
Дева же весь оставшийся вечер думала лишь об одном: как объяснить завтра — не отцу, не матери, а совсем другому человеку у реки — что ее отсутствие сегодня не значило того, чего он, вероятно, уже начал опасаться.
Глава XVI 🌇
То, чего он не сказал
Солнце давно миновало ту точку, которую он сам когда-то указал ей рукой, а Дева так и не появилась.
Маленький Пума сидел у ивняка дольше, чем позволял себе признавать разумным, — сначала убеждая себя, что задержка ничего не значит, что дорога могла преподнести любую случайную помеху, затем — что не его дело беспокоиться о том, что происходит в доме, куда его никогда не приглашали и куда он сам не собирался напрашиваться.
Но чем гуще становились сумерки, тем труднее было держаться этой спокойной логики.
Он вспомнил ее лицо во дворе, замеченное с холма, — сведенные плечи, резкие движения, разговор с матерью, который явно дался ей нелегко. Вспомнил, как сам решил тогда не вмешиваться, оставить это семейным делом, не своим. Быть может, думал он теперь, это было ошибкой — не потому что он мог бы что-то изменить, а потому что незнание того, что происходит в ее жизни за пределами этого берега, оставляло слишком много места для домыслов, ни один из которых не приносил спокойствия.
А может быть, сказал он себе с той жесткостью, с которой обычно обращался к собственным слабостям, дело было куда проще: он просто ошибся, придавая значение тому, чему значения придавать не следовало. Она чужачка. Гостья в его мире, зашедшая из любопытства, которое рано или поздно иссякнет, как иссякает интерес к любой новизне. Сегодня она не пришла — возможно, потому что любопытство уже начало иссякать, и от этой мысли что-то внутри него сжалось резче и болезненнее, чем он готов был признать даже наедине с самим собой.
Он поднялся, чтобы уйти, и в этот момент услышал шаги позади — легкие, знакомые, но не те, которых он неосознанно ждал весь этот час.
— Ты сегодня один, — сказала Тихая Лань, останавливаясь на почтительном расстоянии. В руках у нее была плетеная корзина — та же, с которой она, по всей видимости, действительно ходила за хворостом, а не искала повод оказаться здесь.
— Как видишь.
— Странно. — Она опустилась на камень неподалеку, глядя не на него, а на воду, будто разговор был для нее делом второстепенным. — Мне казалось, у тебя в последнее время появилась привычка проводить здесь вечера не в одиночестве.
Он не ответил сразу, взвешивая, насколько прямо стоит отвечать на вопрос, заданный так небрежно и так метко одновременно.
— Иногда я просто прихожу проверить границу, — сказал он наконец. — Река — хорошее место для этого. Тихо. Далеко от лагеря.
— Проверить границу, — повторила Тихая Лань, и в ее голосе прозвучало нечто, весьма похожее на скептицизм, тщательно завернутый в вежливую интонацию. — До заката.
— Свет еще есть.
— Едва-едва.
Он промолчал, глядя на темнеющую воду, и Тихая Лань, не дождавшись продолжения, наконец повернулась к нему прямо.
— Знаешь, — сказала она, — весь лагерь давно заметил, что ты чаще бываешь здесь, чем прежде. Не то чтобы это моя забота. Но люди говорят разное, а ты ведь никогда не любил, когда о тебе говорят то, чего ты сам не подтверждал и не опровергал.
— Люди всегда говорят разное. — Голос его прозвучал ровнее, чем он сам ожидал. — Я давно перестал обращать на это внимание.
— Даже если это правда?
Он взглянул на нее — недолго, но достаточно внимательно, чтобы Тихая Лань поняла: прямого ответа она не получит ни сейчас, ни, вероятно, вообще.
— Правда — это то, что я знаю о себе сам, — сказал он. — Остальное — просто разговоры у костра, и я не намерен их подтверждать ради чужого любопытства.
Это не было ложью — и в то же время было далеко от честности, которую, как он сам понимал, Тихая Лань, вероятно, заслуживала больше, чем кто-либо другой в лагере: она знала его слишком давно, чтобы довольствоваться уклончивыми ответами, и все же он не собирался открывать ей то, что пока не был готов открыть даже самому себе до конца.
— Хорошо, — сказала она после долгой паузы, поднимаясь и закидывая корзину на плечо с деланой легкостью, которая далась ей, судя по чуть напряженным плечам, куда труднее, чем она пыталась показать. — Не подтверждай. Я не спрашивала для того, чтобы ты подтверждал.
— А для чего же ты спрашивала?
Она остановилась у самой границы света, отбрасываемого угасающими сумерками, и на мгновение — лишь на мгновение — что-то в ее лице дрогнуло настолько откровенно, что будь он чуть внимательнее к тому, что происходило прямо перед ним, а не к тому, что происходило вдалеке, в доме на другом берегу реки, он, возможно, наконец увидел бы то, что Тихая Лань так долго и так старательно от него скрывала.
Но он смотрел не туда.
— Неважно, — сказала она наконец, и в этом единственном слове было больше горечи, чем в любом ответе, который он мог бы дать. — Спокойной ночи, Маленький Пума.
Она ушла, и он остался стоять один в почти полной темноте, думая вовсе не о ее странном, незаконченном вопросе, а о том, придет ли Дева завтра — и если придет, что он скажет ей о сегодняшнем вечере, проведенном в ожидании, которое он так и не признал вслух даже перед самим собой.
Глава XVII 🏃
Бегом
В то утро отец вызвал его раньше рассвета.
— Совет решил отправить весть соседнему роду вверх по реке, — сказал Стоящий у Реки, пока Маленький Пума торопливо седлал коня. — Нужно предупредить их о пожаре, о новой границе, о том, что поселенцы теперь ближе, чем прежде. Дорога туда и обратно — весь день, если не задерживаться.
— Я вернусь к вечеру.
— Постарайся. — Отец посмотрел на него чуть дольше, чем требовал простой напутственный взгляд. — Хотя, судя по тому, как ты торопишься оседлать коня, у тебя, кажется, есть особая причина не задерживаться.
Маленький Пума не ответил — и весь долгий, изматывающий день, проведенный в седле, в переговорах со старейшинами чужого рода, в объяснениях, которые приходилось повторять терпеливее, чем ему бы хотелось, он то и дело ловил себя на мысли о том, что где-то на другом берегу реки садится солнце, а вместе с ним истекает и тот самый час, который он сам когда-то назначил.
Он говорил себе, что это не имеет значения. Что после вчерашнего вечера, после разговора с Тихой Ланью, после того холода, что засел внутри него все ожиданием у пустого берега, — было бы даже разумнее не спешить сегодня, дать себе и ей время остыть от того, что случилось накануне.
Но здравый смысл, как назло, оказался куда слабее того, что творилось у него внутри при одной мысли, что она снова будет ждать напрасно.
⸻
Дева пришла к ручью вовремя — и осталась ждать куда дольше, чем позволяла себе накануне.
Она сидела на привычном камне, разглядывая воду, темнеющую с каждой минутой все сильнее, и убеждала себя, что вчерашний несостоявшийся разговор был единственной причиной его отсутствия — что он, должно быть, все еще сердится на нее, ждет какого-то объяснения, которое она так и не успела дать.
Мысль о том, что причина может быть совсем в другом — в чем-то, не имеющем к ней никакого отношения, — почему-то приходила ей в голову в последнюю очередь.
Солнце село окончательно, оставив на небе лишь тонкую, тающую полосу медного света, и Дева наконец поднялась, отряхнув юбку с тем тяжелым, разочарованным вздохом, каким обычно признают поражение.
«Значит, вот как это работает, — подумала она с горечью, которой сама от себя не ожидала. — Один несостоявшийся вечер — и все».
Она сделала едва ли десяток шагов в сторону дома, когда позади, со стороны прерии, послышался стремительный топот копыт — не размеренный шаг, каким он обычно приближался, а откровенно, почти отчаянно быстрый галоп.
⸻
Маленький Пума спрыгнул с коня, не дожидаясь полной остановки, — жест настолько несвойственный его всегдашней размеренности, что Дева застыла на месте, не веря собственным глазам.
Он тяжело дышал — не только от скачки, судя по всему, но и от того, что последний отрезок пути, вероятно, преодолел бегом, бросив коня там, где тропа сужалась настолько, что верхом было уже не пройти.
— Ты уходишь, — сказал он, все еще пытаясь выровнять дыхание, и в голосе его, обычно таком ровном, впервые за все время их знакомства прорвалось нечто, весьма похожее на неприкрытую тревогу.
— Солнце давно село. — Дева не сумела скрыть в голосе горечь, копившуюся весь этот долгий, одинокий вечер. — Я ждала. И, признаться, начала думать, что это расплата за вчерашнее — за то, что не пришла сама.
— Отец отправил меня с вестью в соседний род. Я вернулся, как только смог. — Он произнес это коротко, отрывисто — не оправдываясь, а просто констатируя факт, — но что-то в его торопливом, сбивчивом дыхании говорило громче любых объяснений: он не просто «пришел, как только смог». Он бежал.
Дева долго смотрела на него — на растрепанные после скачки волосы, на то, как тяжело поднималась и опускалась его грудь, на коня, оставленного далеко позади в темноте, — и что-то внутри нее, обиженное и настороженное весь этот вечер, наконец начало отступать, уступая место совсем другому, куда более неловкому чувству.
— Ты бежал, — сказала она тихо, не столько спрашивая, сколько убеждаясь в том, что видит собственными глазами.
— Бежал, — подтвердил он, и в этом простом признании, произнесенном без всякой попытки приукрасить или объяснить его глубже необходимого, было больше честности, чем в дюжине красивых извинений.
Он не сказал ей, что вчера весь вечер боролся с собственным решением держаться от нее подальше. Не сказал, что разговор с Тихой Ланью зацепил в нем что-то, что он до сих пор не готов был называть вслух. Не сказал, что весь сегодняшний день, сидя на переговорах, думал вовсе не о словах старейшин, а о том, успеет ли добраться до реки прежде, чем стемнеет окончательно.
Вместо этого он просто стоял перед ней, все еще тяжело дыша, — и Дева, глядя на него, вдруг устыдилась собственной обиды, которую вынашивала весь этот одинокий вечер, ни на секунду не задумавшись, что у его отсутствия могла быть причина, не имеющая к ней никакого отношения, — точно так же, как вчера у ее собственного отсутствия была причина, о которой она сама не смогла рассказать ему честно.
— Прости, — сказала она наконец, тише, чем собиралась. — Я чуть было не решила, что тебе просто разонравилось приходить. Глупо было думать так, особенно после вчерашнего — мне ведь тоже нечем было оправдаться толком, а я все равно ждала от тебя объяснений, которых сама не сумела дать.
— Ты не обязана оправдываться передо мной за каждый вечер.
— Может быть. — Она позволила себе слабую, неуверенную улыбку. — Но, кажется, только что ты пробежал половину прерии, чтобы не заставлять меня ждать зря. Самое меньшее, что я могу сделать, — не заставлять тебя чувствовать себя виноватым за то, в чем ты вовсе не виноват.
— Тогда хотя бы обещай, что в следующий раз, если не сможешь прийти сама, просто скажешь мне позже, а не будешь всю ночь придумывать, что я о тебе думаю.
Что-то, весьма похожее на смех, вырвалось у него — короткое, невольное, все еще смешанное с одышкой, — и он, так и не восстановив до конца дыхание, протянул руку, чтобы забрать у нее корзину, которую она весь этот вечер зачем-то продолжала держать, будто забыв о ней вовсе, и молча пошел рядом, провожая ее домой сквозь сгустившуюся темноту прерии.
Глава XVIII 🌑
Оправдание, которого не существует
— Мне нужно домой, — сказала Дева, оглядывая небо, на котором уже не осталось ни следа заката — только густая, беззвездная пока чернота, готовая вот-вот смениться полноценной ночью. — Прямо сейчас. Немедленно.
— Тогда идем. — Маленький Пума перекинул через плечо ее корзину и зашагал в сторону дома Касселей уверенным, размеренным шагом человека, для которого темнота прерии значила не больше, чем светлый день.
— Ты не проводишь меня до самого дома.
— Именно это я и собираюсь сделать.
— Меня увидят.
— Тебя увидят в темноте одну, идущую через прерию, где недавно бродили дикие звери и где твой собственный отец наверняка уже вышел бы искать тебя с фонарем, если бы ты задержалась еще на четверть часа. — Он бросил на нее короткий, чуть насмешливый взгляд. — Выбирай, что тревожит тебя больше.
Дева тяжело вздохнула, признавая правоту его слов, но продолжая идти чуть быстрее, будто ускоренный шаг мог как-то сократить надвигающуюся катастрофу под названием «объяснение с родителями».
— Что я скажу дома? — пробормотала она, скорее себе, чем ему. — «Простите за опоздание, я провожала домой волка, только двуногого и с луком»?
— Звучит правдоподобнее, чем ты думаешь.
— Не смешно.
— Я не шутил.
Она бросила на него уничижительный взгляд, который в темноте, впрочем, пропал совершенно даром.
⸻
Они успели пройти едва ли треть пути, когда в высокой траве слева от тропы что-то отчетливо, угрожающе зашуршало — резко, стремительно, слишком крупное для мыши и слишком быстрое, чтобы Дева успела хоть немного испугаться, прежде чем Маленький Пума одним движением оттеснил ее себе за спину, а свободная рука легла на рукоять ножа за поясом.
Несколько секунд оба стояли неподвижно, вслушиваясь.
Затем из травы, недовольно фыркнув, выскочил барсук — крупный, взъерошенный, явно недовольный тем, что его вечерние дела прервали два человека, шумно топающих по его законной территории, — и с достоинством удалился в противоположную сторону, ни на кого не глядя.
Дева выдохнула — судорожно, с нервным смешком, который вырвался у нее прежде, чем она успела его сдержать.
— Ты серьезно готов был напасть на барсука?
— Я готов был напасть на то, что могло оказаться не барсуком. — Он опустил руку, хотя, как заметила Дева, отпустил рукоять нескоро — с той же неторопливой осторожностью, с какой делал все остальное. — Ночью прерия не разбирает, кто перед ней — храбрец или тот, кто просто не успел испугаться вовремя.
— Заметано. В следующий раз буду пугаться заранее, для профилактики.
⸻
К тому моменту, как впереди наконец замаячили темные очертания дома, Дева окончательно осознала, что ни одна из придуманных за время пути отговорок не выдержит и тени серьезного вопроса.
— Может, скажу, что заблудилась, собирая позднюю ежевику?
— В темноте.
— Ночная ежевика. Особый сорт. Очень редкий, собирается только при луне.
— Твой отец фермер. Он отличит выдумку от урожая с одного взгляда.
— Тогда что ты предлагаешь? Сказать правду? «Простите, была на другом берегу реки, влюблена в... — она осеклась на середине фразы, чувствуя, как щеки предательски вспыхивают даже в темноте, — ...в местную флору и фауну, очень познавательно»?
Он остановился так резко, что Дева едва не налетела на него по инерции, — и в темноте она не могла разглядеть выражение его лица, но что-то в тишине, повисшей между ними после ее оговорки, показалось ей куда красноречивее любых слов.
— Флору и фауну, — повторил он ровно, но с той едва уловимой ноткой, которая выдавала: недослышанное слово он вполне расслышал.
— Именно, — выпалила Дева поспешнее, чем следовало. — Очень образовательная местность. Масса интересных... корней.
— Корней.
— Идем. Мне правда нужно домой.
Она поспешила вперед, обгоняя его на несколько шагов, лишь бы не встречаться взглядом в темноте, — а Маленький Пума, следуя за ней с корзиной на плече, позволил себе то самое короткое, невольное подобие смеха, которое она уже научилась распознавать даже на слух, без необходимости видеть его лицо.
⸻
У самой изгороди он остановился, передавая ей корзину.
— Дальше сама, — сказал он тихо. — Не стоит, чтобы твой отец увидел меня во дворе после всего, что между вами уже произошло.
— Спасибо. — Она перевела дыхание, готовясь к неизбежному разговору внутри дома. — За то, что проводил. И за барсука, я полагаю, тоже, раз уж ты был готов сразиться с ним ради меня.
— Всегда пожалуйста. — Он уже начал растворяться в темноте, но обернулся на мгновение. — И, Дева... про корни — в следующий раз придумай что-нибудь чуть более правдоподобное. Даже барсук не купился бы на такое оправдание.
Она запустила в его сторону пригоршней сухой травы — жест, ставший между ними уже почти ритуальным, — но он, разумеется, снова исчез в темноте прежде, чем та успела долететь до цели, оставив Деву в одиночестве стоять перед калиткой, судорожно придумывая хоть что-то, отдаленно напоминающее правдоподобную ложь.
Комментарии