убил я

Я гляжу перед собой - вижу только одномерные силуэты и огни. Все статичны. Я зацикливаюсь. Я зацикливаюсь на этой секунде. Я стараюсь поймать каждый треск, и каждый шорох, и каждое свое шевеление, которое может выдать меня. Глаза мечутся туда-сюда, от точки к точке, куда ведет их слух. Я слушаю, что происходит вокруг. Как что-то копошится в траве, как гремят рельсы вдалеке, как стучит сердце неглубоко в груди. Я обостряю каждый звук. Я должен звучать как то, что вокруг меня: то есть я должен звучать незаметно и естественно. Пусть я стану неслышным. Я зацикливаюсь чрезмерно. Я жду шага, не слышу его, но будто бы только-только услышал. Я не различаю собственное дыхание, но мне чудится, будто бы чье-то еще дыхание движется за моей спиной. Я оборачиваюсь - и я вижу только редкие белые стволы на полотне темного, непроглядного леса. А во тьме вижу то, чего в ней нет. И я будто бы вижу себя.

Я хочу слиться с тем, что вокруг, но не получается. Я до пугающего выпуклый в этом лесу. Мне кажется, в то время как сам он совершенно однородный, равномерный, плоский, я в нем выпираю острым углом, и моя фигура привлекает все внимание к себе. Меня невозможно не увидеть. Я средоточие шума и движения. Я чужероден, но мне нужно слиться, чтобы он меня не заметил. Я не знаю, как. Каждое мое шевеление звучит. Шевелю плечами - шуршит дождевик, шевелю ладонями - шуршат полиэтиленовые перчатки, шевелю ногами - шуршит оберточная бумага на джинсах. Я стараюсь не смещаться с одной точки вообще. Я сейчас - это только мой слух. Я весь сосредоточен в нем. Падающие, задевающие друг друга на своем пути листья нервируют. Шуршит жизнь в невидимой траве прямо под ногами. Я представляю мышь, жабу, змею. Отозвавшись шорохом, они тут же затихают. Хватит вслушиваться. Отомри пока. Сейчас тебя никто не видит, а значит, тебя пока нет.

Я меняю положение ног и смотрю перед собой, уже чтобы увидеть. Ночное небо розовато-серое от засветки Москвы. Над железнодорожными путями нависают металлические конструкции с яркими белыми прожекторами. Но они далеко отсюда. Они светятся там, за поросшей обильно кустами просекой - или как ее назвать. В ней всего пара деревьев, и те не закрывают от моих глаз пути. Железную дорогу окутывает холодный ореол электрического сияния. Вокруг меня же бесцветно и сумрачно. Земля под ногами поблескивает промоченными листьями. Вычерченные на фоне засветки тонкие силуэты стволов чернеют как сожженные, от них тянутся корявые черные ветки - паучьи лапы, а на ветках черные листья. Все это недвижно застыло в ночной мгле. Растрескавшаяся асфальтированная дорожка тянется в паре метров от меня прямо слева направо ровной полосой - я вижу ее, влажную, подсвеченную отблеском белых прожекторов. Дорога застыла пустая и голая, встревоженная моим пристальным взором, готовая стать местом, где все случится. Глаз то и дело цепляется за два красных огня далеко по ту сторону путей - то ли на антенне, то ли на вышке какой-то. Я смотрю на них, пока жду, растворяюсь в красном сиянии. Огни не гаснут. Стоит немного переменить положение ног, как между стволами просвечивают еще огни - совершенно не понятные мне, резкие и раздробленные на пучки. Я пытаюсь разглядеть: они движутся сюда, они становятся ближе? Я успокаиваюсь, когда понимаю, что огни статичны.

Я отвожу взор от красных огней. Снова стараюсь слиться. Мало деревьев разделяет меня и асфальтированную дорогу. Я слишком близко. Я хочу уйти глубже, в темень леса, где меня точно не будет видно, спрятаться. Но тогда я не смогу выступить на асфальт так быстро, как надо. Сейчас от дороги меня прикрывают только ствол какого-то дерева с коричневой корой - не знаю, сосна это, еще херь какая - и пара тонких стволов берез. И еще поваленное дерево, сеть его веток. Больше меня и дорогу не разделяет ничего. Этого мало. Так я не спрячусь. Когда я шел сюда, я посмотрел с дороги на место, где буду выжидать. И я отчетливо видел контуры тех берез - в два раза тоньше меня, - которые должны были укрыть меня от его взора. Они будто светились на фоне черного леса - настолько хорошо их было видно. Я понимал, что здесь я не могу прятаться. Я могу надеяться только на то, что он не посмотрит в мою сторону, иначе все. Все на этом закончится. Все, что я так долго готовил, разрушится от одного его взгляда на березы. Но мне не из чего выбирать. Только это место подошло. Нигде больше я бы не смог его подстеречь. Если где я и мог стоять, то здесь, без вариантов. Так что я буду стоять за стволом этой березы тише воды ниже травы.

Здесь глушь и темень. Там живет Москва: она гудит, вибрирует, пропускает сквозь себя по жилам проспектов, веток метро, железных дорог массивные тысячи людей. Это там, далеко. Хотя и под боком - вот же МЦК. Где-то в Москве есть еще место, где можно вот так же незаметно спрятаться и просто слиться, не слыша ни единого людского шума? Я люблю знать, что здесь меня никто не найдет, что я останусь один, насколько захочу, незамеченный. Я не хочу верить, что помимо меня здесь бывают другие. Для меня это место молодое, и оно мало кому знакомо, потому что мало кто смотрит в него, проезжая мимо по пути домой. Но я по пути домой выхожу из вагона и иду в лес, где разливается ночь. Я ненадолго покидаю Москву. Как только встал вопрос о моем деле, я точно понял, где совершить его. А теперь я здесь. Жду. При выдохе чуть сжимаюсь, вдыхаю боязно. Почти не моргаю. Мое лицо расслаблено, рот приоткрыт. Шмыгаю. Я выгляжу совершенно бездумным, сбитым с толку. Нет - я сосредоточен, я зациклен.

Приближается монотонный, слабеющий гул. Я не вижу поезда по ту сторону просеки. Значит, прибыл со стороны Рокоссовского. С его стороны. Я таю дыхание, замираю, будто меня можно заметить с самой платформы. Мне не хватает оснований, чтобы шевельнуться. Замедляется ток крови. Проходит минута, и я вижу, как из переплетенной сети деревьев рождается блестящий гладкий нос Ласточки - она проносится слева направо изящно, плавно. Там внутри люди, которые не знают. Я вижу их крохотные головы. Протяжный гул поезда усиливается, и Ласточка тает в выжженных стволах берез. Я жалею, что я не в ней. Мне нужно время, чтобы понять, зачем я стою здесь. Я шевелю ладонью, перекладываю молоток в другую руку. Кожа под перчаткой задохнулась, запотела - ничего, лучше будет держаться. Достаю телефон и сверяюсь со временем. Когда вижу цифры, слабею - мои силы сжимаются одним комком в животе. 21:11. Я убираю телефон. Это его поезд. Да, это точно его поезд. Он приехал. Он на станции. Он прямо сейчас на платформе - нет, он уже на лестнице. А скоро он пройдет турникет и окажется в переходе. Свернет направо по указателю Национальный парк, пройдет по пустому широкому коридору. Он поднимется по лестнице, встанет под теплым светом шарообразных фонарей. Затем - на земляную площадку и прямо в ночь. Я точно знаю его путь. Я знаю, сколько он будет идти. Я знаю все, я был готов. А теперь я... Он ведь в самом деле здесь. И я тоже здесь.

В животе крутит - кто-то обвязал ремешками кишечник и натягивает. Волосы на руках дыбом. Я выпираю ужасно, еще немного, и я вывалюсь на асфальтированную дорогу от своей чужеродности. Я не могу оставаться незамеченным. Все, что я делаю, ненадежно. Я не контролирую себя, свои руки, свои ноги, мир вокруг и его. А он уже в переходе. Я хочу уехать за березы в той Ласточке. Мне нужно убежать. Я не могу - я сейчас уйду, у меня нет сил - все, сегодня я не могу - я соберу вещи, сниму всю эту чушь с одежды, уйду тихо. Я ярко представляю себе, как делаю это, прогоняю снова и снова, будто это правда происходит - но сам стою на месте и не шевелюсь. Я не могу ждать. Нет сил думать. Вот-вот я уйду. Я стою, уставившись на причудливые, еле видные отсюда очертания коробки из-под сока Добрый. Я знаю, что это птичья или беличья кормушка, я уже видел ее. Она висит на ветви того поваленного дерева, которое закрывает меня от дороги. Висит очень низко, где-то на уровне пояса. Может, висела на дереве высоко, еще до того, как оно завалилось. Я начинаю зацикливаться на кормушке. Я хочу понять, какого вкуса был сок, но отсюда ни черта не видно. Я подойду поближе рассмотреть. Нет. Я не могу больше двигаться. Но мне так интересно узнать. В горле скапливается ком. Я хочу писать. Он уже поднимается по лестнице.

Прекрати. Соберись. Держи молоток крепче. Я выгляжу нелепо со стороны - мне не до этого. Я собираюсь сделать то, название чего заставляет впасть в ступор, обрывает мысли, вводит в звериное исступление. Я буду действовать на адреналине, я готов к этому. Я знаю, как это будет. Я убеждаю себя, что я все рассчитал. Во рту слишком вязко, я пытаюсь сглотнуть. Еще можно уйти. Справа, из-за деревьев, брезжат огни, и на миг я весь цепенею в ужасе. Нет, это не велосипедист. Ласточка прибывает с Ростокино. Я неотрывно следую взором за ее спокойным движением, слушаю понижающийся гул, который за пару метров до станции внезапно подскакивает на тона выше и затем замирает в спешке. Я трачу все ментальные силы, чтобы сохранять ясность, порядок в голове. Я, сконцентрированный в слухе, провожаю поезд от сокрытой платформы к Рокоссовского, теряю где-то вдали и остаюсь в тишине, без единого свидетеля, осознавая, что он еще не близко. И вот я снова в образе наблюдателя. Я только стою с открытым ртом, дышу через него, боюсь шмыгать носом. То, что я слышу, приводит меня в ужас. Каждый новый звук выводит из равновесия, прямо-таки выбивает. Листья продолжают падать, громче. Паранойя. А я знал, что она будет, от нее мне никак не спастись.

Я фиксируюсь на красных огнях, и в голову наконец приходит здоровая мысль. Все это не имеет никакого значения. То, что мне страшно, что я хочу уйти. Я не могу не стоять здесь. Я не могу не ждать его. Я точно знаю, что и как я сделаю, я уверен. Остальное только отвлекает. Я, наверно, не лучший человек для этой роли. Я не подхожу совсем. Только не мне выбирать. Я не могу остановить это.

Все равно паранойя. Я думаю: а что, если прямо сейчас здесь проедет тот велосипедист, который так любит эту дорогу почему-то? Или какой-то случайный прохожий заприметит меня в моем чудном прикиде с этим молотком в руке - и что он подумает?

Нет-нет. Откуда тут взяться случайным прохожим в полдесятого?

Но однажды тут в половине двенадцатого проехал блудный велосипедист - он даже не ехал куда-то конкретно, он просто катался туда-сюда. Блять. Может, он тут часто проезжает, и другие его друзья-велосипедисты - что, если прямо сейчас они проедут мимо меня, осветят фонариками и спросят, что я здесь делаю? Что я им отвечу - что я здесь делаю? Да, я стою с молотком в руках, пытаюсь не шевелиться, не выдавать себя - а знаете, почему? Ну вот я тоже не знаю. Знаете, почему?

Ладно, успокойся. То, что будет - будет, это неизбежно. Все. Тихо. Ты готов. Ты все продумал. Не корми паранойю. Она только мешает.

Ласточка ползет с Рокоссовского и успокаивает меня монотонностью звука - так же неспешно она уходит к Ростокино. Может появиться с минуты на минуту. Сколько время? Достаю телефон, рука вся мокрая и шуршит. 21:18. Убираю телефон, шумя дождевиком. Одиннадцать минут - нет, девять - нет, одиннадцать - да нет же, девять. Математик. У меня горят щеки. Я очень хочу писать. Я успею пописать сейчас. Так, перестань думать об этом. Недавно уже сходил. Но я же не могу все это время просто терпеть... Блять. Я очень аккуратно и тихо прислоняю молоток к стволу березы и отхожу чуть дальше, расстегивая ширинку джинсов. Быстрее, быстрее.

Со станции только что отбыл поезд на Рокоссовского. Время - 21:22. 21:22. Это же... пять минут, получается. Пять минут. Так медленно идет. Он прогуливается - он любит здесь прогуливаться, но пять минут... Где он там заблудился на пять минут? Он не может идти быстрее? Он мог пойти в другую сторону, по другой дороге. Он может здесь вообще не появиться - чего я жду? Дебил. Нет, нет-нет, нет, хватит. Хватит, он будет здесь. Я знаю. Пять минут.

Выдыхаю. Хорошо. Спокойно. Спокойно-спокойно, спокойно. Слушай, серьезно, к чему это все? Ты ведь все равно это сделаешь. Держи молоток крепче.

Давай прогоним это еще раз. Три шага вперед по земле, спокойно, неторопливо, до асфальта. Двигайся по минимуму. Он тебя не услышит.

Все будет хорошо.

Застываю без выражений на лице, стою и озираю пустую, голую дорогу. Позволяю себе выдохнуть слышно. Сокращаю мысли. Я жду. Тихо вокруг. Я жду. Я не чувствую уже ничего. Блять, как я могу ничего не чувствовать, ведь буквально через пару минут я... Нет, это к лучшему, это хорошо. Просто буду сосредоточенным. Прислушайся к дыханию, чтобы оно не выдавало тебя. Следи, как дышишь. Живот натягивается и вжимается в тело немного. Дышу размеренно. Много дышу. Мысли через пелену. Так слабо в голове, только в правой руке осталась сила. Кажется, я весь замерз. Промерз. Все хорошо. Все хорошо. Ты все знаешь. Сколько времени? Сколько времени? Вдруг я его не услышу? Нет, все слышно хорошо, я обострил слух - сколько времени?

У меня чешется между бровями, у меня чешется в паху, у меня чешется на ляжке, у меня чешется над губой - у меня все нахуй чешется. Смотрю на слишком яркий экран телефона. 12 - то есть 21:25. Вдалеке я слышу хруст. Один негромкий звук, не сильно выбившийся из общего единообразия, но для меня подобный грохоту. В ту долю секунды все сомнения и страхи улетучиваются из головы, и я уже забываю, что минуту назад стоял, вздрагивая всем телом. Я собираюсь, сжимаюсь. Я весь - один плотный комок. Я больше не умею двигаться. Я слился. Я больше не выпираю. От этой минуты завишу я. Зависишь ты. Дыши тихо. Ни одного - звука. Я спокоен. Я уже различаю слабую поступь и шлепки шагов. Я еще не вижу. Я пялюсь на огни, на дорогу. Я слушаю и жду. Я сосредоточен только на нем. Нет. Нет, я теряю концентрацию, когда издалека нарастает шум - Ласточка с Рокоссовского подбирается к станции с той же стороны, откуда шел он, на время замедляясь, давая фору.

От гула Ласточки - гула, который все понижается по мере остановки - возвращается трепет. Я пытаюсь снова расслышать шаги. Я не слышу. Я не слышу. Он остановился? Он заметил меня? Он убегает назад?

Мне кажется... Я не мо-... Я не могу - мне кажется, я... Я дышу. Я знаю. Я должен. Сжимаюсь снова. Дышу.

Я вижу его фигуру. Я вижу его белесым пятном. Он шагает по мокрому асфальту рядом со мной. Он проходит мимо меня. Я следую за ним круглыми глазами. Я не моргаю. Я сосредоточен в своих глазах. Он не смотрит на меня. Он не смотрит. Он меня не видит. Он не знает, что я здесь. Он проходит мимо. Я - я уже должен. Выходить. Я уже должен делать первый шаг. Я должен - давай, в эту секунду ты должен делать шаг - давай, делай, быстрее - чего ты медлишь, чего ты ждешь? Это же твоя последняя секунда, давай. Ласточка отходит от станции к Ростокино и набирает ход - давай. Но я слышу еще шум - еще один поезд. Какой-то товарняк, гремящий, приближается стремительно с противоположной стороны и заставляет дернуться - давай, это твой шанс. Я делаю один шаг - я делаю второй шаг -белесая фигура уже исчезла, я вижу только очертания - давай же, быстрее, ты должен его догнать! Нарастает шум Ласточки, гул становится выше, ее свет пробивается между березами и брезжит в наши спины - какой-то товарняк все ближе и лязгает рельсами, несется нам в лоб - что это за товарняк? - быстрее! Один шаг вперед, еще - давай, ты знаешь, что делать - сок Добрый - не смотри на сок Добрый, ты должен смотреть на него! Он тает в темноте - иди за ним, иди! Я перешагиваю с земли на асфальт, я не шевелюсь понапрасну, меня не слышно, не отпускаю молоток - держи молоток крепко, ты можешь его выронить - Ласточка набирает скорость, вплывает в электрический ореол, проныривает под металлической конструкцией с прожекторами, проносится рядом - как громко! Он тоже слышит это - он слышит меня? Он не слышит тебя - делай шаг вперед, один шаг вперед по асфальту, ты за его спиной - вот же он, стоит, один, на месте. Я крадусь по асфальту, я не слышен - шум поездов заглушает меня, рев сливается, они гремят ужасно - товарняк проносится мимо - что это за товарняк? - не думай о товарняке, не думай о кормушке - шагай к нему. Я держу молоток двумя руками, не дергаю резко - он стоит прямо передо мной спиной, я пялюсь в его затылок - он стоит на месте и не двигается - почему? Почему не двигается - он меня услышал? Откуда-то спереди на его лицо - блеклый свет. Шаг вперед - я не могу дышать, я забыл, как дышать - я завожу руку, я сжимаю молоток крепко, я не выроню - я завожу руку для удара - по его свитеру судорожно скачут отблески окон, поезда ревут протяжно и надрывно, рельсы готовы лопнуть - я не знаю, как дышать, двигаться, я завожу руку - не медли, сейчас, давай! Ну!

Тишина. Бескрайняя оглушенная тишина. Он оборачивается на меня. И он видит меня. А я смотрю в его глаза. Я весь в его глазах, в твоих глазах. Это твоя последняя секунда.

Я ударил молотком в лоб. Движение было точным, сильным. Он не дернулся. Он застыл в оцепенении - не успел понять. Выронил что-то из руки - со звоном разлетелось. Большие белые глаза закатились, его потянуло назад, он, подгибаясь, рухнул на асфальт. Я услышал удар кости о твердое. Я понял, что он разбил голову еще раз.

Я стоял и пялился перед собой на ряд белых прожекторов. Их светом вдали завершалась дорога. Они висели над путями - были статичны, а мне было все равно. Я, как и они, был статичен в те минуты. Я смотрел, моргал, дышал. Под веками запечатлелся один образ: его большие белые глаза, которыми он увидел меня. Я различал лишь их очертания, полупрозрачные, и свет прожекторов.

В темных прорезях между стволами замелькали яркие огни. Я перевел взор на них. С Ростокино прибывала Ласточка. Я видел ее всю, от крыши до колес, как точно детализированную модельку. Ее движение показалось мне таким равномерным и спокойным, даже заворожило. Холодный перестук и затухающий гул. Да, приятный звук. Я проследил за ее движением вдоль просеки. Постарался разглядеть крохотных недвижимых людей внутри. Голова вместе с телом обернулись назад, к станции, куда прибывал поезд. На пару секунд я перестал думать обо всем, кроме чарующего бело-красного монолита Ласточки, но очнулся быстро. Я отвернулся от поезда и уронил взор на труп, что распластался у моих ног.

Надо добить. Я чуть сгибаюсь в коленях и отвожу молоток назад - мелкие капли крови падают дугой вслед за наконечником. Затем резко ударяю молотком по виску. Гулко, как по бревну. Я слышу пару шлепков мокрого по сухим листьям, хруст и чавканье, что-то темное брызгает на асфальт - не оттуда, куда я ударил. Там кровь выступила без фонтанов. Хорошо. Теперь он точно умер. Нет, я все же проверю наверняка. Наклоняюсь, прикладываю пальцы, спрятанные под полиэтиленом, к его шее. Может, из-за перчаток, но я ничего не ощущаю. Ладно, это уже лишнее - уверен, что он умер.

Порыв ветра встречает сопротивление молодых березовых стволов в чаще, я слышу протяжный скрип - отворяются незримые лесные врата. Скрип затихает с ветром. Я шмыгаю. Я гляжу на дело своих рук: тело, а рядом - разлетевшийся на части телефон. Итак, я... я сделал. Хорошо. Я сделал это. Хорошо. Я - где-то в глубине разносится сдавленный смешок - я не знаю, что делать дальше. Я все это планировал, но теперь - совсем по-другому, и я вообще не понимаю, что делать. Я забыл план, растерял мысли. Сам не замечаю, как начинаю трясти коленками. Я озираюсь вокруг. Спереди меня дорога ведет к прожекторам, за моей спиной дорогу заволокла тьма, по правую руку - ряд берез и лесные дебри, по левую - просека и пути. В любой момент здесь может проехать велосипедист или пройти случайный встречный - нужно скорее убрать тело с дороги.

Я оборачиваюсь спиной к убитому, всматриваюсь в ту сторону, откуда он пришел, в сторону станции, и буквально рыскаю взглядом по однородному покрову ночи, жду выцепить из него выбивающуюся деталь. Ничего не выдается. Я оглядываюсь везде вокруг. Статичные огни. Густая просека. Освещенные грязно-розовым облака. Я не вижу никого. Шмыгаю. Нужно двигаться с места и приступать к плану. Нужно только начать двигаться.

Так, э-э, что я должен сделать в первую очередь? Так, так-так. Салфетки - да. Я перекладываю молоток в левую руку, а правой задираю край дождевика и достаю из кармана джинсов салфетки - как же неудобно в этих сраных перчатках. Я охапкой салфеток заворачиваю наконечник молотка, чтобы кровь не накапала куда не надо. Так - а куда мне его теперь? Положу здесь - нет, стоп, палевно. Если кто-то увидит... Так, я отхожу назад к лесной тропе, по которой я вышел на асфальт, и прислоняю молоток к стволу березы - пусть стоит у березы. Так... С чем же этот сок блядский? Не знаю, это какая-то чепуха. Я оставляю молоток и сразу поворачиваюсь к кормушке из упаковки сока - она висит тут же. А-а... я щурюсь, чтобы разглядеть надпись на коробке. Вкус и польза каждый день! Нет, это обратная сторона. Я крепко хватаю кормушку и поворачиваю к себе лицевой стороной. Яблоко-виноград. Блять. Так, все, хорошо. Я отпускаю коробку, и изнутри на траву сыплются семечки.

Я выбираюсь на асфальт и оглядываюсь снова. Никого нет. Замечаю одну переливающуюся звездочку в небе, в сплетении тонких черных ветвей. А труп все еще ярким пятном виден на дороге.

Я кажусь себе спокойным. Это может быть от ментального истощения. Но у меня расслабленное лицо, интонации внутреннего голоса монотонны. Ничего сильно эмоционального здесь не происходит. Для меня уже. Для меня все эмоциональное уже случилось, осталась слабость, потерянность, желание покончить с этим поскорее и... просто не быть. Больше ничего не делать. Больше не думать.

Я подхожу к нему и смотрю, куда он упал. Под его ногами две трещины, пересекающие асфальт почти что параллельно, а между ними темное пятно какое-то, видно плохо: то ли грязь, то ли порода застывшая. Она темнее асфальта, и на ней мелкие желтые листики. Еще тут разлетелись осколки экрана телефона, отдельно валяются его крышка и аккумулятор. Почему-то мне на ум приходит мысль, что я должен запомнить все как можно лучше, каждую мелочь и деталь - значит, сколько времени? Я - может, он опоздал. Еле-еле, превозмогая слабость, достаю телефон. Две-три минуты прошло - значит, все же я убил в 21:27. Правильно - запоминай. 21:27. Все было в 21:27. Ладно. Я перевожу взор на его голову. Ее облила блестящая жидкость, и темная лужа видна на асфальте. Я не думал, что крови будет так много. У меня вообще хватит салфеток на это? Должно хватить, я взял с собой много салфеток. Я же знал, что будет кровь. Так, надо взять его под мышки и - а, нет, стоп, шапка, сначала шапка. Я торопливо вытаскиваю шапку из второго кармана джинсов и... да, теперь я должен натянуть шапку на его голову. Мне кровь везде вокруг ни к чему. Да, ни к чему. Так что... давай. Надевай.

Мне не по себе, когда приближаю руки к его голове. Потом натягиваю шапку, медленно, трогая перчатками пряди его волос. Приходится приподнять тяжелую голову. Слышно чавканье. Мне не по себе. Когда я одергиваю руки, на перчатках остается кровь. А я... а я не взял запасные. Идиот. Дебил. Тогда я - нет, а что уже терять? - я вытираю руки о его мягкий свитер. Все равно скоро испачкается. Так, хорошо. Все хорошо. Я судорожно оглядываюсь. Спереди - статичный свет, за спиной - непроглядная тьма. Нужно спешить.

Я сажусь на корточки у его головы, просовываю свои руки ему под мышки. Так, теперь я держу его и осторожно поднимаюсь. Его тело в моих объятиях поднимается следом. Шапка уже мокрая и блестит, трется о мой дождевик, твою мать. Так, ладно. Держу его крепко - мне не тяжело, он как я. Тащу спиной вперед, к лесной тропе. Толстая подошва его кед громко и мерзко шаркает об асфальт - если кто-то рядом, он точно услышит. До тропы тут совсем немного, метра три - а когда я к нему крался, ощущались они как все тридцать. Дышать становится легче, как только я ступаю на мягкую землю. Постоянно оглядываюсь за спину, чтобы не напороться на что. Не заметил, как правым локтем натянул упругую ветвь. Затем слева веточки посуше чуть не выкололи глаз. Прохожу мимо кормушки из сока яблоко-виноград. Вижу свой молоток в салфетках. Так, так-так. Его длинные ноги уже волочатся по листьям. Протаскиваю тело дальше, назад, еще глубже. Дальше-дальше. Так, хватит. Оставляю на земле. Теперь разобраться с кровью.

Тьма. Статичный свет. Никого нет. На асфальте натекла лужа из трещины в его голове, еще немного накапало с молотка. У меня хватит салфеток. Я вынимаю их из пачки слабой, горячей рукой. Раздражаюсь из-за перчаток. Ладони все мокрые. Так, наклоняюсь с салфетками к асфальту и начинаю промокать лужу. Салфетки пачкаются быстро, приходится доставать новые и новые. Я боюсь, что пачка вот-вот кончится - в рюкзаке есть еще. Кровь не получается оттереть как надо. Я тру, но разводы остаются. Их видно. Сука. Ладно, мне не нужна идеальная чистота. Не сейчас. Кое-как поверхностно убираю следы крови, в руках остается охапка мусора. Я собираю ею крупные осколки экрана телефона, подбираю его запчасти. Запихну их ему в карман, наверно. Пока так, остальное не спалят. Закончу потом. Отношу салфетки с завернутыми в них осколками к молотку, оставляю у той же березы. Блин. Я смотрю в сторону чащи, где на тропе валяется его труп, и вижу, как ярко выделяется его светлый свитер, как сраный маяк в ночи. С дороги его видно слишком хорошо. Нужно скорее тащить в лес.

Так, я прихватываю молоток - нет, зачем я его прихватываю, пусть стоит. Мне нужен пакет. Давай-ка меньше суеты. Для начала я подхожу к его телу, нагибаюсь. Сую корпус телефона, крышку, аккумулятор и отвалившиеся кнопки в карман его джинсов. Стоп, нет. А сим-карта? Ее тоже оставить? По ней же можно как-то отследить телефон... вроде если он включен. А если выключен? Ай, к черту. Я вынимаю сим-карту из его телефона, с силой гну пальцами то в одну сторону, то в другую, давлю на сгиб ногтем. Развалилась. Хорошо - прячу кусочки обратно в джинсы. Теперь пакет. Я широким шагом ухожу по тропе в лес. Вижу нависшее передо мной дерево, на нем свой цветастый до нелепости рюкзак. Я зацепил его за крепкий сук, неподалеку от снятого мною вязаного свитера, который я побоялся запачкать кровью. Шарю содержимым внутри рюкзака и выуживаю оттуда черный мусорный пакет и розовую резинку. Возвращаюсь к березе. Молоток и салфетки прячу в пакет, а резинкой фиксирую пакет за рукоять молотка, чтобы не раскрылся. Много лишних движений. Теперь сую молоток в рюкзак и готовлюсь заняться телом. Заняться... да, заняться телом.

Жутковато. Вот он лежит - и так неподвижен. Людям нужно двигаться, в них всегда есть какое-то колебание: гнутся суставы, мягко тянется кожа, вздымается грудь. Здесь - уродливая восковая неподвижность. Он не человек. Я подхватываю его. Я делаю это уже как-то механично, без какой-то осторожности. Это одно лишь тело, к тому же не такое теплое, как пару минут назад. Тело и тело - что с того? Теперь это моя проблема, от которой нужно скорее избавиться. Я иду по тропе спиной вперед, тащу его за собой - он волочится как-то нелепо. Стопы дергаются туда-сюда, как на шарнирах. Будто полноростную куклу тащу. Нет, ну а по сути, что это еще, если не кукла?

Я слышу шум Ласточки - уже не помню, откуда и куда едет - а, от Рокоссовского. Ее голос действует релаксирующе - я хуже слышу возню, производимую мною и телом. Резко - я замираю. Мотоцикл. Я слышу глухой от расстояния шум разгоняющегося мотоцикла. Глаза расширяются, сердце резко дергается как-то вкось. Какого хуя? Какой мотоцикл нахуй? Я стал неподвижно. Звук затих далеко, не приблизившись сюда. Вряд ли это из леса. Но все равно, блять, мотоцикл. Ладно, успокойся. Я выдыхаю и гляжу на тело, что крепко прижал к себе руками. Шмыгаю. Снова концентрируюсь на работе, тащу дальше: аккуратно, не спеша, мимо двух совсем тонких березок.

Внезапно - рокот фейерверков в небе. От неожиданности я застыл столбом. Я не видел, но слышал отчетливо. Это тоже не в лесу, это из города. Издевка какая-то? Только фейерверков сейчас не хватало. У них там праздник, а я под шумок тащу труп в чащу. Пиздец. Не знаю, почему, но пару мгновений я слушаю фейерверк неподвижно. От испуга, наверно. Затем, превозмогая возникшую слабость... И снова мотоцикл какой-то. Что за херня? Я не пойму. Стягивает живот, глаза мечутся в поисках сраного мотоцикла и вспышек фейерверка. Затишье. Вроде кончилось. Что это? Звук какой-то пиликалки от машины - блокировка дверей или... я не понимаю. Нужно ускоряться. У меня натягиваются нервы от этой канители. Я быстрее утаскиваю тело в лес и уже не думаю о его болтающихся ступнях.

Я делаю остановку у толстого накрененного дерева, снимаю с него свой рюкзак, на рюкзак кладу вязаный свитер в надежде, что внутрь не заползли пауки, и закидываю за плечо. Так. Телефон в руку. Сколько там? 21:36. А я убил в 21:27. Десять минут почти прошло. Я пока справляюсь. Хорошо. Стало немного спокойнее - теперь, когда все мое при мне и никто с дороги не может заметить случившегося. В голове свежее. Собранный в путь, я тащу тело безостановочно по тропе. Приходится остановиться перед очень-очень тонким стволом - или это корень, - который пролегает на моем пути. Я уже изучил тропу, знаю, где можно споткнуться. Переступаю корень и наблюдаю, как нелепо восковые ноги перескакивают через него. На пути овраг. Так, осторожнее. Спуск вниз очень крутой, понижение сразу метра на два. Я прохожу между толстой березой и какой-то коричневенькой липой. Здесь дерево трескучее. Я стараюсь протащить тело в овраг через проем между двумя стволами, медленно спускаюсь, тащу его - черт, его тянет вниз, он скатывается вниз!

Шум сухих листьев заполнил ночную тишину. Труп застыл на дне оврага, а я встал на склоне, как-то тупо пялясь на него. Я оглядываюсь. Почему мне было так стремно от этого? Будто он вдруг ожил. Я додумался включить фонарик на телефоне. Свечу им на тело: он лежит как-то по-дурацки. Спиной вверх, подогнувшись, ноги врастопырку. Пиздец. Я с фонариком подхожу к телу - он весь уже в листьях, в грязи - и миную его. Свечу дальше, на тропу, чтобы понять, куда тут идти. В ночи кромешный промозглый мрак, подвешенная мутность. Тропы видны едва ли, я их сам додумываю наполовину, непонятно, насколько правдоподобно. Пытаюсь понять, где тут на самом деле ходят люди - понять трудно, весь лес будто в тропах и одновременно без единой. Ладно, я вроде разобрался. Не смогу тащить одновременно тело и нести фонарик - одной рукой его не ухватить, я пробовал, - так что я убираю телефон. Да, мне лучше без него, чтобы не видел никто. В темноте мне спокойнее, сегодня она за меня. Глаза привыкли.

Я оставляю наверху оврага много толстых берез, а за ними - отблеск прожекторов и розоватую засветку. Я уже в непроглядном лесу, внизу, а место, где бывают люди, отдаляется с каждым шагом. Я протаскиваю тело по оврагу между всеми веточками и ростками - слышится гул прибывающего поезда. Пускай, я его все равно не вижу. Сначала нужно идти с небольшим уклоном влево, да? Кажется, так. Двигаться труднее от проросших через землю молоденьких ростков деревьев или кустов, достигающих только пояса, но все равно затрудняющих путь. Тут узкий проход между ними. Эти ростки тормозят тело, цепляются за одежду.

Я застыл. Я молчу. Вздернул голову - стою и слушаю. Шум и шорох в чаще. Потрясающе. Некоторое время я, подобно одной из берез, не шевелюсь совсем. Шум где-то далеко. Какой-то зверь. Я хочу так думать. Это подстегивает меня не сразу. Двигаюсь быстрее. Оборачиваюсь за спину, вижу поваленную березу - как и надо. Переступаю ствол, а его просто тяну резче. С его ног чуть не спадают кеды. Ничего, я слежу. Шорох стих - подозрительно, но спокойно. Видно, и правда мышь какая или белка. Бежала к кормушке за семенами. Теперь иду с уклоном вправо, и поросль из ростков скоро кончается. Уже просторнее. Мне вперед по тропе - и больше ничего не мешается.

Тихо в лесу. Ночь безмолвна. На ум не давит. Я не знаю, что здесь особо говорить. Я уже как-то... свыкся. Не знаю, правильно это или нет - но я реально уже как будто свыкся с этим. Я не думаю, что делаю на самом деле. Есть только мелкие пункты в плане, которому нужно следовать, а что план составляет в целом - я забыл. Мне страшно, когда что-то отвлекает от зацикленности на внутреннем монологе, а вообще спокойно, здесь уже далеко от дороги. Я не могу быть уверен на все сто, но вот почему-то я уверен, что здесь уже не встречу никого. И в обычные дни здесь по лесам не шастают, а сейчас уж и подавно. Наверно, я поставил какой-то барьер, но разрушать его нет смысла. Я как-то по-житейски воспринимаю ситуацию. Тащить труп или мешок картошки - кажется, сейчас особой разницы нет. Я же говорю - барьер. Я слишком вымотан, чтобы волноваться. И вдобавок я притворяюсь перед самим собой. Я просто... стараюсь не думать.

Впереди лес с нечасто воткнутыми деревьями, достаточно свободная местность, а оттого труднее оставаться на тропе. Дойдешь до очередного ствола и не поймешь: тропа обступает его справа или слева? Куда ведет? С обеих сторон просторно. В темноте хер разберешь. Ориентируюсь по памяти. Я иду неспешно, уже без резких движений, время от времени останавливаюсь перевести дух и осветить дорогу фонариком. Свечу недолго, прикрывая ладонью, чтобы не сильно заметно было. В неярком свете вижу, как клубами пара вырывается изо рта дыхание, быстро растворяется в черноте. Мне-то вроде спокойно, но в голове все равно кавардак какой-то, мне трудно концентрироваться на логических просчетах. Вот сейчас я, кажется, потерял тропу. Но через пару метров я снова нахожу ее, сделав крюк. Недостаточно собран. Тут уж трудно собраться - от перегрузки мозг в жижу превратился. Не готов он к таким перегрузкам.

Блин. Я сейчас как в той пиксельной игрухе - хард пати. Убил чувака и тащу его куда-то, где спрятать можно. Ну, чтобы никто не увидел и не поднял шумиху. Даже музыка с одного уровня начинает отбивать бит в голове.

Сука, ты серьезно? Пиздец. Нет, это уже... это слишком. Ты вообще не понимаешь, что делаешь. Ты - ты просто дебил.

Тело волочится по ровной земле - тут словно расчищено, два раза я перетащил его через поваленные стволы. Один раз нужно было пройти под загнувшейся липкой, одновременно переступая над поваленной березой - это место запомнилось, на нем было трудно. Там под ногой громко хрустнула ветвь, от звука я вздрагиваю и цепенею. За секунду становлюсь внимательным наблюдателем, смотрю и слушаю. Нет - на звук никакого эха. Одновременно в который раз слышу этих байкеров на мотоциклах где-то непонятно где, поезд очередной прибыл - но мне уже до фени, я от этого далеко, меня нет для всех них. Я чувствую себя спрятанным, и мне уютно в запутанном, глухом лесу, где меня не найдут, даже если захотят. И, к слову, я уже задолбался медленными рывками тащить этот гребаный труп - он хоть как я, но я-то силами не отличаюсь, так что, петляя, я уже думаю, как бы скорее скинуть груз. Тропой-не-тропой, но выхожу к подобию людского привала. Тут два обломанных ствола берез сложены крестом, а между ними три пустые банки из-под пива Жигули. Удивительно, но находка радует меня. Просто место мне знакомо - я-то уже начал трястись, что упустил тропу и забрел невесть куда.

Я на время устраиваю передышку. Присаживаюсь на скрещенные стволы и пялюсь на извазюканное в земле, паутине и обрывках листьев тело. Шапка пропиталась кровью. Шапка на моей голове тоже уже мокрая - под ней жутко чешется, кожа потеет. Я в ней уже сколько? Час где-то? Думаю снять, но останавливаю себя. Я же неспроста ее натянул, спрятал все волосы. Вдруг какой-нибудь волосок упадет на его тело? И потом его обнаружит кто? Ничего, терпишь перчатки - потерпишь и шапку. Это не так страшно, как попасться на оставленном ДНК. Вздыхаю и шмыгаю. Пялюсь на тело. А когда я вообще собираюсь этот груз сбросить? Хм.

Я беру его и продолжаю путь - недолго. Забредаю в тупик. Тропа оборвалась. Я, немного сбитый с толку, оставляю тело и включаю фонарик на телефоне. Здесь через лес проходит ряд густых высоких кустов, через которые я вряд ли проберусь. Может, это знак? Тело можно бросить здесь. Закинуть в кусты - и дело с концом. Да, я уже задолбался его тащить. Я гляжу в сторону, откуда пришел, свечу туда фонариком. Там чисто мрак, не видно ни прожекторов, ни засветки. Но по ощущениям я еще недостаточно далеко отошел. Не-ет, нет уж, так дела не делаются. Если взялся - давай до конца. Нужно оттащить его глубже, в какие-то совсем дебри, чтобы наверняка. Я прохожу немного вдоль кустов и замечаю, что тропа там возникает вновь, крадется между зарослями и выводит на ту сторону. Я борюсь с минутным искушением и берусь за работу.

Протаскиваю тело через стену кустов, производя много шуму, и изредка прислушиваюсь, нет ли откуда-то шумов ответных. Ладно, вроде все тихо. Даже поездов уже не слышно. Ну и хорошо. Тут идти трудно, за руки и лицо все цепляются ветки, а убрать их нечем - в руках ноша. Я оказываюсь по ту сторону зарослей. Здесь под ногами трава - такие сочные зеленые пучки травки, в росе, и мои кеды быстро начинают намокать. Свежо. Далее тропа видна отчетливо. Тащу тело по ней, оставляю след погнутой зелени. А свитер-то его намок от росы. И комарья налетело. Немного, конечно, для этих мест, но все равно мешаются же. Подлетают к уху, спугнуть их нечем, поэтому просто дергаюсь и морщусь, махаю плечом. Помогает ненадолго. Одно место на шее уже зудит. Бросаю тело и чешусь. Надо было репеллентом побрызгаться - снова забыл.

Так, я все еще иду прямо по тропе, затем поворачиваю влево - знаю, что там продолжения дороги не будет, я специально иду туда. Сколько здесь ни гулял, в ту сторону ни разу не думал сворачивать. Значит, туда и надо. Держу курс влево - тело волочится покорно и почти не цепляется ни за что. Стук его кед друг о друга кукольный. Хоть тащить и не так сложно, но я уже совсем запыхался. Лицо горит, ладони пульсируют и хотят уже глотнуть воздуха, под шапкой чешется кожа, шея зудит. Уже бы просто бросить его. Мысль об одном: я вымотан, бросаю его и бегу дочищать кровь с асфальта. Но вторая мысль идет тут же следом: нет, нужно еще дальше, еще глубже, чтобы искали долго. Вторая мысль убеждает больше первой. Я тащу тело за собой налево. И вот - тропа теряется в зарослях. Это больше не протоптанное местечко, это уже конкретно лесные дебри, где никому в голову не придет ходить даже в снаряжении. Тут вокруг деревьев все в кустах, ростки торчат, лом древесный, полотна паутины между всем этим. Я царапаюсь, спотыкаюсь, отплевываюсь, прогоняю комарье и все тащу и тащу - безумие какое-то. Пора его бросать. Да, уже можно бросать. Достаточно отошел.

Я вижу за спиной высокое крепкое дерево с толстым стволом - снова не могу определить породу - и решаю, что труп вполне можно спрятать за ним. Я оглядываюсь по сторонам. Ветки торчат, куда ни глянь - место это запрятано в их коконе, и вряд ли кто-то разглядит среди них тело, даже если пройдет неподалеку. А ходят здесь вообще мало. Короче, я решаюсь. Я оставляю тело. Прислоняю к стволу так, чтобы ствол закрывал его от тропы. Усадить его трудно. Вот-вот норовит упасть, голова заваливается. Кое-как я его фиксирую. Все, хорошо. Встаю и смотрю на эту нелепую куклу. Затем смотрю на лесистый простор, что погружен в сон.

Меня в тот момент захлестывает неясная волна умиротворения. Я просто понимаю, что очень далеко ото всех и от всего, что когда-то тревожило меня, что угрожало мне расправой. Я спрятался, слился. Проник в закуток, в укромный уголок ночного лесочка, пробрался между березами и их ветвями вглубь чащи и застыл под призором недвижного дерева. Я стою в совершенной тишине. Не слышно ни вдоха. Я не знаю, где ближайший ко мне человек, но точно очень-очень далеко. Может, в неслышном поезде. Он никогда не обнаружит меня, потому что не знает. Никто не появится в этом лесу и не станет искать мой закуток. Не узнают, не придут. Я в нем один, защищен темнотой, таюсь, а снаружи меня будто и не было. Ни одной причины для паники. Я бы остался здесь, я бы не пытался найти обратный путь. Я бы не выходил из укромного уголка. Но вот - мысли о покое нарушены. Я опускаю глаза на труп, еле различимый в сумраке. Опознаю его фигуру по блеску крови и светлому свитеру. От взгляда на него я искажаю лицо. Во мне какое-то разочарование что ли. В голову лезут мысли, что будет дальше.

По сути-то мне все равно - даже если его найдут, пускай так. Мне главное, чтобы искали подольше. За это время многое сотрется и забудется. Дождь на днях должен быть. Если я что и пропустил - смоет. Ко мне ничего не приведет. Так-то мне насрать - найдут его или нет. Я знаю, я все рассчитал. Я продумал все. Мне нет смысла бояться. Так я говорю себе и стараюсь верить.

Проверяю время. 21:46. А я убил в 21:27. Пора в обратный путь.

Я покидаю дебри. Я снова на тропе, под ногами - только трава. Я первым делом снимаю с ладоней перчатки, нещадно шуршу полиэтиленом - какое блаженство. Кожа поглощает свежесть. Ладони красные и будто какие-то вспухшие, а еще как воском натертые. Никогда больше не надену эту дрянь. Сую перчатки в карман. Выдыхаю размеренно. Во рту режущая сухость. Вспоминаю про многоразовую бутылку от Байкала в рюкзаке, там фильтрованная вода, быстро достаю и опустошаю половину. Мне очень хотелось пить.

Я сбросил ношу. И я будто оторвал что-то от себя. Вернее... оставил важную вещь там, в глуши, а мне она нужна, без нее пусто в руках. Мне не по себе, пока я думаю о том, как он там лежит. Между нами словно веревка какая, и я отчасти, физически все еще рядом с ним. Мне опасно отходить от него, ведь тогда веревка разорвется. Я мотаю головой. Глупости, конечно. Уходить надо скорее. А это чувство быстро пройдет. Никакой веревки нет, нас ничего больше не связывает. Там - разлагающаяся органика. Ничего с ней не случится, когда я уйду, и ничего не случится со мной. Поэтому - я уйду.

Мне нужно вернуться тем же маршрутом. Мне нужно это, чтобы проверить, не осталось ли на пути, которым я тащил труп, каких-то вывалившихся вещей, обрывков ткани, салфеток, еще чего. Мне кажется это полезным. Фонарик на телефоне включен и озаряет лес, мертвит его белым. Я направляюсь назад, к стене кустов, и почти тут же смущаюсь. Нет, я еще понимаю, где я, и вижу кусты, но тропа не доводит прямо до них, там везде земля поросла травой. До этого я просто шел по зелени вперед. А вот из какого места в этой стене кустов я вышел... Я могу перебраться на ту сторону где угодно, но мне нужно идти обратно тем же маршрутом. Что ж за... Так, ладно. Попробую. Я как-то прямо дохожу до кустов по траве, ищу прореху, откуда бы я мог вылезть. Вижу. Свечу фонариком - в кустах есть тропа, но она поросла крапивой. Странно. Я не помню крапивы. Когда смотришь на одно и то же место с двух разных сторон, можно его вообще не узнать - списываю крапиву на эту иллюзию. Других проходов на другую сторону-то не видать.

Херня какая-то. Я этих мест вообще не помню. Перебираюсь через стену кустов, подняв руки, чтобы о крапиву не обжечься. Это уже странно - влекущееся тело пригнуло бы стебли. Да и ладно - по ту сторону как-то заросло все, дороги не нахожу. От нервов и сосредоточенности на его теле я плохо запомнил маршрут - где шел, где не шел. Да и сам терялся по пути, еще и без фонарика. Так что мог и не запомнить, ладно. Но брови все равно низко опущены на глаза. Я пытаюсь воссоздать свои действия в обратном порядке, насколько их запомнил. Иду вдоль стены кустов в поисках ориентиров. Все знакомо и незнакомо одновременно: деревья однообразны, земля везде та же. Набредаю на брошенный металлический мангал. Нет, блять, мангала не было точно. Я быстро поворачиваю обратно, нахожу прореху, поросшую крапивой, и возвращаюсь на ту сторону зеленой стены.

Так, спокойно. Сейчас я найду ту тропу, она же где-то здесь. Быть не может, чтобы я ее потерял. В самих зарослях кустарника я вижу ответвление, и на душе становится легче. Да, очевидно, я пришел оттуда, там крапивы уже нет. Вот, видишь, все в порядке, тропа нашлась. Я прохожу по этому ответвлению вперед и останавливаюсь, когда вижу посреди тропы очень высокий, почти достигающий моих плеч столб крапивы. Нет, может я его как-то... Да не может: такое я бы не забыл, о чем речь. Это не тот путь. Я возвращаюсь снова, на этот раз выхожу из кустарника на сочную зеленую травку и озираюсь по сторонам.

Что за бред. Вот же - одна стена кустов. К ней ведет одна тропа. Что, ее так сложно найти? Я же прямо шел, не отклонялся. Свечу фонариком вокруг, осветить все не получается, приходится приглядываться, и тени начинают казаться новыми проходами. Чушь это все. Я знаю путь обратно. Сейчас я его найду, он же тут быть должен. Ага, вот, все, это точно он. Я вижу прореху в кустах, и никакой крапивы в ней на этот раз нет. Я не узнаю проход, но стараюсь уверить себя, что это просто от взгляда с иной стороны.

Так, ладно. Миную кусты. Теперь куда? Вроде нужно двигаться налево вдоль них, пока не покажется тропа. Я ведь так сюда шел? Да? Я начинаю движение по памяти. Нет, я верю в свою память, я хорошо запоминаю маршруты. Мы с Машей ездили в Подольск, я там был впервые, а смог нас провести по всему городу и вернуться к станции, даже на карту не взглянув. Да и здесь не раз уводил заповедников в лес, а потом к дороге возвращался. Окольными путями, правда. Да нет, я не потеряюсь. Я говорю себе так, а сам уже слишком долго иду. И заросли под ногами становятся гуще, а тропы все нет. Нет. Я помню хорошо: такого не было. Нет, это точно нужный проход, других там нет. Я ускоряю шаг. Иду уже просто куда-то вперед, пытаясь сообразить, не дошел ли я до тропы, или миновал ее, или вообще в дебри куда-то забрел. Пора отклониться правее. Не знаю, куда я иду, но в той стороне точно была дорога. Главное - спокойно.

Я еще никогда так не радовался пиву. Три возникших из темноты банки Жигулей в перекрестии березовых стволов спасают от отчаяния. Я останавливаюсь, чтобы перевести дух. Вот блин. Я все-таки не той тропой шел. А хотел ведь восстановить маршрут, проверить, не обронил ли что. Может, это лишняя предосторожность? Я решаю все же глянуть, как я шел к кустам, когда волочил труп. Становится странно от того, насколько прост тут путь от Жигулей до нужной прорехи в кустах. Как я вообще мог заблудиться? Идиот. Ладно, все равно здесь я ничего на кустах и земле не нашел, все чисто. Снова становлюсь у перекрестия берез. Вот отсюда я уже пойду правильной тропой. Тут уж не заблужусь. Я не настолько свихнулся еще. Там я просто на нервах был, растерялся. Нужно теперь подсобрать мысли в кучу.

Все, я готов. Я неторопливо бреду нужной тропой, и свет фонарика направляю вниз под углом. Обрывков одежды нигде не нахожу. Вот показалось знакомое место - над тропой нависает липа, а на тропе лежит березовый ствол, поросший белыми грибками. Все верно. Спокойно миную препятствие - и становлюсь. А куда идти? Блять, а куда идти? То есть - я смотрю перед собой, вроде хорошо вижу, но тропы отсюда отводит две, и обе в нужную сторону. Я когда шел в лес, второй тропы не видел - так и какая из них моя? По лицу проходит волна жара. Правая. Да, с уклоном вправо. Я так и иду. Клочков одежды не вижу, но и следов волочения тоже. Тропа сужается постепенно. И вот - я теряю ее буквально под ногами. Вытоптанная полоска сменяется высокими ростками и кустарником. Не та тропа. Ладно. Ладно, ничего. Я вернусь и попробую левый откос. Я поворачиваюсь, начинаю шагать назад и... я не могу выйти назад. Я иду, смотрю под ноги и стараюсь не потерять тропу, поднимаю глаза, чтобы найти склоненную липку - а вокруг десятки деревьев в свете фонарика, и за ними едва видными силуэтами проступает ряд еще десятков, и все из них мне не знакомы, я не понимаю их, я могу пойти к любому наугад - как я найду верный путь? Где тот погнутый дугой ствол липы? Я вижу десятки иных - и та потеряна между ними.

Я встаю перед стеной кустов. Не тех, что находил раньше. Тропа уводит куда-то в их пышное лоно, и когда я поворачиваю свет фонарика туда, обратно отсвечивает какая-то невысокая металлическая табличка, покрашенная желтым, не понятного для меня предназначения. Дальше хода нет. Это место я вижу впервые. Я... да я же шел просто обратно, той же тропой - и как я повернул сюда? Да ну как так-то - я же тупо шел тропой обратно! Карта местности, я которую я построил в голове, начинает сыпаться. Я озираюсь по сторонам глазами круглыми, с напружиненными веками, не смыкаю их. Я взором хочу восстановить карту, понять, где я. Ориентиров стало меньше. Вот там где-то пути. Оттуда далекий гул поезда. А оттуда я пришел. Шел с уклоном влево - и надо было склоняться вправо. Нужно вернуться теперь с уклоном влево, а потом от тупика, где тропа под ногами превращается в ростки, идти обратно с уклоном вправо. Все хорошо. Я не потеряюсь.

Дышу через рот. Быстро, напряженным шагом возвращаюсь по тропе туда, где, мне кажется, я сделал неверный поворот. И я не нахожу того места. Я не нахожу той оборвавшейся ростками тропы. В груди сильно колотит. Еще одна волна жара. Сдавленный, я озираюсь опять. И опять. Деревья. Скрюченные, тонкие, прямые, крупные. Разные. Одинаковые. Я не понимаю. Я не мог потеряться так тупо. Я знаю, куда идти. Я фантазирую карту, будто я точно знаю, где все потерянные ориентиры - но это только фантазия, на деле я не знаю ничего. Но я должен идти. Ноги несут к месту, обозначенному в моей хрупкой карте, и где-то по пути я с облегчением обнаруживаю что-то похожее на оборвавшуюся тропу. Только тропы здесь нет и не было. Я все время иду голым лесом. Я хочу видеть линии проходов, оставленных людьми, но только здесь любой обнаженный клочок земли кажется частью тропы. Таких троп под ногами сотни. Я сам выдумал, какой идти. Моя карта - моя выдумка. Я стискиваю зубы, жар щиплет щеки, и ладони потеют мерзко, пока обескровленные концы пальцев отмерзают. Шатаясь, сбитый изнутри, я вижу тропы повсюду, откидываю их и стараюсь отыскать только одну. Пытаюсь вернуться. Просто найди эту сраную погнутую липу. Я пробираюсь через чужой лес, к липе, судорожно вожу фонариком везде вокруг. Глаза прыгают, перепрыгивают, хватают и тут же бросают. Я потерялся в собственных догадках. Я замечаю, как почва под ногами становится мокрой - а я шел, куда нужно. Замираю перед хлюпающими, чавкающими лужицами. Земля вздулась бугорками, блестит в белом свете. Тут болото. Значит, я шел не туда.

Стук раздается в черепе. Жжется в глазах. Крутит и давит в пустом животе. Сознание выбито из точки, и отлетает, и кружится, и теперь изнутри давит на череп. Вокруг меня мутит. Лес не статичен. Я смотрю в него, и он рассыпается множеством мелких частей: стволы, грибы, ветки, сетки кустов, тени, пустоты, кочки. Перемешиваются. Я не могу их отследить. Я их не помню. Я завален ими со всех сторон. Я в их беспорядочной, массивной, бесформенной куче. Я теперь не вижу карты. Не вижу, где дорога.

Я рвусь выйти, но не могу найти свои ориентиры. Рвусь так, как могу - но только отдаляюсь в случайном направлении. Что бы я ни делал, уверенный, что найду путь, я не нахожу его. Выматываюсь. Ужасное томление. Тело ноет.

Как мне вернуться?

Соберись. Я не провалился в лес и не слился с ним. Я от него отделен. Я могу найти путь. Я буду - только успокоюсь. Все, тебя не мутит. Головокружения нет. Иди вперед, как помнишь. Что еще остается? Нужно было оставлять зарубки - да, нужно было оставлять зарубки. Ты не подумал раньше. Если бы взял нож, оставлял бы зарубки на коре. Но ты не взял нож. Тогда вот что: слушай, где поезд. Вот же - да, все верно, он сзади. Проплывает полосой. Не совсем понятно, как именно тянется полоса, но это твой последний ориентир. Смотри на землю. И выше. По сторонам. Ищи тропы. Внимательно следи и запоминай все, мимо чего проходишь.

Просто поскорее выйти куда-то, где я был. Только это. Я шагаю через дебри, тяжело дыша, голова кругом и ноет изнутри. Я натянут струной. Смотрю на вереницу деревьев, а вижу его белые глаза. Они встают передо мной тут и там. Загораживают вид. Два больших белых глаза с черными зрачками. В них ничего нет. Если буду искать тропу слишком долго, пропущу последний поезд. Я не смогу уехать отсюда. Я останусь здесь до утра. Родители будут звонить. Я буду врать. Весь план - к чертям. Останусь здесь с орудием убийства. Я же... я не успел вытереть кровь. С утра местные будут выгуливать собак или на великах катать - а там кровавые разводы. Я не успел вытереть. Они вызовут полицию. Они найдут меня. С молотком. Они найдут у меня молоток. Тогда все кончено. Если не выберусь - все кончено. И я не могу повернуть назад, отменить это только из-за того, что теперь не справляюсь. Нет - уже сделано. Теперь я завишу только от своего рассудка. Глаза мечутся взад-вперед. Рушится концентрация. Рушится спокойствие. Я вижу два белых пятна и две черные точки. Я слышу, как он идет за мной по пятам и шуршит травой. Он встал и следит за мной. Он знает, где я. Он смотрит из-за дерева. Я в ужасе озираюсь. Натыкаюсь на тени, разгоняю их фонариком. Он среди теней. Он жив. Я ведь так и не проверил пульс. Значит, он жив.

Иду. Ищу. Изредка очень далеко гудят поезда. Я должен вот-вот увидеть - хоть что-то знакомое. Я не могу не увидеть. Я не могу остаться. Такая тупость. Отсюда до асфальтированной дороги метров триста - если пойти напрямик через дебри и болото. Если не найду, я так и сделаю. Да, я сделаю. Я выберусь, куда бы ни забрел. Все хорошо. Просто держи это в голове.

Ага - так, вот она. Вот желтая металлическая табличка. Хорошо, это очень хорошо. Правда, она не с той стороны, где я ее видел раньше. Но карта хотя бы вернулась в голову. Я постараюсь идти по ней. Я в этом лесу совершенно потерялся, даже не постарался зацепиться за что-то. Слишком думал о деле. Теперь брожу одними и теми же местами туда-сюда и наоборот, как последний дебил. А кто ты, если не дебил. Заблудиться в трех соснах - это нужно постараться. Это ты просто мастер. Ты бы с такими навыками в собственной книге не протянул бы и дня.

Движимый злобой, обидой и паникой я иду куда-то наискосок, уверенный, что понял карту, и перелажу кустарники, перевернутые, выкорчеванные бурей деревья, рву паутину, всюду разношу хруст и шорох - только бы за новой преградой оказалась полянка, только бы скорее вырваться, сделать последнее усилие, крепко сжать челюсти, шагнуть вперед, и...

За проемом двух стволов - расчищенное местечко. Перешагиваю на плотную однородную землю. Сначала не понимаю, что вижу, потому что вижу знакомые вещи совсем с другого угла. Но через полсекунды осознание ударяет в голову. Передо мной перекрестие двух березовых стволов и три пустые банки Жигулей между ними. Я вышел к ним совсем с другой стороны - и все же я вышел. Давление ослабевает. Я роняю свою тяжесть. Я перечеркиваю, что успел домыслить, начертить, составить в своей голове - все, уже не нужно. Когда избавился от лишнего, я понимаю, что весь потный и липкий, что мне жарко, что мне ужасно хочется пить, что я не стою на ногах. Я сажусь на березовое бревно и даю себе минуту. Минуту, чтобы вернуться в норму.

Я выбрался. Да. Я выбрался. Но радоваться рано.

На часах 22:20. Дыхание более-менее восстановилось. Я бегло оглядываю себя, убираю выбившиеся пряди под шапку. Потом я поднимаюсь. Я был на этом же месте полчаса назад или около того. Теперь я снова здесь. Я просрал все это время на ерунду. Нужно думать лучше. Напряги извилины и думай.

Тропа ведет. Склоненная липа и лежачая береза. Дальше - два пути. Правый уже пробовал. Выбираю левый. Вперед. Все равно кажется, что это не та же тропа, которой я тащил тело, но мне честно насрать. Только бы выбраться. Мельком по пути освещаю дорогу, но искать на ней нечего. Вот уходят заросли. Лес очищается, остаются только стволы и почва. Иду быстро, торопливо, минуя все тропы - как вижу. Перескакиваю большой поваленный ствол березы, ныряю в поросль тонких невысоких стебельков - и там как-то умудряюсь сбиться с пути. Злюсь. Возвращаюсь и иду как надо. А когда надо мной нависает двухметровый земляной склон, по которому взвивается тропа, волнение сглаживается совсем. Теперь только остается сомнение: я ведь так и не прошел маршрутом, которым волок тело. Может, еще раз пойти по тропе, проверить кусты внимательно? Замираю у подъема вверх. Колеблюсь. Нет, все этот твой сраный перфекционизм. Что ты мог там оставить? Кто это найдет? На днях будет дождь - и все, что ты и мог пропустить, смоет вода. Оставь это. Тебе еще на поезд успеть.

Я шмыгаю, вытираю нос и поднимаюсь вверх, покидая владения леса.

Впереди уже видны прожекторы над пустыми путями, асфальтированная дорога и неподвижная кормушка. Каким отрадным теперь кажется этот вид. Меня пропирает на улыбку. Она слабая, недолгая, но искренняя - я правда в какой-то момент решил, что могу не выбраться из чащи. Вроде мысль остаться там навсегда была заманчивой, только не на самом деле. Я теперь рад мысли, что могу навсегда забыть этот гребаный лес. Гулять сюда больше ни ногой.

Пока шагаю по тропке к асфальту, освещаю фонариком всего себя. Меня передергивает от мысли, что на одежде могли затаиться пауки. Не переношу этих тварей. Осматриваю все дотошно: дождевик, клетчатую рубашку, джинсы, кеды. Отряхиваю шапку, но снимать не спешу. Снимаю рюкзак, свечу на него, и на повязанный сверху свитер. Сбиваю соринки и листики. Грязи не так много. Пауков не вижу. Надеюсь, и не увижу. Только решаю, что все чисто, как фонарик телефона начинает мерцать. Смотрю - блять, через него переползает таракан. Я вздрагиваю всем телом, очень сильно, совершенно инстинктивно сдуваю насекомое. Так. Спокойно.

Я выключаю фонарик. Заряд еще держится, и это хорошо. Сверяюсь со временем. 22:29. Пиздец. Я провел в лесу час. Один сраный час. Ладно... ладно, чего теперь злиться. Сам виноват. Это уже неважно. Теперь просто надо все успеть, да поживее. Время еще есть. Я успею.

Я переступаю с земли на асфальт и дежурно осматриваюсь. Сначала - внимательно вглядываюсь во тьму дороги, что ведет к станции, затем поворачиваю голову на блеклые огни, где дорога завершается. За час тут, кажется, и не было никого. А если кто и был, кровавые разводы он вряд ли заметил - их так просто во тьме не разглядишь. Хорошо. Тогда надо убраться. Я снова надеваю перчатки.

Оттирая кровь влажными и сухими салфетками, я невольно думаю о том, из кого она вытекла, чьей частью была. Час назад мысли о нем вызывали трепет. Я прятался за деревьями и боялся даже вспомнить выражение его лица. Теперь мне скорее отвратительно. Я правда не знал, что так будет, но мое представление его лица стало более мерзким. Как вспомню, как тащил его, словно куклу, как он нелепо рухнул в овраг, как у него заваливалась голова у дерева - у меня пропадает всякий страх перед ним. Вот и его кровь - я пачкаю ей салфетки из ленты. В этой крови нет ничего особенного. Она ничем не отличается от моей. Только моя еще жидкая, а эта какая-то сгущенная.

Мозг отключился на время, пока я заканчивал наводить чистоту. Я тогда только тер, светил фонариком на тропу, старался выискать пятна со стороны, глядел в оба продолжения дороги да слушал умиротворяющие голоса Ласточек. Временами обдувал ветер, и это было приятно. Я сложил все использованные салфетки в пакетик и, завязывая его, встал лицом к путям, бесстрастно ожидая приближения поезда. Когда состав наконец побежал вдоль просеки квадратиками света, я задумался о пассажирах. Им хорошо видно это место? Я едва ли разгляжу их силуэты с такого расстояния - а я им виден? И мог ли кто разглядеть меня? Надо проверить. Поеду на поезде и оттуда обязательно посмотрю сюда. Но все же... нет, слишком далеко. Да и лиц бы они точно не разглядели. Я закрутил пакет. Просто вспоминаю ту историю с Костей. Ему надо было подумать головой, чтобы понять - раз в раздевалки сидят парни, наверно, не лучшая идея красть при них. Он соврал им, конечно, что берет свой телефон, но парни-то запомнили его приметы, кофту эту полосатую. Выбрал бы он момент получше - никто бы не спалил. Никто бы не узнал, если бы не парни в раздевалке. Я вот не хочу как Костя облажаться. Хоть и речь немного о... разных вещах.

Я проверяю, видны ли в лесу мои следы. Нет, следов вообще не осталось, но на всякий случай я подошвой протираю тропу от оврага до асфальта. Лучше перебдеть.

Я снимаю розовый дождевик. Купил его в Моди на днях - оплата наличкой, конечно. Наверно, их покупают, чтобы было спокойно в путешествии, а я купил, чтобы не замараться убийством. Прячу дождевик в круглую капсулу, предназначенную для него - удобно, особенно для меня. Срываю с джинсов оберточную бумагу. Раньше заворачивал в нее подарки друзьям, теперь использую как защиту от брызг крови. Супер. Сминаю бумагу, обрывки скотча и прячу в рюкзак. Освобождаю ладони от перчаток. Осторожно выворачиваю их наизнанку и сую в карман.

На границе земли и асфальта я снимаю кеды. Я специально надел эти дешманские синие. Вообще брал их для физры в старших классах, но отбил в них все ноги, так они еще и покрошились. Ну, за двести рублей брал. Такие не жалко выкинуть. Я стою на дороге в милых носках - на них рождественские карамельные палочки - и отряхиваю эти кеды от земли. Потом вынимаю сменные из рюкзака и переобуваюсь. Синие в пакете отправляются в рюкзак, а ноги прячутся в любимые вансы. Они тоже, конечно, не первой свежести - им лет пять уже - но я их люблю. Удобные. Краска вообще смылась, подошва протерлась, шнурки грязные - зато живы, еще как живы. Я выдыхаю, успокаиваю нервы отвлеченными мыслями. Натягиваю на клетчатую синюю рубашку вязаный свитер. Мне его мама отдала. Ему лет тридцать уже, она его в студенчестве носила. Такой прелестный: светло-бежевый, с коричневым узором, длинный. Полюбился мне сильно в последние месяцы. Мысли мрачатся только осознанием, в какой день я его надел. Прости, мам. Это просто удобный свитер.

Снимаю шапку, отряхиваю волосы. Предусмотрительно собрал их - не то вся паутина из леса уже была бы моя. Я еще раз хлопаю себя по одежде, внимательно, дотошно свечу фонариком, отыскивая то, что выдаст мое пребывание в лесу, или капли крови. Вспоминаю Джека из того фильма, где он дом из трупов строил. Вот так же себя чувствую сейчас. Блять, зачем я только его вспомнил. Встаю посреди тропы, попивая воду из бутылки Байкала и смотрю вокруг еще раз, еще один контрольный раз, чтобы вспомнить, что куда расфасовал и что буду делать с каждой из улик.

Дело сделано. Медлить - вредно. Я убеждаюсь, что вокруг меня тихо и безлюдно, и неуверенным, неторопливым шагом отправляюсь по дороге к станции. Озираюсь напоследок. Дорога, ведущая к далеким прожекторам, две параллельные трещины на асфальте, маленький желтый листик между ними. Совершенно обычная чистая дорожка. Непримечательная тропка, уводящая в лес. Кормушка из сока Добрый со вкусом яблоко-виноград. И парень. Типичный, нормальный парень, с каре и челкой на правый бок, в милом свитере, с ярким, цветастым рюкзаком за плечами. Ничего, что могло бы привлечь взгляд, породить вопрос. Человек, который пройдет мимо, ничего на заметит, ничего не поймет. Да. Я один буду знать, что в этом цветастом рюкзаке окровавленный молоток. А они никогда не узнают.

Я иду к станции.

По правую руку от меня вдоль какой-то заброшки тянулся забор с редкими граффити, вот он оборвался, и с обеих сторон от меня встал молчащий, пристально смотрящий лес. Я иду по дороге во тьме. Фонарик не зажег - нужно беречь заряд. Поэтому я во тьме, я часть ночи, слитая с ее монотонностью. Меня не увидеть со стороны, только похрустывающие листья под ногами выдают во мне человека. Дышу я тоже неслышно. До сих пор таюсь. Я бреду дугой, как изгибается тропа, и вслушиваюсь в сопение, дрему парка. Я непривычно не загружен мыслями, не отвлечен делом. Вроде весь час до этого куда-то бежал, следовал пунктам плана, а теперь просто - иду к станции. Долго я так не могу. Начинаю прогонять в голове все, что было. Точно все оттер? Вдруг на листьях кровь осталась? Я ведь мог упустить в лесу клочок одежды. Мог где-то оставить четкий след подошвы. Кровь на джинсах. Где-нибудь, где я не заметил. В МЦК запалят и... Ну хорош. Мои волосы там везде лежат после того, как я их отряхивал. Нет, я собрал их в шапку, но, если пропустил... Хватит. Я отгоняю навязчивую идею вернуться как могу. Я знаю, что параною, я всегда параною. Нет там ничего. А если и есть, дождь смоет. Ты свое дело сделал.

Теперь - однообразный сумеречный пейзаж. Погружаюсь в его глубь взглядом, а мысли снова о деле. План. Что дальше по плану? Прогони еще раз, каждый пункт. Что ты несешь в рюкзаке. Что ты сделаешь со всем этим. Куда поедешь сейчас. Сколько времени это займет. Что скажешь родителям, если позвонят. Ты должен знать все. Но я и так знаю. Я десятки раз прогонял. Если начну зацикливаться сейчас, просто выгорю. Не бесись. Спокойно иди вперед. Вот уже огни станции мелькают.

Невыносимо. Дорога туда казалось делом двух минут, а обратно я иду нескончаемо долго. Глушу свои мысли, но они собираются снежным комом. Вокруг чернота, и на ее фоне я отчетливее вижу картины того, что пережил. Меня уже мутит от этих картин. Главное не думать, не ударяться в размышления. Не хочу все понять. Я протираю глаза и с усталостью поправляю лямки нелегкого рюкзака. Я правда устал. Все нервы. Еще и тащить его было задачкой нелегкой. Понимаю, что валюсь от голода и жажды, а в рюкзаке только воды на донышке бутылки. Купить на станции в автомате - было бы круто, только я не брал карту, да и палиться тут с картой... Проще до дома дотерпеть.

Дорога так поменялась. Туда я шел по ней обычным парнем - напуганным, мятущимся, но мало чем отличным от других. Обратно я шагаю по ней убийцей. Зачем тебе эти мысли, выбрось из головы. Последний час все по-другому. Я звучу как я, действую так же, так же мыслю - но о чем, для чего? Меня поглотило что-то, чего не знал раньше. Когда это началось - и когда кончится? Какой я теперь? Я лучше. Нет, я наверняка хуже... Или такой же, каким был. В самом деле - ведь это же я, все еще я... Нет. Оно явственно встает передо мной. Теперь думаю лишь о нем. Нет - нет, я не думаю, я обрываю.

Я знал это заранее - знал, что будет какое-то изменение. Я шел на это, да. Так а... надо было оно? Мог остаться дома. Не было бы тогда ни огней, ни шума Ласточки, ни его глаз - ничего. Сидел бы дома.

Нет. Знаешь же, что нет. Он рушит мою жизнь. Ему только умереть, иначе нельзя. Он сам знал, он словно к этому шел. А я только сделал то, что сделал бы в любом случае. Кто-то поплачет по нему, пока не забудет, а там и поймет, что стало легче, проще жить. Его смерть не расстроит надолго - он был такой мелкий, вот честно ненужный. Он не мог жить здесь, а я могу. Я буду жить. Так ведь лучше, чем загибаться вдвоем - ему надо было умереть. Это даже удачно, что первым его убил я, все же я был его другом. Последним, наверно, другом, кому было не насрать. Теперь его нет. Теперь он лежит в чаще, под деревом. Теперь, я знаю, жизнь переломится - так что я готов, я постараюсь вырулить, я сделаю, что в моих силах. Даже если проебусь - значит, так оно и надо, значит, не было иного пути. Но я хотя бы буду знать, что пытался. Да и... не проебешься ты, так и знай.

Я возвращаюсь к реальности. Хватит пялиться в одну точку, так и с дороги свалиться недалеко. И лучше бы ты завязывал с рефлексией. Это чересчур. Ты всегда жалеешь, когда копаешь глубоко. Тебе не хочется докопаться, поверь. С другой стороны, не ты виноват - сама темная летняя дорога оживляет эти неуемные мысли. Ладно, ты их попридержи. Лучше подумай о насущном. Например, нет ли чего...

Мысли оборваны. Я встаю штырем, уставившись в самую чащу, где ни зги не видно. Я слышу там шорох. Будто шаги. Они приближаются к тропе. Застываю. Все мое нутро сжимается. Что - вот так? Под конец? Меня запалят сейчас, когда почти все уже сделано? Я стою на дороге, готовый к любой развязке. Отсюда отчетливо видна станция - я не дошел так мало. На миг я представляю, что это он. Недобитый, он встал, выбрался из дебрей. И теперь он пришел за мной.

Но шаги стихли. Я не шевелился еще минуты полторы. Не знаю, что это было. Я так и не увидел - и, может, к лучшему. Отмираю и продолжаю путь к станции быстрее.

Совсем близко. Миную обклеенный ободранными объявлениями указатель, два предупреждающих знака, на которых отчетливее всего видны не связанные между собой слова СОБЛЮДАЙТЕ ЧИСТОТУ ОГНЯ, и наконец оказываюсь у поворота к станции. Перед тем, как выйти на свет, я все же сбегаю в чащу пописать. Это не занимает много времени, я только ненароком цепляю на себя еще пару листиков. Выйду на станцию - буду выглядеть как дитя джунглей, не иначе.

Меня удручает эта картина. Сейчас площадка перед входом на Белокаменную вся перекопана, ходить там трудно. Чтобы к лесу выйти, надо по разъезженным тракторами грязевым дорогам хлюпать или обход искать. А через дороги те полоски ила-глины подсохшие тянутся, и в них чьи-то следы запечатлелись. Разруха и грязь. Ясное дело, что потом здесь что-то красивое построят - наверно. Если нет, я очень разочаруюсь. Очень. Но в любом случае пока зрелище жалкое. Прикольные тут заброшки стояли. Там у готов каких-то сходки были, веселилась молодежь. Жаль снесли. Теперь куски бетона повсюду и пустота. Только бы не осталось так, а то обидно за любимое место. Хотя... не уверен, что еще захочу вернуться сюда. Да и место это изменит свой облик.

По той тропе, что я обычно раньше ходил, я пройти не могу - там сейчас грязевое месиво, - так что я прохожу дальше, ищу лазейку между кустиками и через нее пробираюсь на заваленную обломками зданий пустошь. Здесь заметно светлее. Ярко горят фонари рядом со входом на станцию, и бездушные лампы самой станции светят за ними, а по сторонам, над рельсами - знакомые мне прожекторы на металлических арках. За железнодорожным полотном - огни Москвы. Они сливаются в растекшихся гладью облаках, что медленно ползут из-за горизонта. Ночное небо загрязнено отблесками. Отсюда вижу четыре многоэтажки, что возвышаются над черными кронами деревьев. Их крыши увенчаны красными огоньками. С другой стороны, еще дальше - моя любимая Останкинская. Горящий в ночи шпиль, устремленный в небеса, без труда касается их - потому что небо над Москвой самое низкое. Смотрю на нее и вспоминаю ВДНХ, корпус вуза, однокурсников, дни, когда мы с друзьями гуляли у Телецентра - разные дни. Это тепло на секунду. Через секунду оно пропадает. Теперь для меня это чужая память и чужие дни. Башня - не больше, чем громадная антенна в маленьком небе.

Я признаюсь, мне здесь спокойнее. Стало заметно проще делать вдох. Это оттого, что лесу я оставляю самое страшное, а сюда выношу остаток. Ну и от света тоже. Телефон показывает 22:46. А я убил в 21:27. Я подкрадываюсь, не спеша, к подземному переходу. От него вперед ведет дорожка в никуда, и вдоль - светящие, наполняющие ночь сферы на высоких столбах. Сначала пара синевато-белых, затем - несколько оранжевых, и дальше полная чехарда. Не сомневаюсь, что вкрутить лампочки одного цвета под флаконы - самое сложное в строительстве дело. Я просто пропускаю это мимо и иду к дверям.

Третья дверь открыта кем-то до меня - конечно, я направляюсь к ней, чтобы не толкать тяжесть. Проскальзываю внутрь. Обычно дверь хлопком отсекает живые звуки с улицы, но сейчас переход плавный. На лестнице стук шагов отражается от стен и пропадает, становится глухо. Спускаюсь. Даже не по линии, выделенной для инвалидных колясок. Правильный мальчик. Смотрю под ноги на серые ступени, вижу свои блеклые вансы. А на подошве-то земля осталась. Соскребаю ее острым краем ступени. Топаю. Не хватало мне еще следы земляные за собой оставить.

Стены перехода низкие и широко расставленные. От потолка до уровня пояса - светло-серая плитка, под ней яркая красная полоска и до пола - темно-серая. Перед заворотом коридора дежурно стоит желтый знак с падающим человечком в треугольнике. Поскользнулся, бедняга. Этот знак здесь всегда, сколь бы я ни ездил. На стене светящий остро прямоугольник, в нем стрелка туда, откуда я поднялся, и подпись: Национальный парк Лосиный остров. Поворачиваю за угол и иду вперед. Чуть не обтираю плечом горшок с жалким искусственным деревом. Иду по центру коридора так, что два ряда лампочек прямо над головой зажимают меня с боков. Они обличают. Взгляд прикован к дверям, через которые я прошмыгну спустя несколько секунд. Лезу пальцами в карман и вынимаю купленный заранее проездной. Купленный на наличку. Над головой проплывает камера слежения, и я зачем-то гляжу внутрь ее черного ока. Неосторожно. Можно было мимо пройти, дурак. Ближе к дверям. Меня скручивает, снова. Когда пройду через двери, увижу первых людей. А они увидят меня. Они увидят.

Я кладу кулак на металл и толкаю. Взор держу не прямо, но и не строго вниз, а под углом как-то. Лицо расслабляю. Как выглядеть максимально обычным? Следи за походкой.

А вдруг на джинсах пятно или...

Насилу беру дыхание, захожу в помещение с турникетами. Их два ряда справа и слева. По привычке выбираю отклониться налево. Там трое работников: один мужчина в будке, женщина рядом стоит, третий на турникет облокачивается и байки травит. На меня они не смотрят, это очень хорошо. Могут даже и не заметить. Делаю шаг к ним, и... все внутри сбивается. Я вижу ленту для проверки сумок. Я пялюсь на нее. Я теряю сосредоточенность. Положите рюкзак на ленту, - звучит в голове. Трое болтают между собой, но я уже готов увидеть поворот головы, услышать: положите рюкзак, молодой человек. Положить на ленту. Они посмотрят и... внутри молоток. Молоток в крови. Мои веки незаметно расширяются. Лицо напряжено. Стиснуты зубы. Я уже в паре шагов от арки металлоискателя. Ноги ведут к ней. Расстояние сокращается. Я не знаю. Я не знаю, что дальше. Я не поверну. Они ведь заметят, и что... что я смогу сделать? Куда деть рюкзак? Я никуда не дену его. Я... я не учел - положите рюкзак на ленту. Положите рюкзак. А что внутри? Молоток? А вы знаете, что в МЦК с молотком нельзя? Откройте пакет. Откройте пакет. Откройте. Что это? Это кровь?

Вихрь за секунду заглушает все в моих мыслях и так же быстро отступает, не оставляя ничего. Я отдаюсь случаю. Я не знаю, что дальше, но я иду. Подхожу к арке. Не замедляюсь. Слушаю работников станции и жду слов. Положите рюкзак на ленту. Взгляд не поднимаю. Не подаю виду. Прохожу через арку - пикает. Что? Они меня остановят? Они попросят снять рюкзак? Что делать? Идти? Я мертвой хваткой сжимаю карточку проездного и поднимаю ее выше. Не боюсь подойти совсем близко к третьему работнику, что облокотился на турникет, через который я хочу шмыгнуть.

- ... и его как ветром сдует! - говорит он тем двоим.

Я прислоняю карту к панели. Секунда ожидания - я замираю. Не откроется. Не пустит. Створки разъезжаются. Я просто иду вперед. Я жду окрика в спину. Молодой человек, рюкзак на ленту. Я ни о чем больше не думаю и ничего уже не вижу. Я делаю шаг за шагом - я жду.

Окрика нет. Пара секунд - его еще нет. Я миновал турникет. Я начал подниматься по лестнице к платформе. Те трое гулко смеются и продолжают беседу. Они не замечают меня. Они на меня не смотрят. Может, сейчас? Нет. Я ускоряюсь. Переступаю по две ступеньки. Тише, только слишком не спеши. Будь обычным. Просто будь обычным. Глаза в ступени, со стен слепят яркие белые лампы. Я поднимаюсь до дверей. Голоса работников остались внизу. Стремясь скрыться от них поскорее, я со всей силы толкаю дверь и выскакиваю на ночную платформу.

Не заметили.

Только здесь я наконец выдыхаю. Голова кругом. Столько напряжения было в этой минуте - на грани от срыва. Но ты держался хорошо, ты молодец. Все. Все, ты здесь. Теперь только дождаться поезда. А вдруг они спохватятся и поднимутся ко мне, чтобы заглянуть в рюкзак? Брось. Сдался ты им. Стой себе спокойно и жди.

22:54 - белые цифры на черном экране табло перемешиваются, отсюда еле-еле видно. Щурюсь. Пишут: до прибытия поезда две минуты, последний - в 00:50. Не совсем так. Я знаю, что последний со всеми остановками будет до полуночи. На ровной платформе, кроме меня, больше никого. Голо и глухо. Гляжу в непроглядную глубину леса - неразделимый монолит деревьев. Он черный и рваный по верху. Гляжу на две колеи рельс, загибающихся за поворот. Пока ждал, думал, выбрасывать ли Единый - может, я с ним пересяду на метро? Оставил. Опустошил остатки воды. Жаждал купить себе банановый коктейль в автомате вкусвилл - не мог, деньги не взял специально, дабы не искушать себя. Ведь в автоматах есть маленькие камеры. Давай не будешь палить ебало зазря.

Не готов увидеть, как пучки света касаются двух рельс. Ласточка подползает с гудением погибающей машины. Я выучил этот звук наизусть, стоя в засаде. От него нервы сдавливает в комок. Рядом с плечом тянется серо-красная стена. Дверь Ласточки замирает в месте, где предсказала разметка и где ждал я. Писк - кнопки на дверях мигают зеленым, затем рывок механизма раздвигает створки. Захожу внутрь. В вагоне пустота, как и на платформе. Над парой синих спинок кресел темнеют макушки голов - вот и все. Я выбираю кресло у окна с левой стороны, почти сразу напротив экрана с расчетным временем прибытия поезда на другие станции. На соседнее место кладу рюкзак, чтобы не заняли - в лямки продеваю ручку кресла, чтобы не стащили - хотя не то что бы такое бывало, просто уже в генах. Устраиваюсь на мягком сидении и обмякаю сам.

Как я устал. В животе пусто, горло обтянуто пленкой. Ног будто вовсе нет. Я больше не встану с этого кресла. Не смогу - все тут. Правой рукой прижимаю к себе рюкзак, левую кладу на подлокотник, распрямляю ноги. Сижу с кривой спиной. Представляю, как расслабляю мышцы - позволяю им расслабиться. Поезд плавно трогается, везет меня затылком вперед, плывет по ночи, под арочными конструкциями и прожекторами. Я бездумно пялюсь за окно: то столб зацепит взгляд, то фонарь. Лес сейчас почти не виден, не на что смотреть. Вычищаю из головы ненужное. Не шевелюсь. Забываюсь. Только на полпути к Ростокино вспоминаю, что нужно было глянуть из окна на место, где все было. Но я не глянул. Забыл. Ладно, пускай. Не так уж важно это.

Черная пустота ненадолго заполняет мир за окном. Тогда взгляд отвлекается на отражение салона в стекле. Ряды синих кресел свободны, красные держатели подвешены на поручнях и двоятся. Мое лицо. Жалкий вид. Брови ровные, уставшие. Губы будто выставлены вперед - опущена челюсть. На подбородке отросла светлая щетинка. Совершенно ничего не отражено на этом лице, ни следа чувства - только глаза выдаются. Я в них наивно растерянный, слабенький ребенок, не понимаю, как быть. Зацикливаюсь на своих глазах. Вспоминаю его глаза. Белое с черным. Такие же, живые. Он не успевает понять. Тело бессильно заваливается. Удар об асфальт. А за окном уже россыпь оранжевых огоньков, гнездо высоток, вечная московская стройка. Я отворачиваюсь.

Мужчина протащил мимо грохочущий чемодан. В проходе смотреть не на что. Замечаю, как мимо Ласточки проносится тонкая труба предприятия - высится и дымит темнотой на фоне жилых домов. Затем вдруг по обеим сторонам от поезда - арочные конструкции, какие бывают на мостах. Слышу в нескольких рядах позади женский голос: Алло? Думаю подслушать разговор по телефону, но нет сил концентрировать внимание. Бесцельно гляжу на рождающийся внизу, под поездом, слой города. Елки, домики. Там еще одна железная дорога, и на нее вот в этот момент прибывает электричка, внутри совсем пустая. Наша Ласточка, будто завидев сестру, замедляется.

- Станция Ростокино. Платформа слева, - объявляет благодушный женский голос, - Выход к железнодорожной платформе Ростокино.

Двери открыты. Мы встали на станции - чего ждем? Задерживаемся. Ну, почему не едем? Секунда промедления, каждая, сказывается на моих нервах. Смотрю за окно на пустой соседний путь и жду. Смыкаю челюсти.

Громкий гудок. Вжимаюсь в кресло. Внутри меня - сбой, по телу напряжение. Мимо стремительно, злобно проносится пустая Ласточка, без света внутри. Я бегу глазами за ее салоном, и каждый новый ряд кресел - преграда взору. Покинутая Ласточка едет в депо - и чего ты так испугался? Потираю руки, сглатываю. Теперь и наш поезд отправляется дальше.

Я обращаю внимание на проход. В нем появляется зрелый мужчина в голубом, из средней азии. Он только краем глаза задевает меня, косится назад и смеется. За ним два друга, оба одинаково в черном. Проходят мимо, и за ними остается след грубого, обыкновенного смеха. Вроде даже частичка его простоты и незатейливости передается мне. Глупо, но мне стало немного легче. За окном плывет незнакомый район, прикрытый деревцами, бело-розовая вывеска ТЦ Европолис. Смотрю в Москву и пытаюсь найти в ней покой. На полминуты удается - вдруг обзор перекрывает вагон покинутой Ласточки. Она сбавила ход, и мы поравнялись. Стоит моему взору провалиться в ее опустевший салон, где затемнили лампы - в мыслях снова тревога. Не могу смотреть, как скачут оконные проемы, ряды кресел без единого человека. Становится нервно.

- Станция Ботанический сад. Платформа справа, - объявляет мне девушка.

Я поджимаюсь и встаю, просовываю руки под лямки рюкзака.

- Наземный переход на станцию...

Перестаю слушать. Ноги подносят к двери, где я вижу спину девушки - уже наготове. Девушка низкая. На ней обтягивающие брюки, белая толстовка, капюшон покрывает волосы. Выглядит стильно, современно - такая молодежь, по мне, и должна выходить на Ботаническом саду. Я гляжу девушке в затылок, придерживая лямку рюкзака, и мне становится странно как-то. Я просто представляю, какая она. Прилежная, компанейская, толерантная, может. Выглядит такой. Как бы она посмотрела на меня, если бы узнала, что я сделал? Вот если сейчас повернется на меня - нет, я опускаю голову. Глупость. Почему стыдно? Ей же все равно. Никто и не подумает.

Остановка. Двери выпускают в августовскую ночь. Перешагиваю узкую бездну - застываю на платформе. Девушку быстро теряю из виду, пока разбираюсь, где тут выход. Вроде сообразил. Неторопливо шагаю по бетону к спуску вниз, и тогда же Ласточка трогается с отвратным звуком. Он давит, от него слабость в конечностях. Я не думаю об этом. Нет, я не думаю. Все - она уже проехала. Все, слушай город. Я рад, что сегодня больше не сяду на МЦК.

Когда Ласточка улетает к Владыкино, я поднимаю уставшие глаза и замечаю двух ребят на платформе напротив. Парень и девушка. Он в оранжевом, она в фиолетовом. Смотрят друг на друга и видят только друг друга. Не отпускают рук. Сближаются и кротко целуются сквозь медицинские маски - карантинная романтика. Улыбка ненароком трогает мои губы. На секунду кажется, что я - кто-то из них. Что не один. Я же тоже мог бы так - быть вдвоем. Стоять без тревог, узнавать, как это - счастье. Но что с того, что мог бы? Они на другой платформе. А я на своей. Со мной здесь никого.

Отворачиваюсь. Ловлю себя на мысли, что в голове зазвучала песня из Бременских музыкантов. Вообще внезапно, лет сто их не пересматривал. А песня струится в мыслях плавно, сонно. Приятно даже.

Ночь пройдет - наступит утро ясное. Знаю, счастье нас с тобой ждет...

Ночь пройдет - пройдет пора ненастная. Солнце взойдет...

Стою на эскалаторе - эскалатор плетется вниз. Особо не задумываюсь, только жду, когда уже доберусь до точки. Женщина-контролер снизу вносит диссонанс. Она короткостриженая, вся в отталкивающе-красном. Я по привычке смотрю прямо в лицо - думаю, она смотрит в другую сторону. Но она тоже смотрит на меня. Улыбается. Что? Улыбается так неправильно, игриво. Резко отворачиваюсь. Жду, что она сделает то же. Поворачиваюсь снова - а она не отводила взор. Все еще улыбается. Следит за мной и улыбается, хитро так. Я не понимаю. Сойдя со ступени на пол, быстро прохожу мимо и устремляюсь к ряду тяжелых дверей, в котором одна уже открыта. Класс. Не придется пачкать руки. Проныриваю через нее в подземный переход. Сразу в лоб - указатель к метро. Указатель врет. Когда пересаживаюсь здесь на метро, знаю, что пойду в противоположную сторону - там же красивее вестибюль и пейзаж и близко тоже. Туда пойду и сейчас. Поэтому грубо игнорирую указатель и сворачиваю налево, где спешно поднимаюсь по лестнице на свежий воздух.

Ботанический сад. Ночь. Надо мной возвышается недостроенный небоскреб. Пространства между станцией и стройкой мало - я зажат. Плакаты на заборе просят прощения за строительство апарт-отеля ЙЕ'С - а мне по боку. Москва не перестанет полниться лишним, выпирающим, я давно усвоил. Прощать не буду, сколько не извиняйтесь за временные неудобства. Да, консерватор-брюзга. Хотя, может, Москва резиновая. Вступаю на деревянные мостики, проложенные в обход стройки - хочу осмотреться, а натыкаюсь взглядом на камеру видеонаблюдения. Неприятно. Впрочем, пускай: я не скрываюсь. Следи себе на здоровье. Иду по мостику. Стены и низкая крыша обрезают широту моих мыслей. Не думаю, но наблюдаю. Хочу уловить. Спереди вальяжно вышагивает троица среднеазиатских мужчин. Сзади еще группка людей.

- Похуй, я ролик хочу, - отчетливо раздается за моим плечом. Голос низкий, хриплый, трезвый, но не трезвеннический.

Какой ролик? Я продолжаю идти, стараюсь вычленить слова из неразборчивой беседы двух мужчин позади. Опять слышу первого:

- Да мне похуй, я свой ролик потерял!

В голосе столько обиды. А что такое ролик вообще? Это как валик для стен? Или что? Деталь какая? Не понимаю. Продолжение беседы не слышу.

Друг за другом сходим с мостика и встаем у короткого пешеходного перехода в ожидании зеленого света. Потерявший ролик и его друг теперь обсуждают мясо, а ближе ко мне становятся два высоких, хорошо сложенных студента. Наверняка мои ровесники, хоть и выше, и крепче. Любой мой ровесник выглядит выше и крепче, в общем старше меня.

- Меня уже два челика там называю Ваше величество, - с пренебрежительной ухмылкой бросает один другому.

Окруженный такой компанией, я стою на пятачке асфальта - под носом мелькают машины, а в выси мирно. Мой взор к себе приковала Останкинская. Как иначе? Вижу ее так часто, но не перестаю удивляться. Всегда заворожен высотой, внешней хрупкостью. Не может человек достать так высоко, и все же - вот она, стоит на виду у всех, подсвечивает край облаков, нанизанных на шпиль. Места Москвы разные, а Останкинская одна, отовсюду видна. Вот и с Белокаменной ее сейчас видно. Я сам там стоял и видел ее. Только-только выйдя из леса, вытерев кровь салфетками - салфетки сейчас у меня за спиной. Мой взгляд стекленеет. Зачем тебе эти мысли? Выкинь, выкинь из головы. Тревога марает прелесть ночи. Останкинская башня больше не очаровывает, отдаляется и кажется чужой.

А зеленый-то уже горит. Спешу на зебру.

- Такси! Такси! - один из студентов, что повыше, кричит, медлит посреди дороги передо мной, машет рукой. Дурак что ли?

Я перехожу вместе с ними, а они идут той же дорогой, которой должен идти я. Тот, что кричал, пинает у бордюра банку ногой, она летит невесть куда. Можно их обогнать как-то? Мне не до компании сейчас. Но студенты быстрее меня - размашистым шагам уматывают вперед, с живостью болтают. Тогда я отстаю. Окидываю взором круглый вестибюль, простор парка. Мужики, что обсуждали ролик и мясо, идут напрямик к метро, а друзья-студенты идут туда, куда нужно мне. Я просто не спеша последую за последними, чтобы поскорее потерять их из виду и остаться здесь одному.

Прохожу вперед и вслед за парнями отклоняюсь налево, только если они выбрали тротуар, то я - велосипедную дорожку. Извиваясь, она увидит прямо вглубь Сада будущего. Там оранжевые огоньки, где фонари стоят, под ними разлиты тусклые лужи света, а вокруг - лесистая мгла, хоть и не монолитом, как на Белокаменной. Шагаю по велодорожке, тротуар ведет параллельно ей, а между ними вдруг сидит кошка. Серая кошка с белым пятнышком под шеей сидит смирно, и ее мерцающие искрами глаза устремлены на меня. Ну привет. Не ожидал тебя увидеть. Ты чего уставилась так? Хочешь чего-то?

Я замедляю шаг. Ты что, видишь? Ты... ты видишь, что я сделал? Да? Кошка не сводит с меня две прожигающие искры. Ты осуждаешь меня? Нет, не надо. Если бы ты знала... Я пройду сейчас мимо, но ты не убегай. Я просто ненадолго в твой парк. У меня здесь дело. Ты только не смотри на меня так, киса. Не надо, ты не знаешь.

Будто услышала - дернулась. Нет, не убегай, подожди. Никто больше на меня и взгляда не поднимет, а ты хотя бы увидела... Все, убегает. Теряется в ночном парке. Вот дурак.

Вздыхаю от своей мечтательной тупости. Перехожу на тротуар. Через пару метров надо свернуть на левую дорожку, а там те двое студентов стоят, и один другому дает закурить. Я ж вам специально фору дал - почему не ушли? Вот, теперь идут. Выглядят, кстати, как хорошая парочка. Может, и есть парочка. Снова я крадусь за ними следом, изо всех сил пытаюсь отстать. Мне нужно остаться здесь одному.

По левую руку сменяют друг друга фонари. По правую руку темень. Дорога вьется извилинами. Шагаю неторопливо и неслышно, глядя в спины студентам. Думаю не о них. Вспоминаю, что нужно оставить на ботсаде. Помню. Жду, когда дойду до точки. Просто иду к той точке. Друзья удаляются вперед, и я с каждым медлящим шагом теряюсь в укрывающем одиночестве. Меня никто сейчас не видит и не слышит, зато я вижу и слышу все вокруг. Меня будто нет. Это правильно. Меня и нет сейчас. Но я появлюсь, если кто-то посмотрит на меня - не смотрите. Меня здесь нет.

Пустынной дорожкой я добираюсь до круглой площадки в парке, совсем пустом парке, и замедляю ход. Друзья-студенты свернули направо и потерялись из поля моего зрения. Теперь я точно один, и теперь я точно исчез ото всех. Значит, я могу приступать. Посередине площадки большая кустистая клумба, кругом по периметру сооружены деревянные навесы со скамейками. От площадки отходит несколько дорог - они узнаваемы по линиям-бусам оранжевых фонарных макушек, что меркнут по мере удаления. Внимательно гляжу на все дороги. Нигде нет ни тени человека. Так много пространства вокруг, неприкрытого и обнаженного - но я в нем один. От остального парка меня немного прячут кустики по периметру площадки. Я иду по левой стороне, достигаю мусорной урны у края деревянного навеса. Здесь. Быстро снимаю рюкзак, кладу на скамейку и расстегиваю молнию. Что нужно достать изнутри? Так, так - нужно выбросить неиспачканные салфетки, оберточную бумагу со скотчем, которыми я обклеивал свои джинсы, и еще пустую бутылку из-под Байкала. Ничего не оставляю - что угодно, любая мелочь может привести ко мне. В таком деле нельзя полагаться на случай. Я перестрахуюсь.

Озираюсь. Дергаю головой. Неподвижная ночь. Хватаю салфетки, Байкал и подношу к урне. Горлышко неширокое. Я нетерпеливо засовываю улики внутрь, почти что утрамбовываю, не брезгуя перемешать с остальным мусором. Потом тщательно отряхиваю руки. Ночь все так же неподвижна. Хорошо. Теперь оберточная бумага. Хотя... Может, не стоит все выкидывать в одну урну? Ведь найдут что-то одно - сразу же найдут остальное. То есть... я не хочу упрощать им задачу. В одной урне сразу может оказаться столько улик: какой-нибудь кусочек ДНК с бутылки соскоблят, потом вычислят, где я купил салфетки, пятнышко крови найдут на бумаге, хотя я проверил - вроде не было, на скотче - отпечаток пальца - хотя специально клеил аккуратно, не касаясь липкой поверхности. Я правда не шарю, как это все работает, но вот из-за таких мелких штук, наверно, и раскрывают преступления. Или опять моя паранойя. Может, все это и глупости... Я правда не знаю...

Ладно, пускай. Спрячу по разным урнам. Всегда лучше перебдеть - это про меня. Помню, как однажды отнес в военком ксерокопию паспорта, а она не понадобилась. Выхожу потом на улицу и думаю кинуть в урну. Как сжало - вот найдет кто-то эти ксерокопии, достанет и использует мои личные данные. Для чего? Как? Кому это нахер нужно и кто по мусоркам за копиями документов лазит - не знаю. Но в жизни всякие безумства случаются - самое странное и нелогичное тоже бывает, так а вдруг сейчас будет? Поэтому я прямо на улице разрываю бумажки на много мелких кусочков и хожу, раскидываю эти кусочки по всем мусоркам своего района. Мне тогда немного неловко и смешно, думаю - ну не чудик ли я? Да, себе кажусь чудиком, просто последним параноиком, но кусочки раскидываю, ведь все может быть. Вот и сейчас. Поводов для тревоги, правда, больше, я поэтому даже не кажусь себе чудиком. Я просто напуганный парень, который никогда больше не хочет возвращаться к этой истории.

Оставляю бумагу в рюкзаке и забираю бутылку Байкала из урны - попридержу у себя. От площадки сворачиваю направо, где потерялись студенты, шагаю тонкой дорогой насквозь по парку, сопровождаемый фонарями. По пути внимательно гляжу кругом. Сад будущего для меня еще никогда не был таким пустым. Куда ни посмотрю - везде безлюдно. Здесь, конечно, совсем не так, как в Лосином острове. Деревья все прямые, расставлены широко, кроны у них низко, прячут за собой простор парка. Ни густых зарослей, ни бурелома. Тут и там рассыпаны огоньки. В таком месте ждешь встретить человека, а нет никого. Так странно. Будто люди совсем пропали - или я пропал.

Я достигаю еще одной круглой площадки, поменьше первой. Тут нет деревянных навесов, меньше света, а по центру вместо клумбы - неработающий фонтан. Я обхожу фонтан по правой стороне и вижу на другом конце площадки изящные часы - белый циферблат, подсвеченный изнутри, на черном столбе. Цифры римские, а стрелки напоминают мне кости предплечья. Часы показывают 23:11 - одиннадцать-одиннадцать, красиво. Рядом, под указателем на Липовую аллею, урна. Озираюсь - вдалеке замечаю какого-то мужчину, жду, чтобы понять, что он меня не видит - сую внутрь оберточную бумагу, предварительно оторвав кусочки скотча. Вот так. Да, я буду параноиком до последнего. Ну, пойдем дальше.

От часов поворачиваю направо так, что двигаюсь приблизительно в сторону метро. По пути мало о чем думаю. Ищу мусорки для скотча и для бутылки. Миную еще одну круглую площадку и вижу слева кабинку туалета. Слабая нужда дала о себе знать. Я туда не пойду - я не настолько отчаялся, чтобы заходить в общественный туалет на улице. Оставляю кабинку за спиной. Кусочки скотча решаю скинуть тут же, незаметно так, в траву. Немного не доходя до автомобильной дороги, отклоняюсь правее. Рядом площадка с турниками, а на ней люди какие-то собрались - я туда не смотрю, только слышу приглушенный рок. Воркаутом ребята занимаются - словечко такое модное - или шароебятся. Когда теряю источник музыки в автомобильном шуме, вместо рока к языку привязывается та надоедливая песня темно-синего цвета.

Ив ю блю - и че-то там - уэа ту гоу ту - уай донт ю гоу - и че-то там еще - путтин он зе ритц...

Да, не смотрел слова, только мелодию помню. Но это он зе ритц ужасно прилипучее. Я даже помню, когда подсел на эту песню. Нервный был вечерок. За пару часов решился сделать зачетную работу про новогодние речи Путина. Друзья в беседу скинули этот видос, где он на печенюхе катит - и все, понеслась. Пока работал, заслушал до дыр - а работа классная получилась. Плотная ассоциация с первым курсом, публицистическим стилем речи, агрессивным преподом и Путиным.

Я выхожу из Сада будущего на вгиковскую тропу. Звучит как что-то фольклорное, хотя это я сам для себя сейчас придумал. Она просто ведет от ВГИКа к метро, и я ходил по ней постоянно на курсы и на вступительные. На этой дороге и самые большие страхи, и веселье с однокурсниками, и безразличие после очередного провала. Местечко из воспоминаний - могло бы стать родным, но подвело, отвергло. А сейчас в ночи и вовсе меня не узнает, и я его. Не чувствую теплоты. Этим вечером ботсад и ВГИК не хотят меня видеть. Мне здесь никогда не было места - сейчас уж тем более. Скукоживаюсь. Нет резонов задерживаться. Бросаю Байкал в случайную мусорку, открутив крышку от бутылки, и иду напрямик к круглому павильону. Навстречу мне одинокий среднеазиатский мужчина в модном черном пальто, руки по карманам, походка развязная. Начинает формироваться образ - чей-то сынок, успех и имидж, держится как эстет, хотя сам пустышка. Образ как-то пачкается, когда он вдруг издает мерзкий звук и плюет на асфальт в паре шагов передо мной. Резко минует меня. Становится гадко на душе. Мелочь, но гадко. Я с отвращением обхожу плевок. Думаю: тебе только сейчас стало гадко за сегодняшний вечер? Серьезно?

Брось. Посмотри лучше - вот, какая красивая девушка идет навстречу. Характерный вырез глаз, красный берет, элегантная сумочка. Вспоминаются те яркие и выделяющиеся персонажи, каких неизбежно встречаешь на вгиковской тропе. Вмиг распознаешь в них студентов кинематографического. Все неформалы, модели, ходячие эстетики. Не удивляйся, что не поступил - ты просто не из их касты.

Хотя - я на миг смутился - что студентка ВГИКа делает здесь в двенадцатом часу ночи? Нет, наверно, я ошибся.

Двери вестибюля распахнуты как одна - мне сегодня везет. Для приличия достаю свою тканевую маску очень-вош-аут-розового цвета, прикрываю ей дыхательные пути, ни на секунду, конечно, не веря в эффективность, и готовлю Единый. У стены турникетов стоят и болтают двое грузных работников. Я иду к ним напролом, не замедляясь, а даже ускоряясь - чтобы не успели вспомнить про рюкзак. У меня нет рюкзака. Просто не думайте о нем. Когда приближаюсь, мужчины замолкают. Смотрят на меня - я смотрю на створки турникета. Ударяю картой по датчику, проскакиваю в открывшийся проход и спешу к эскалатору с невозмутимым видом. Вслед - тишина. Вот и хорошо. Вот и славно.

На эскалаторе сверяюсь со временем на телефоне - 23:14. Поздновато, но уж как есть. Сам в лесу на час пропал. Закончить-то все равно надо, как хочешь. Успеешь до закрытия метро, не успеешь - это сейчас должно волновать тебя меньше всего. У тебя в рюкзаке молоток в крови - так давай поживее.

Ты убил в 21:27. Запоминай.

Пока стою на пластинчатой ступени, решаю, что приличия с меня на сегодня достаточно и собираюсь стянуть маску - много в ней толку, когда метро пустое. Поднимаю даже руки, но случайный взгляд вниз останавливает меня - там в будке у подножия эскалатора короткостриженый мужчина, так он как зыркнул на меня. Опускаю руки. Ладно, я не гордый.

Когда спускаюсь на платформу, как раз отходит поезд в моем направлении - причем новый поезд, который весь киберпанковский такой, блестит. На оранжевой ветке такие поезда как цветок папоротника, особенно когда я стою и жду их на платформе, а приходят только старые. Сегодня не думаю об удобствах - какой будет, на таком и поеду. Хотя чего гадать - будет старый. Уверен. Не бывает два новых друг за другом на оранжевой.

Отхожу немного от эскалатора по самому краю платформы, стягиваю маску на подбородок. Полторы минуты жду следующего поезда - в туннеле забрезжили желтые огоньки, а не белые. Старый поезд, значит. Не успел я на новый. Нет, я не расстроен. В целом мне совершенно все равно.

Гремящая махина оглушает, бьет колесами по рельсам, тащится вдоль платформы и мимо моего плеча. Гляжу, как проскакивают еще советские вагоны, и свет в каждом немного отличается оттенком. До меня наконец докатывается приятный голубой вагончик, в котором светят теплые оранжевые лампы - самые теплые во всем составе. Хочу в него. Я боюсь, что вагон проскочит дальше, но нет - он останавливается специально для меня. В таком я даже рад прокатиться. Когда шумные двери разъезжаются, я вступаю внутрь и вижу пустые ряды кресел и лишь пару-тройку пассажиров. Меня это устраивает.

Я располагаюсь на сидении, к спинке которого приклеен красный знак Держите дистанцию, не садитесь здесь. А как я здесь не сяду? Это мое любимое место у поручня. Оставляю по левую руку целый пустующий ряд, а на соседнем кресле располагаю рюкзак. Прелесть. Вот бы всегда в метро столько людей, сколько на оранжевой ветке в полдвенадцатого. Немногие попутчики у меня все же есть. Ровно напротив сидит женщина в возрасте, в очках, сутулистая, читает что-то, а в ногах у нее тканевая сумка. На соседнем от женщины ряду две подруги: обе в масках, обе в телефонах и не обращают друг на друга внимание. Причем у той, что с краю, маска под носом висит. Не понимаю я этого. Зачем лицемерить перед собой? Ну если не веришь, что маска защищает, так стягивай до самого подбородка, как я. Веришь - так нос закрывай. А это что за полумеры? Маска под носом. Это какая-то слабохарактерность. Не понимаю.

Поезд трогается, чуть отбрасывает нас влево на пару секунд, затем - обратно и катит к ВДНХ. Я же выдыхаю, расслабляю руки-ноги. Решаю найти карту метро. Оглядываюсь. Над женщиной с тканевой сумкой нет. Над подругами в масках нет. Нигде поблизости нет. Странно. А вдруг... Оборачиваюсь за спину - да. Карта висит прямо за мной. Вот это у меня козырное место: у поручня, так еще и с картой. Я не стесняюсь повернуться боком к попутчикам, все внимание обращая на карту. Вот он я, тут, наверху, на Ботаническом саду. А сейчас поеду вниз и вниз. Но с оранжевой на серую прямой пересадки нет - а жаль. Придется посредством других веток добираться. Думаю, как будет быстрее. Веду расчеты. От расчетов становится мирно, твердо, даже когда вагон туда-сюда потряхивает. Как вижу, удобнее всего доехать до Октябрьской, там на кольцевую, по ней одну станцию и уже на серую перескочить. Там и Нагатинская. Звучит отлично - буду долго катить по оранжевой ветке. Это мне нравится.

Я обращаюсь к пассажирам передом и по вредной привычке скрещиваю ноги. Говорила мне тетя Таня, что от этого сколиоз у меня будет - лет в тринадцать говорила. Ну, теперь у меня сколиоз. Терять уже нечего. Буду сидеть иначе - кости жопы заболят.

Сижу смирно, блуждаю взглядом по теплому вагончику. Эта длинная вытянутая комнатка такая родная. Не знаю, что за чувства во мне к таким вот вагонам, откуда. Просто вот как-то хорошо. Для многих эти вагоны, наверно, как напоминание о совке, былой эпохе. Я понимаю их ностальгию, но полностью проникнуться не могу - меня в совке не было. Так что нет, это не ностальгия по потерянному прошлому. Точно не так, как для них.

Странно - а откуда тогда моя ностальгия? Это, наверно, потому что мама. Я же в детстве в таких поездах всегда катался с ней. А в детстве забавно по метро кататься. Как-то это волшебно. Никогда не понимаешь, куда и как едешь. Когда из поезда выходить? На этой станции? На следующей? Держишь ладошкой маму за руку и ждешь, когда она поведет дальше. А куда дальше? На улицу или по каким-то подземным тропам и лестницам в другие залы? Какие они все красивые - здесь же и правда целое царство. И людей столько - да какие они разные. Как много бывает людей! Но в детстве мало помнишь их: помнишь маму. Она ведет за собой по этим лабиринтам. Как она все понимает? Но пускай ведет. Я не буду отставать. Мы вдвоем в шумном потоке, два родных огонька, и только она у меня есть. Я шагаю следом, крепко ухватившись за ее руку, и круглыми глазами озираюсь кругом. Теплый, ласковый свет из-под толстых флаконов, статуи как в музее, из железа, стекляшки в стенах, мама указывает на аммонит в граните. Так и ходишь, как по сказке. И в вагончиках: чух-чух, убаюкивает. Закрываешь глаза. Не знаешь, куда приедешь, но мама знает. Она отвезет, а ты ни о чем не беспокойся. Поспи. И вагончик качает тебя в темном тоннеле.

Я знаю, что я в безопасности вместе с ней. Она всегда защитит меня. А я просто буду следовать и смотреть на мир.

Я заулыбался мягким наивным воспоминаниям. От них что-то оттаяло на душе. Да, за это люблю я старый не очень-то комфортабельный вагончик. Он из моего детства: несет к местам, где я никогда не был еще, где только начинается моя жизнь, где нет еще ничего созданного, построенного - мне только предстоит построить.

Улыбка постепенно затухла. Сильное потряхивание вернуло к реальности. Давно уже не езжу с мамой, езжу один - и сам себе проводник. Езжу не открывать мир, а на учебу, за покупками, в знакомых районах погулять - или как сейчас. Вагон уже мало что значит. А скоро, я слышал, все их заменят на новые. Не останется тех, где мама меня возила.

Но в новых тоже будут ездить малыши. Пускай будут в них так же согреты и защищены, как я в старых. Да и для кого они старые? Для кого-то же эти новинкой стали.

В голове проявились кадры пленки, которой никогда не было. Там я и моя мама, и мне шесть. Я в своей бежевой вельветовой курточке с вышитым мишкой и в милой шапке. Вмиг - все перечеркивает кадр ночной асфальтированной дороги и двух белых глаз. Мелькание окон Ласточки. Это как-то перемешивается во мне.

Он ведь хоть и вырос уродом, но тоже был таким крохой. И тогда не было в нем ничего мерзкого. Да. Он был светлым ребенком. Добрым и любящим, как мне говорили - не плакал, только смеялся, так искренне жил. А я верю. Таким и оставался, только укольнуло его много раз с разных сторон. В нем хорошего было с достатком, но долго бы он так продержался, на одном хорошем? С тоской и тяжестью смотрю в черноту за окном вагона. Не знаю я. Что гадать. Он был слабак, и это сделало его таким - жалким, несчастным. Но... не его в том вина. Не вся. Он оставался тем смеющимся малышом на коротких ножках, о жизни ничего не знал, мечтал только. Пусть хотя бы таким остается, в моей памяти. Да, таким я его запомню. Значит, он и не умрет насовсем. Он только в моей памяти и может жить.

На Тихорецкую состав отправится... вагончик тронется, перрон останется...

Все подряд уже на язык лезет. Ну, пусть лезет. Хорошая песня.

Платочки белые, платочки белые, платочки белые... Платочки белые, глаза печальные.

Прикатили на ВДНХ. Мысль об учебе не задержалась надолго. Вагон пополнился народом. Едем дальше, трясемся вместе, в компании. Громкий шум и стук колес проносятся через голову и выгоняют лишние мысли. Алексеевская. Один какой-то потерянный мужчина перешагнул к нам с забытой платформы - это прямо местный аналог нашего Волгоградского. Снова в тоннель. Вот и Рижская - день ото дня не краше, цвета у нее все такие же уродливые, желчные: красный и желтый.

Вагончик тронется, перрон останется...

Что ж ты будешь делать.

По привычке обследую стены вагона на предмет всякой всячины для залипания. О - вот и оно. Плакат этот ужасный, месяц меня уже преследует. Там, в общем, изображены девушка и парень. Девушка сверху с белыми волосами, в голубом платье - как Лили, - сидит в черной полумаске на глазах с кошачьими ушками - ну, не глаза с кошачьими ушками, а маска. Громадная красная подпись: НЕПРАВИЛЬНО. Снизу парень, тоже с белыми волосами, в клетчатой рубашке, у него медицинская маска. Громадная синяя подпись: ПРАВИЛЬНО, и парень еще так пальцы поднимает кольцом, типа - вот так ок. Сюжет, наверно, такой, что они в вагоне друг напротив друга сидят, и девушка с парнем флиртует, а он ей: нет, только в медицинской маске. Но выглядит все совсем иначе. Неправильно быть игривой девушкой, а правильно быть парнем-занудой. Так что ли? То есть почему нельзя было снизу нарисовать ту же девушку, но с двумя масками: на глазах и на рте? Зачем на парня менять? Типа только парни у нас умные такие - маски на рту додумались носить? Молодцы какие. А девушки дуры, ясное дело, им говорят: маску надень в метро, - а они: ой, ну надену вот эту кошачью. Ну да, типичные девушки. Когда вообще носить милую маску с кошачьими ушками стало преступлением? Да ну. Не плакат, а один бред. Херня полная.

Слабо слышу какой-то посторонний шум под боком, что ли как ритмичное бряцанье, потом верхушки тонкого женского пения - теперь понятно: телефон звонит. Кто мне может звонить в такое время? Узнал кто-то? Увидел? Судорожно лезу в карман, вынимаю устройство.

Такой не такой, но я все-таки был с тобой... Любил не любил, но хотя бы привык...

Вижу: это мама. Немного неловко. Будет слышно в тоннеле? Провожу пальцем по экрану вправо и крепко прислоняю телефон в уху, увеличив громкость на максимум.

- Да?

- Привет, - родной, ласковый голос, - Как дела?

- Все нормально, - громко и как обычно спокойно отвечаю я.

- Гуляешь еще?

- Да, в метро еду.

- Домой когда будешь?

- Ну... - будто я знаю, - часа через два.

- Ну я тогда спать ложусь.

От этих слов как-то легче становится.

- Давай, - протягиваю я, размягчив голос.

- Спокойной ночи, - с улыбкой желает мама.

- Спокойной ночи, - тепло отвечаю я.

- Давай тогда, пока.

- Пока.

Со слабой улыбкой опускаю телефон. Мама. Будто вижу, как она ложится спать дома, на большой кровати, рядом с храпящим отцом, перед сном помазав пятки кремом. Мама. Спи, мама - мне легче представлять, что ты спишь, пока я мотаюсь здесь. Значит, ты не переживаешь, значит, у тебя сейчас все хорошо.

Мама. Почему ты не забрала меня оттуда? Почему не провела?

Проспект мира. На подъезде весь вагон встал - и женщина напротив встала, подхватив тканевую сумку. А на ней надпись: Сумка вместо пакета - бережем планету. Молодец, женщина. Двери со стуком открываются, и пассажиры покидают мой вагон. Динамики оповещают: Поезд следует до станции Новые Черемушки. Глянь на карту - да нет, конечно это далеко от Октябрьской, я же и так знаю. На смену старым людям появляются новые. И двери закрываются.

Теперь напротив меня женщина лет тридцати со светлым каре и в очень интересных колготках. Они темно-серые, с витиеватыми индийскими узорами, среди которых угадывается то, что моя мама называет огурцами - такие будто лепестки с завитушкой на конце. Женщина вальяжно перекрестила ноги и увлеклась айфоном. Вскоре - Сухаревская. Выглянул в окошко за спиной. Опорные столбы на станции сгибаются какими-то причудливыми галочками. Никто не зашел.

А вот кто-то новый. Одинокий мужчина, сидит на месте, где недавно две подруги в масках были. Когда он зашел? Я это пропустил. Этот мужчина... в нем что-то чуждое, заманивающее. Пол-лица закрыто черной тканевой маской, руки в синих медицинских перчатках, две сумки через плечо - по одной на каждое. И взгляд совсем пустой. Мертво прикован к одной точке. Его глаза - раскрытые широко и какие-то подпорченные, пожелтелые, с кровавыми капиллярами. Смотрю на него, изучаю спешно. Что могло произойти? Почему он такой... пустой? Какое-то несчастье. Он опустошен. Работа? Если бы только знать, что было с ним и что будет - узнать историю, почему две сумки, почему круглые мертвые глаза, куда он едет так поздно и откуда? Мне остается только моя фантазия. Может, он убил? Что, если так? Вот я - и я, наверно, так же, как он, сейчас выгляжу. Обычный вроде парень, а глаза выдаются. Никто и не подумает, и не догадается - что у меня в рюкзаке? А у него - что в двух его сумках? Что за загадка во взоре? И ведь не открывается. Он не знает, что сделал я - я не знаю, что сделал он. Нас таких много вокруг, а мы ничего не знаем друг о друге. Сидим вместе и можем только гадать. Сколько среди нас тех, кто убил?

Тургеневская. Краем глаза вижу женщину, которая, опомнившись в последний момент, подскакивает к дверям, как раз когда они готовятся открыться. Людей в вагоне прибавилось. Поджимаю стопу левой ноги, что перекинута поверх правой - чтобы люди не задели. Какая-то незнакомка с неразличимым лицом садится через одно место от меня - нас разделяет мой рюкзак. Едем. Уже у Китай-города. Знаю, что платформа будет справа, но всегда есть люди, которые не знают. Следить за их реакцией - игра. Вот загорелая девушка-шатенка с длинными ногами и коротким телом стоит, спиной прислонившись к двери, которая сейчас откроется - а та и не подозревает - залипла в телефон. Девушка, отойди от двери, мой тебе совет. Не слышит. Замедляемся у платформы. Вот уже за спиной загорелой шатенки проскальзывает станция и поезд на втором пути, что следует в том же направлении, что и наш, словно отражение. Девушка двигается боком - находит все же за своей спиной платформу, и открывшиеся двери не пугают ее.

Я гляжу на поезд с той стороны платформы. Моя ветка. Выйти, пройти вперед пару метров, сесть в новенький вагон - и домой. Через час буду пить чай на темной кухне. Что с тобой не так? Почему не перейдешь? Почему ты еще здесь? Там же мама. Двери хлопают. Поезд неумолимо несется дальше, а дом остается далеко. В вое рвущегося ветра и в звоне рельс мне чудится гудение прибывающей Ласточки. Только видение - не замечай его, отталкивай. Вот - скачок на тон выше, долгое замедление. Я снова в Лосином острове, потерялся в деревьях.

Нет. Слышу совсем другой шум - дребезжание подземки. От Ласточки тут ничего нет и в помине. Подумай о другом. Кошусь налево, где через одно сидение сидит безликая девушка. Она что-то пишет в блокноте неровным почерком. Вижу номера телефонов, выведенные красной ручкой. Неинтересно. Поднимаю глаза. Хочу увидеть отражение лица этой женщины в окне напротив - но она слишком опустила его. И своего лица я там не могу видеть - просто окно до меня не дотягивается, передо мной стенка, на ней кнопка экстренной связи с машинистом. Хорошо, что не вижу - не хочу вспоминать лишний раз свои глаза. Дальше у двери ждет молодая девушка с тканевой маской, на которой как бы акульи зубы. Джинсы у нее забавные - будто на десять размеров больше, но обрезаны снизу на половину. Я бы назвал их джинсы-колонны. Забавная девушка выходит на Третьяковской - а вот один мужчина не решается войти. Он делает вроде шаг через дверь почти напротив меня. В руках походная сумка. Но, оглядевшись, он отступает. Передумал. Почему? Я ему так не понравился? Вспомнил, как женщина одна от меня попятилась на улице. Подняла на меня глаза, ужаснулась и попятилась. Что тогда было вообще? Не вошел мужчина с сумкой. Катим в тоннель.

Теперь будет моя, Октябрьская. Вот-вот поезд начнет замедление. Напоследок бросаю взгляд по сторонам: мысленно прощаюсь с попутчиками. С безликой девушкой с блокнотом, с экстравагантной блондинкой в индийских колготках, с мужчиной с двумя сумками на плечах, что до сих пор без следа жизни смотрит куда-то.

Женщина в колготках начинает разминать голеностоп, потом по-новому перекрещивает ноги, вытягивает из сумки наушники. Ей совсем все равно, что я ухожу. Она меня никогда не вспомнит. А я ее не забуду. Поезд набирает скорость, оглушительно гремит, и у меня сжимается в животе от волнения. Тормозит - после толчка я встаю и готовлюсь вылететь на платформу. Не забываю об инерции, готовя ноги к нагрузкам. Только стою я, оказывается, лицом к стене - платформа за моей спиной, где я ее не ждал. Попался.

Вот я на платформе. Понять бы, куда идти. Робко заворачиваю за опорный столб - а тут люди идут прямо поперек мне, чуть не сбивают - они с эскалатора только спустились. Мне не к ним. Я пересекаю их проход и вливаюсь в нужный поток - иду к соседнему эскалатор, чтобы подняться наверх, на пересадку. В другом потоке устало вышагивает крупный мужчина в офисном костюме. Пиджак не застегнут, а галстук на пузе, что выкатилось напоказ. Что он тут забыл так поздно? На работе задержали? Бедолага. Становлюсь на ступеньку эскалатора, и он возносит меня наверх. Мимо проплывают изящные светильники, такие ампировское, на макушках у них короны из чугунных цветов - хотя почему чугун сразу. На втором снизу светильнике странный стикер, не могу понять: на красном фоне что-то похожее на волчью морду с острыми ушами. Загадка остается внизу, а меня несет дальше. Добрался - схожу со ступени. По полу разбросаны резкие хаотичные линии, они разбивают плитку, дезориентируют меня. Не смотрю. Впереди на выбор два прохода: слева и по центру - оба, куда нужно, в правый только нельзя, там другой поток. Все идут в левый проход. Я обычно по центральному хожу - людям лень на два метра отклониться в сторону, а мне не лень, лишь бы народу меньше. Но сейчас хочу выглядеть обычно, как все, поэтому не отклоняюсь и спокойно иду себе налево.

На полу рельса гермодвери. Я тут же вспоминаю нашу с Леной и Машей экскурсию по метро: я им тогда всякие гермодвери показывал. Хорошее было путешествие, хорошее. Сами придумали - сами себя повеселили. Впереди лестница вниз и подвешенная табличка - будто нимб, коричневый кружок с белой пятеркой посередине. Кольцевая - это тебе не какая-то там радиальная. Попадаю на станцию в... греческом стиле? Мне так кажется из-за плитки с изображением черной лозы с листиками - она двумя полосами, как кайма, тянется по полу вдоль всей платформы. Куда мне теперь? Видимо, прямо. Мастерски прошмыгиваю между двумя мужчинами, что мчатся поперек, и вот я у нужного пути. На своде лепнина с венками - ну точно Греция. Хотя между венками звезды. Теперь мысли все же перетекают в русло российских ассоциаций.

Жду поезда - и приходит, только модели редкой. Он и не новый, и не старый - переходный какой-то, серого цвета с синей полосой. Как только двери почти пустого вагона открываются, я заползаю внутрь и встаю у дверей напротив, у желтых и замызганных.

- Для вашей безопасности держитесь за поручни, - предостерегает голос свыше.

Ну, в этом году как-то неактуально. Почти сразу же голос добавляет:

- Будьте осторожны, выходя из вагона.

Аж два объявления подряд: вот это забота о пассажире. Двери хлопают, поезд разбегается, и я упражняюсь в равновесии, стоя посреди вагона и ни на что не опираясь - амортизируют колени.

Добрынинская. Выхожу и готовлюсь пригнуться, потому что прямо надо мной нависает лестница перехода. Отсюда налево, за людьми, в арку. Теперь направо. Любуюсь светильником, что извивается зигзагом вдоль всего потолка. Засмотревшись, я чуть не проворонил ту самую, нужную мне лестницу. Еще немного фитнеса. Не зря в универе только по лестницам и хожу. Правда, плечи жечь начинает - от рюкзака всегда так.

Наконец я на серой ветке. Стою на платформе Серпуховской, перевожу дыхание от быстрых переходов. На стене красивая узорчатая буквица С. Тут как-то многовато людей для полуночи - я наивно полагал, что сейчас здесь никого не будет. Но в Москве - метро без людей? Смешная шутка. Пока жду, пялюсь в черноту тоннеля, где вот-вот зажгутся огни. Сжимаю лямки рюкзака в ладонях. Стою неподвижно - хочу переминаться с ноги на ногу, но мешает какой-то блок. Напряженность. Надо уже расслабиться - эта напряженность никак не поможет. На языке что-то вертится-крутится. Такой не такой, но я все-таки был с тобой... Да, стоит только кому позвонить - до конца дня прохожу с Песочницей. Ну, не зря любимую песню для звонка выбрал. А вот и огни. Поезд проносится мимо и постепенно сбавляет ход. Миг неподвижности. Вместе с несколькими незнакомцами я прохожу в вагон - обнаруживаю, что половина сидячих мест занята. Нет желания ютиться с кем-то рядом, так что встану в проходе - дурак, задел ногой туфлю девушки, что сидит передо мной.

- Простите, - неловко бросаю я.

Она молча подбирает ноги ближе к себе, я свои лапищи отодвигаю дальше от нее. Ляжки у этой девушки такие болезненно худые - и лицо острое. Не доедает? Не пялься ты так. Отворачиваюсь. Правее от худых ляжек сидит девушка с убойным, жирным смоки айс макияжем, а в волосах у нее взрыв цвета: ярко-красная челка и зеленые, оранжевые, фиолетовые дреды. Я в восторге от ее образа, но не выдаю себя. Стесняюсь смотреть долго - подумает еще, что я вижу в ней фрика - нет же, круто! Живой, насыщенный образ! Жалко, коситься могу только мельком. Забавно так смотрятся вместе: одна - зажатая, подъеденная худобой, вторая - отчаянная неформалка. Едем все вместе в умиротворенной тишине. Углубившись в чужие образы, я на время даже забыл, какой образ у меня. А такой себе образ, самый обычный.

Тульская. Остановка. Отойду-ка я ближе к дверям - мне на следующей выходить, и других претендентов вроде нет. Упираюсь плечом в стенку прямо рядом с открытым проемом. Бегло оглядываю Тульскую: мне нравятся эти громоздкие ромбы из какой-то арматуры под потолком. Смешные. Двери закрываются - внезапно цвет у них аквамариновый. Так, путешествуя по подземке, все цвета спектра с разных дверей соберешь. Поезд отправляется. Ныряем в тоннель. Следующая Нагатинская - наконец, свежий воздух. Может, он как-то снимет мое напряжение.

Прислонившись плечом к стене, я смотрю перед собой, на усеченный ряд из трех сидений сразу после двери. С краю, ближе всего ко мне, сидит женщина. В форме. Светлые волосы собраны в хвост, на носу очки, читает книгу. В форме. Что за форма? Я вообще не знаю. Какая-то транспортная служба или контролер. Представитель какой-то власти. Я тупо уставился в нашивку в виде герба Москвы у нее на плече. Она в форме, а у меня молоток в рюкзаке. На нем кровь. Ну и что? Ну и что? Она просто сидит рядом. Она ничего не видит. Она читает книгу. Просто стой как обычно и жди свою станцию. Какие холодные пальцы. Молоток будто вот-вот вывалится на пол. Он падает - все смотрят. Женщина в форме достает рацию. Вдруг я забыл застегнуть рюкзак?

Нагатинская. Двери открыты. Я вываливаюсь на просторную платформу - свобода, - но тут как тут целый отряд людей в форме. Секунда оцепенения. Они заходят в поезд через ближнюю ко мне дверь, а я спешу отойти подальше - замечаю только надписи КОНТРОЛЕР у них на спинах. И тут кто-то задел мой рюкзак - я чуть не подскочил. Заметили? Расстегнули молнию? Что - взяли молоток? Я оборачиваюсь. Никого. Меня толкает в центр зала, я рывком стягиваю с плеч рюкзак. Смотрю. Поезд медленно и плавно укатывает себе по пути и скрывается под аркой. Вот и все. Я остаюсь на просторной платформе один.

Успокоился. Все - поездка позади. Теперь только выйти и закончить. Сколько времени-то? 23:54. Ого... Ну... ладно, отсюда до реки недалеко вроде. За час успею все сделать и вернуться до закрытия метро. Только бы до закрытия переходов успеть... блять... А если не успею? Если не успею... Так, не стой на месте. Давай: куда идти?

Я где-то не там. Совсем не то место. Я в нем оказался случайно. Это точно я - мое тело, мои мысли? Почему я тогда здесь - это место хоть что-то для меня значит? Зачем я приехал сюда? Вокруг никого - так и меня быть здесь не должно.

Мы на Нагатинскую ездили только один раз, с Леной и Машей, что из культа. Прогулялись вдоль набережной Москвы-реки, от промзоны до центра: и тут и там было красиво по-своему. Место одно мне запомнилось - сегодня бы его найти. Только я после той прогулки вообще забыл, что здесь как. Место само взбрело в голову, когда план составлял. Я был уверен и уверен до сих пор, что молоток нужно прятать именно в реке, а реку я знал только здесь. Знал, да забыл даже, на какой станции то место наше было. Спросил у Лены при встрече - она сказала, Нагатинская. Сегодня думал перепроверить, посмотреть карту - не решился. То есть как? Сидеть дома и проверять места, где буду прятать улики... Я не знаю, как сохраняются данные в интернете - но наверняка моя активность как-нибудь куда-нибудь запишется, да? Если стану подозреваемым и это обнаружат - что я скажу? Ничего. Это конец. Нет, в интернете я не искал ничего, что связано с планом, даже косвенно, а выбирал только хорошо знакомые места. Да, да, я сраный параноик. Это я. Дальше что?

Только вот теперь есть загвоздка. Мне сейчас идти к месту, где я был только один раз, полтора месяца назад. И я не помню дорогу. Совсем. То есть... я думаю, я сумею вспомнить. Я сумел однажды разобраться в месте, где не был несколько лет - вот как-то сообразил мой мозг. Сегодня он должен сообразить снова - должен повести. Раньше вел, я просил - он вел. Да и карту какую найду по пути, карты сейчас везде понатыкали.

А для начала. В какую сторону выходить? Варианта два: выход в город слева или выход в город справа. Не помню ни черта. Я встаю под указателем и зачитываю приметы каждого из выходов. Выход налево: МЦК, БЦ Нагатинский. Выход направо: платформа Нагатинская, Варшавское шоссе. Ни одного знакомого слова. Зацепиться не за что. Ступор. Ни слова про набережную. Во мне ноет слабость, непонимание, потерянность. Я не понимаю. Ну ты и тупой. Тупой, блять, просто... ну не мог ты яндекс карты хоть открыть? Параноик он. Теперь простоишь здесь хер знает сколько, пойдешь наугад, заблудишься в незнакомом городе - метро через час закрывается. Метро и переходы. Какой же ты тупой, блять.

Ладно, не стой, живее. Куда? Давай теорию вероятности. Где выходов больше? Налево: выходы 4-6. Направо: выходы 1-3. И там три, и там три. Шансы равны. Что теперь? Логика, память, интуиция - давай, все подключай. С одной стороны - МЦК, с другой - элки. Ни того, ни другого я в прошлый раз не видел. Но элок я не видел особенно - запомнил бы. Плюс шоссе мы не проходили, а Варшавский мне в школе не нравился - так что я, будто я нашелся, направляюсь к выходам 4-6, хотя во всем вокруг шаткость.

Какой же я все-таки идиот.

А вдруг это и не та станция совсем? Я не так запомнил. Уехал в ебеня и уже не вернусь. Заблужусь. Блять... блять... Ну все, хватит, соберись. Времени мало - делай хоть что-то.

Пока я стоял и втыкал в указатель, приходили и убегали поезда - люди мелькали. Вот зрелый мужчинка стоит на лестнице, куда я иду. Он стоит и смотрит вниз, на маленькую девочку, что ну очень медленно забирается по ступенькам, совсем лениво. Мужчинка стоит нетерпеливо, с пакетами в руках: на одном нарисована кукла, внутри него коробка. Он ждет, а девочка все забирается и забирается. Я уже к этому моменту успел подскочить к ступеням и сам подняться на уровень незнакомца с пакетами - а зачем я Единый из кармана здесь вынул? Что открывать собрался? Тупо на автомате как-то...

- Ты специально это делаешь? - не может уже сдержаться мужчинка, прожигая девочку своим взглядом.

Ответа не слышно, а я не собираюсь ждать: достигаю верха, пробегаю через турникеты и игнорирую расставленные при выходе санитайзеры. Замечаю только, как одна высокая солидно одетая женщина мнется около стенда с бесплатными газетами: то бросает взор и читает, то отходит, то неуверенно возвращается, словно хочет убедиться. Я и ее быстро оставляю позади. Мчусь наверх, чтобы узнать - где я? Там? Не там? Хочу хоть что-то - хоть клочок земли под ногами. Через открытые ветром двери выскакиваю в переход. Направо - налево? Налево - тут на стене карта есть. Боже, да. Все, теперь не пропадем.

Я у карты, цепляюсь за нее жадным взглядом. Река! - значит, правильная все-таки станция. Хоть где-то не налажал. Что? И выход правильный выбрал? Все, живем - осталось еще в голове что-то, чем думать - помню же, не было электричек. Так, хорошо, это хорошо. Но это только начало: надо еще то место на набережной найти. Пытаюсь сообразить, как тут выйти к реке быстрее. Я у четвертого выхода, а мне к шестому, получается. Там вдоль Варшавского шоссе до Нагатинской улицы, а по ней вниз до реки мимо какого-то социально-экономического колледжа. Если верить карте, минут семь пешком. Отлично. Я на всякий фотографирую карту района на телефон и хоть с какой-то конкретикой в мыслях тороплюсь к шестому выходу.

В переходе вижу терминал - иду в спешке и не замечаю, что там за банк. Перед ним незнакомец стоит. А под ноги ему с улицы ветер дует - вдруг новым порывом приносит мусор: со ступеней лестницы слетают друг за другом сухой кленовый лист, смятая салфетка из забегаловки и использованный билет на электричку. Пару мгновений я даже любуюсь, как этот сор вместе с пылью катится мимо моих вансов. Какая прозаичная картина. Вот же она - искренняя, родная российская эстетика, а не эти ваши мятные сказки. Но я оставляю эстетику за спиной, по внутреннему навигатору выбираю правую лестницу для подъема. Выхожу в ночной город.

Ну все. Теперь все зависит от тебя - так что думай. Река тут недалеко, а потом только вдоль набережной пройти и обратно. Вот так просто. Давай, поскорее, и не тупи. Выхожу под холодный свет фонарей и фар в чью-то чужую Москву, открываю в мыслях карту. Перескакиваю рельсы трамвая и вступаю на темный тротуар. Мне навстречу - полная женщина в белых кроссах, походка такая крепкая, уверенная - не идет, а переваливается, как медведь. Задавит, если не пропущу. А что за тень позади нее плетется? Нет, это шутка какая-то - прямо за медведицей тощая девушка с длинными черными волосами и в черной рясе в пол, идет сгорбившись и потирает спину. Причудливая парочка пропадает где-то, куда я не смотрю, а я добираюсь до поворота на Нагатинскую улицу. Тут на углу такая неожиданная и приятная картина: просторная пустая парковка, окутана сыростью, на ней оставили расти несколько деревцев, только две-три промокшие машины между ними - а парковка эта у пекарни-столовой Столичная. Она чем-то напоминает мне кафе дабл Р из Твин Пикс. Такой ламповый уютный уголок на перекрестке крупных автомобильных потоков. И никто его не трогает. Легкий туман в воздухе растушевывает робкий свет фонарей, приветливо светится красная вывеска. Зайти бы туда и взять себе какой-нибудь пирожок на дорогу. В обычный день я бы так и сделал.

У пешеходного перехода ждет зеленый свет скорая. Мне не сюда, так что прохожу мимо. Забавная картина: скорую будто оккупировали яндекс такси. Одно сзади, одно под боком - и других машин нет вообще. Прозаично. А я шагаю себе вперед, поторапливаюсь. Рассматривать особо нечего. Нагатинская - улица просторная, но сейчас пустынная. Люди попрятались по домам, уснули. Один я незаметно, по теням да по закоулкам шляюсь здесь так поздно - и даже не понимаю, где это здесь. Полосы асфальта и стены домов никак не отзываются в памяти. Может, мы и проходили здесь с Леной и Машей, но я не узнаю. Надеюсь, скоро уже река, где я найдусь.

Иду уже не знаю куда, не знаю сколько - просто прямо, вдоль улицы. Вот сейчас бы флэшбек, ну зацепиться за ориентир хотя бы. Не, голо, все чужое. А я зачем-то погружаюсь дальше в это чужое, ухожу опасно глубоко - куда приведет дорога? Бреду вдоль длинного, нескончаемого металлического забора. За ним поначалу тянется парковка, потом и вовсе заросший серой зеленью пустырь. Глушь. Темень. Края силуэтов тронуты белым электрическим светом, и острые лучи фар иногда прорезают прохладную ночь, и тускло озарен фон неба - а по углам, где заборы, где голые стены, у гаражей собрался морок. Не знаю я этих мест. Ничего не вспоминается. Широкая Нагатинская клонится куда-то, горкой уводит вниз - а там, внизу, река? Так ведь? Нужно дойти до низменности, там наверняка река. А если нет - бежать обратно. Только бы в метро успеть и на переходы. В час закрываются. Сколько сейчас? Достаю телефон, промерзшей рукой нащупываю кнопку. 00:05. Уже за полночь. Первый час ночи. Меньше часа до закрытия. Мама дома спит уже. А я где брожу? Что за места вокруг? Шагаю вдоль непрерывного забора вперед, надеюсь увидеть реку. Но там только темные, спящие дома и блестящие полосы дорог. Что я тут забыл?..

Неадекватная затея - ехать на другой конец Москвы, чтобы только скинуть молоток. А что мне еще делать? В лесу оставить не могу. Найдут, а там и меня в придачу - где-нибудь отпечаток оставил, или узнают, где купил. Нет. Передергивает от одной мысли. Нет, нельзя, чтобы нашли. Спрятать в городе там, где не будут искать. Самое надежное, что могу изобрести - кинуть в водоем. Где найти его? В кузьмичах есть пруды, от дома не так далеко. Нет, не у дома - как можно дальше. Не на ботсаде, не рядом с другими уликами - там будут искать. Нужно туда, где искать не станут, в непредсказуемое, в случайное место. Отношу его в другой конец города, чтобы утопить на едва знакомой набережной. Кто станет искать здесь, и кто найдет? Да. Правильно. Только в моем плане этот эпизод быстрый. Добраться до Нагатинской - там до реки - от реки обратно. В плане просто, на деле - мне страшно. Я потерян на тихой безлюдной улице. Знаю, что не ходил здесь. Не помню, где то самое место, как к нему идти. Пустой, подернутый туманом район. Одинокий парень в длинном свитере и с цветастым рюкзаком. Что тут забыл? Идет домой? Нет, дом в другом округе - даже не знает, как далеко забрел в такой час.

Взор скользит по забору, то и дело цепляется за прутья. Куда иду? Иду топить молоток - он в крови, я им - убил. Убил в 21:27. Я что ли убил? Нет, я смотрел: я не брал молоток, я не ударял им. Только смотрел. 21:27. А теперь... теперь я же сам иду, передвигаю ноги, вот прямо сейчас - за спиной молоток. Как это? Молоток? - я же раньше там тетрадки в школу носил. Нет, я где-то перепутал. Не понимаю. Это не могу быть я - точно не я. Я знаю. Занести молоток, ударить - нет, нет... У меня мама дома спит. Я неслышно на кухне сижу, там только гирлянда оранжево светит и телевизор включен: я в наушниках. Смотрю через планшет видос Насти прошлогодний. Совсем тихо и сонно. А здесь ветер ударяет в лицо, пробирается под свитер - не я это, точно не я. Как-то холодит изнутри, сжимает, кожа в мурашках. Мысли мутит. Теряюсь. Убраться отсюда поскорее - мне тут не надо быть. Я должен быть дома. Вернуться домой. Быстрее, чтобы закончилось. Я больше не могу так. Такая слабость... мне нужно домой, лечь, поспать. Хочу спать.

Я представляю, как прихожу домой, ставлю чайник. Греется вода. Сажусь, пью чай. Потом умываюсь и ложусь спать. Теряю картинку - и вот я здесь. Я все еще здесь, вдоль забора, тащусь на своих тощих ногах. Почти все. Скоро это закончится. Я вернусь и лягу в кровать. Завтра... а завтра будет по-новому. Да. Должно быть так.

А вдруг не закончится.

Вдруг останется - даже когда вернусь. Вернется не он, а старый, а я. Я, который сейчас, который против ветра бредет с рюкзаком. Который в засаде стоял. Я им и останусь. Останется моя засада, останутся красные огни, останется моя дрожь, останется гул Ласточки, останутся два белых глаза.

Подожди, не надо. Закончится. Надо как-то все закончить. Просто доделать до конца, вернуться, лечь спать. Завтра уже проснусь, и станет легче. Должно быть так. Станет легче - но сейчас я здесь, все еще сегодня. То есть... За полночь - уже завтра, значит. Завтра наступило. Точно, ведь пять минут первого...

Я же останусь здесь. Тот, кто смотрит Настю - он вчера. Я его не верну. Я же сам хотел - по-новому. Но не так. Нет, не так. Чтобы не трястись, не дрожать, не вспоминать снова - я думал, я буду жить, без него - правильно. Теперь его нет. Он в лесу. И что? Я где-то в Москве. Что-то поменялось? Что-то внутри меня?

Мне бы только домой. Вернуться. Просто уснуть, оставить все вчера. Надо, чтобы закончилось. Должно же... должно закончиться.

Посмотри. Посмотри, где ты, что ты делаешь. Как тебя трясет. Не было смысла. Никакого смысла. Ничего не поменялось. И вчера не кончится. Ты не вернешься так, как хочешь. Это все.

Меня шатает от изнеможения, тошнит - слабость и голод. Здесь нужно повернуть. Дорожка немного отводит от проезжей части - забор сменяется новым, и за ним вижу невысокие темные коробки зданий. Что-то муниципальное. Корпуса расположены буквой П, внутри дворик, и в самой дальней постройке приоткрыты жалюзи. Окна в пол - я различаю внутри столы и сложенные на них стулья. Столовая какая-то, свет погашен. Больничка что ли? Прохожу дальше. На парковке у здания стоят фургоны скорой. Ну да, видно, больничка. Все закрыто, оставлено до нового дня.

Впереди светофор. Светит зеленый - успеваю? Ускоряю шаг. Успеваю. Почти перебегаю дорогу, хотя особо и нет машин. Одно только яндекс такси стоит перед зеброй. Водитель вдруг совершенно просто выходит из салона, становится у машины. Прямо посреди широкой дороги. Я удивленно слежу за его действиями. Он наклоняется над лобовом стеклом и дергает дворники. Не понимаю - ну, и не моего ума это дело. Поворачиваюсь лицом вперед, и мне навстречу милая женщина в белом, как-то испуганно посмотрела на меня и обошла. Что не так со мной сегодня? У меня на лице что ли написано?

Тащусь дальше, весь как на иголках. Жду реку. Спустился уже достаточно низко - но реки тут нет. Теперь прохожу мимо высоченной стены Московского ювелирного завода - прочитал огромную вывеску на крыше. По ту сторону дороги чуть поодаль возвышается рой высоток, какой-то бизнес-центр. Каждый шаг вперед по этой незнакомой дороге становится лишним, шагом никуда. Где река? Да где эта сраная река? Завод остается позади, и передо мной спасительным маяком появляется вывеска пятерочки - хоть что-то знакомое в этой глуши. Магазин закрыт, я встаю под козырек перевести дух и открыть на телефоне карту, которую сфоткал в переходе. Хочу понять, сколько еще до реки.

Блять. Сука. Я не туда шел. Я не туда шел. Придурок. Просто придурок: посмотри же, вот, Нагатинская ведет не к реке, а вдоль нее! Как ты облажался так? Ты бы еще километров десять вперед прошел! Нужно было повернуть просто, повернуть к реке, а ты прямо идешь! Придурок. Я горю от злобы, щиплет щеки. Засовываю телефон в карман джинсов. Ты же посмотрел карту - ты тупой совсем? Надо спешить. Вернуться назад до ювелирного завода, и от него направо свернуть. Там уже река. Давай, живее.

Я почти выбегаю из-под козырька пятерочки и широким шагом иду назад. Чем головушка твоя светлая думает? Чем? Вот скажи мне. Изо всех оставшихся сил ускоряюсь. Я вымотан, нудят мышцы, вдыхать глубоко не получается. Давай без этого. Дойти надо. Быстрее. Передо мной, туда же, куда и я, медленно шаркает какой-то парень в темно-синей толстовке. Голова закрыта капюшоном, руки в карманах - он плетется слабо, неровно - под дозой? Я скоро догоняю его - слышит. Косится через плечо - и вот уже видит меня. Чего ты? Глаза такие круглые. Нервозный весь, дергается в сторону. Это ты меня испугался? Что во мне страшного? Странно - я же должен бояться по законам жанра. Обгоняю наркомана.

Очень хочу в туалет. Ну и время выбрал - но будь здесь пустырь какой... Ну нет, не в городе же в самом. До дома дотерпишь. Я поворачиваю на углу ювелирного завода - впереди возникает какой-то указатель. Красноватый, и на нем двумя арками желтая буква М. Мак. Туалет. Спасение - если круглосуточный, сейчас забегу, а то терпеть уже никак. Подхожу ближе. Нет. Не Мак. Указатель на въезд в ювелирный завод. Обломись. Вместо живости теперь желчное томление. Терпи. Терпи.

Я сейчас иду по первому Нагатинскому проезду. Он вообще пустой, и я прямо посреди пути перебегаю дорогу. На той стороне какие-то ворота, через которые я вижу интересный домик - будто бывшая мануфактура, в каких теперь лофты. Там парковка и ужасно стильная винтовая лестница. Вывеска гласит: Технопарк-19. Ну, наверно, там не только технопарк. Не останавливаюсь, тороплюсь вниз по улице - а ведь тут неподалеку мануфактура, где Мэри Джейн. Мама что-то давно меня туда не водила, а ведь это родное место - Серега его делал. Там своя атмосфера, и здесь чем-то похожим веет. Но все теперь за спиной. Впереди поворот улицы - по левое плечо тянется сплошняком какой-то страхолюдный забор, пластмассовый, но якобы из бревен сложенный. Это только на миг - я смотрю за поворот и пытаюсь разглядеть. Где? Где же она? Еще несколько шагов. Еще. Вот! Вода - белые отблески на черном. Вижу реку внизу, прячется за деревьями. Меня подхватывает тупая радость, даже прибавляется сил. Хочу уже просто бежать - бежать вперед через деревья и бугор, через автомобильную дорогу к набережной, найти то место и закончить скорее, что начал.

Проезд клонится налево, и я за ним. Низко, на фоне широкого монотонного неба горят пучки фонарного света - им залита голая мокрая улица. Она струится вдаль, вместе с рекой, вливается во вторую широкую асфальтированную полосу - вместе они стремятся далеко в центр, мимо стен невзрачных офисных многоэтажек. Мне только перебраться как-то через эти две дороги, и за ними набережная. Ага, вижу пешеходный переход - над ним уже и зеленый огонек ждет. Жадно вдыхаю влажный холодный воздух и бреду вдоль неприятного забора.

Видение черного чудовища. Я на миг сбиваюсь. Что это? Вижу силуэт у реки - оно огромное, на коротких подогнувшихся ногах, тонкой несгибаемой конечностью тянется в небо. Застывшее изваяние. Сплошная чернота, не различаю в ней ничего - это только тень. Я отвожу взор в сторону. Стираю из мыслей. Не буду даже гадать. Торопливо добираюсь до зебры - и вот зеленый гаснет прямо под носом. Красный. Вот всегда так.

Стою на переходе один, неотрывно смотрю на реку в каких-то двадцати метрах впереди. Проносятся редкие машины, а я стою. Жду и думаю - обо всем подряд, что ни полезет в голову - только мысли все мимолетные, быстро обрываются. Думаю и жду. Жду. Смотрю на реку. Че-то долго жду. Озираюсь. Случайный взгляд на столб светофора. Кнопка! Придурок. Вот же придурок. Я, стиснув зубы, жму на кнопочку под светофором - повернутая к автомобилям лампа начинает мигать. Желтый - красный. А для меня наконец зеленый. Могу идти.

Река. Вот я, стою вплотную к громоздкому бортику. На нем толстым слоем сухая черная краска, а в ней блики города. Крепко цепляюсь пальцами за лямки рюкзака, упираю ноги в каменную твердь. Линия берега словно обнимает простор реки - и справа, и слева загибается, круглится, и в двух точках берег далеко на горизонте сходится с берегом другим. Есть ли там продолжение реки, нет его - не видно. Я-то знаю, что есть, но вот не видно отсюда.

Поворачиваю голову на правый изгиб набережной - точка, где смыкаются два берега, отмечена ослепительно белым свечением большого прожектора, и этот прожектор тает - мерцающая струя стекает вниз по складкам воды, пока не меркнет. Там гора одиноких, пустых бизнес-центров, за которыми так много неба.

Поворачиваю голову на левый изгиб набережной - там черное чудовище возвышает над водой свой металлический хребет. Это какой-то погрузочный кран - он замер как окаменевший лавкрафтовский ужас, и мне чудится, что однажды он проснется и пойдет шагать по Нагатинской набережной, жутко скрипя несмазанными конструкциями, давя под собой машины и дома. Но пока он спит, на берегу спокойно. За черным чудовищем коптит, дымит труба, и высятся соломинки строительных кранов, и мерцают цветастые огоньки редких высоток, чьи отражения плывут полосами по воде. Там же и железнодорожный мост, но до него еще дойти.

Поворачиваю голову вперед. Река широка - деревья на отдаленном берегу кажутся совсем низкими, и ничего не разобрать в тех равномерных зарослях черноты, над которыми торчат трубы. Там горят лишь некоторые холодные огни, смутно угадываются дома. Небо светлее воды. По ее густой выпуклой поверхности шелестит рябь. Чем ближе ко мне, тем чернее оттенок, пока вода не становится пустотой у моих ног - в ней можно потеряться. Заглянуть глубоко и не вынырнуть.

Я долго не смотрю. Поднимаю голову, расслабляю шею. Отпускаю лямки рюкзака - руки висят свободно. Вдыхаю мерзлый ночной воздух, выдыхаю облако пара. Подрагиваю. Ветер выбивает из-за уха прядь волос. А что, время сколько уже? Сколько осталось? Лезу за телефоном. 00:27. Блять. Да как так... Нужно идти. Мне туда же, куда с девчонками ходили, налево, значит - к чудовищному крану. Живее: полчаса до закрытия переходов.

Придется бежать. Постепенно разгоняюсь, шире расставляю ноги, подгибаю руки. Река ускоряет течение, навстречу летят фонари. Бегу по ровной дороге. Мы здесь проходили? Я далеко от места? Сколько еще? На той стороне дороги провожает промзона и дымящая труба - кажется, видел ее. Вроде видел. Не уверен точно. Нужно бежать. Свысока нависает фигура черного крана - он близится, растет, наклоняется, только он не важен мне - не теперь. Кран уперся лапами в площадку у берега, а между ней и дорогой забор стоит - материал у основания раскрошился, разбился на камешки. Вижу камешки и замедляюсь. Вдруг нужны? Перчатки - да. Тогда нужны. Я быстро наклоняюсь, хватаю два камешка покрупнее и, сжимая в кулаке, спешу дальше. Спящий кран забываю где-то позади.

Нет. Нет... Мы не здесь шли. Вдоль берега тянутся бархатные земляные островки. Впереди мост, держится на основании из луча яркого электрического света - вдруг на конце луча появляется нос Ласточки. Она вырывается на волю, безжалостно грохочет металлом, продирается с одного берега на другой. Будто сжало горло. Ноги не держат. Догнала меня. Знала, где я. Ласточка дробится на фрагменты, когда въезжает в трапеции металлических арок. Вся вода под мостом искрится белым свечением, и в нем растекаются тонкие выделяющиеся полосы: зеленая - красная - зеленая. В свете неслышно плавают стаи уток. Ласточка пропадает, ее хвост теряется на этом берегу. Нет. Мы были в другом месте - здесь мы не шли. Не было моста, не было островков и уток. Где мы шли? Еще дальше? На другой набережной? Забудь. У тебя нет времени. У тебя только эта набережная. Но то место - нет, забудь. Ты не успеешь. Я не знаю: отдаться слабости или бежать, пока могу. А там что? Вот - впереди? Какой-то причал? Нет, не мое место. Там, где мое место, можно спуститься с набережной прямо к воде, чтобы никто не увидел. Здесь причал на одном с набережной уровне. И что? Что еще остается? Ты больше ничего не можешь. Ты не знаешь, где ты. Остановись здесь. Сделай здесь. Отвратительная слабость снова сжимает изнутри. Натягивается все во мне. Согнув спину, я озираюсь. Никого. Ни людей, ни машин. По ту сторону дороги голая стена промзоны. Давай. Давай. У тебя нет времени.

Причал небольшой площадкой выдается от берега. Калитка заборчика любезно приоткрыта. Я держу в горле ком и захожу на пустой участок бетона. Где вошел, там встречает табличка с надписью: Причал №2 Нагатинская набережная ГБУ Гормост. Ни слова, что сюда нельзя заходить. Хорошо. Сразу сворачиваю налево, спускаюсь на пару ступенек, подбегаю к дальнему концу причала, чтобы вглядеться в продолжение набережной за мостом. Нет там моего места? Не видно? Нет, сплошная полоса ограждения. Все тогда. Здесь так здесь. Взгляд по сторонам. Пусто. Меня ни для кого нет.

Надо подойти к краю причала, к воде. Но вдоль края низкая ограда. В ней вижу калитку. Дергаю - заперто. Перелезу. Закидываю одну ногу на ту сторону, хочу перекинуть и вторую - слабость, теряю равновесие, заваливаюсь - рюкзак тянет вниз. Нет! Не ебнись! Хватаюсь за холодный металл. Дебил. Аккуратно переношу вторую ногу к первой - и остаюсь на суше. А вот свалился бы сейчас в Москву-реку - что было бы? Морщусь. Не думай об этом. Но вот я в шаге от плещущейся украдкой черной воды. Что растворено в ней? Сколько химии, сколько яда? Если погрузиться в нее, получится выплыть? Я снимаю рюкзак и аккуратно сажусь на самый краешек причала рядом с такой черной штукой, куда наверно повязывают канаты или цепи у кораблей, когда швартуются. Готов хвататься за нее. Ничего, вроде сидится. Хоть и скользко немного, хоть и холодно сквозь джинсы. Роняю на бетон камешки. Кладу рядом цветастый рюкзак. Какая-то песня в голове вертится. Слышал ее что ли недавно, не помню точно...

На заре-е-е... голоса зовут - меня...

На заре-е-е...

Слышу ее сейчас. За спиной проносятся шумные легковушки и затихают вдали. Кручу запомнившиеся слова на повторе, а сам достаю из кармана вывернутые наизнанку полиэтиленовые перчатки. Не зря вывернутые - я ведь знаю теперь, что отпечатки и на внутренней стороне остаются. Я их протираю ладонью, а что пропустил - река смоет. В каждую перчатку засовываю по камешку. Еще раз оглядываюсь и аккуратно одну за другой пускаю перчатки с камнями в воду - бульк - бульк - и тонут. Расстегиваю рюкзак - беру в руки розовый пластмассовый шарик, внутри которого дождевик. Размахиваюсь и кидаю подальше. Плеск. И тихо. Запускаю дрожащие ладони обратно в рюкзак. Вздрагиваю всем телом - холод и оцепенение охватывают целиком. Достаю увесистый черный пакет с нацепленной на него резинкой, под которую поддет еще один такой же, там грязные салфетки. Пакет громко шуршит, он большой. Его видно - он открыт на обозрение всей Москве. На него светит основание моста. Вот - гудение Ласточки. Приближается. Я с испугу прижимаю молоток к себе. Смотрю, как поезд въезжает на мост, и слышу, как гремит между арок. Сижу и жду.

На заре-е-е... голоса зовут - меня...

Я наклоняюсь чуть вперед. Опускаю руку со сжатой в ней рукоятью молотка к черной воде, держу. Вода жаждет поглотить. Дикая глубокая пульсация в груди. Широкие глаза всматриваются в воду. Чернота. Черный покров. Ничего под ним. Я разжимаю кулак - удар о ночную гладь. Всплеск и волнение. Расходятся круги. А вода поглощает, забирает, прячет в себе. И вот уже Москва не видит. Не увидит уже никогда. Тень быстро пропала в пучине - глаза устремлены в безразличную пустоту. Я вижу воду. Я вижу себя. То, что внутри меня, погасает, вытекает из пальцев, льется в реку - тяжесть сменяется сном, а стук - тишиной.

Когда я встал и надел рюкзак за спину, я увидел, что чуть поодаль в ограждении была вторая калитка, открытая настежь. Выходил я через нее.

Я сижу здесь: в вагоне Ласточки, у окошка, в правом ряду, если смотреть по направлению движения. С левой стороны прохода нет кресел: там пустое пространство для велосипедов. Сижу, беспомощно уронив ноги на пол, а пустой рюкзак уложив на кресло рядом. Сижу и смотрю никуда. Только теперь, кажется, начинаю вспоминать. Как я сюда попал?

Сначала я просто шел дальше по набережной, под мост. Идти обратно уже не было смысла. Согнулся и понурил голову, уставился в землю. Шел, не зная, не думая. Я немного слушал, кажется, замечал машины, и раз за разом мысленно взвешивал тяжесть рюкзака. Он стал невесомым.

Я стоял, как пришибленный. В груди мерзко чесалось, я напрягался, чтобы дышать. Обида и злость. Я только теперь узнавал мост. Я узнавал дорогу под мостом и дорогу, что вела к мосту от метро. Вот, как мы шли с девочками в том месяце. Вот, где начиналась набережная. И мое место - оно там, дальше. А я снова пошел не туда, снова все перепутал, ступил. Дебил. Я хотел ударить себя. Сделать больно. Расправиться с этой гнилой тупостью, которая жрет меня изнутри. Я шагал прямо по проезжей части, сквозь несколько полос, не глядел по сторонам. Я шагал, потому что не слышал машин, но не уверен, остановился бы, услышав. Кажется, я этого и хотел - попасть под колеса, просто со злости. Перешел дорогу в месте, где не смог, когда гуляли - тогда мы долго тащились вдоль улицы и искали переход. Теперь уже было насрать - я могу идти где хочу. Я шатался извилистой дорожкой под забором, пересекал пустую парковку, прыгал на бордюры. Через минуту я стоял у ночного шоссе. Изучал карту полузакрытыми, вспухшими, горячими глазами. Вот как, МЦК здесь в двух шагах. Станция Верхние Котлы. Я думал, она дальше. Размышлял не долго, не заботился, как доберусь домой. На метро не успею, переходы уже закроются. От Таганской пешком - вот будет номер. Здесь смогу сесть на поезд и доехать до Нижегородской. А там до родных районов полчаса топать, так что доберусь как-нибудь. Не доберусь - не беда. Посплю на остановке какой в Таином районе. После часа ночи мир не заканчивается.

Я ждал на переходе. Зеленый никак не загорался. Зеленый давно перегорел, остался только красный. Я сначала посмотрел на столб светофора, но кнопки не нашел. Со мной ждал бодрый высокий паренек в худи, еще пара человек с той стороны. По широкому шоссе катили такси, фуры, потерявшиеся легковушки. Я закрыл глаза. Шум двигателей смазался, стерлись картины, свет фонарей потух. Я стоял так мучительно долго и не думал ни о чем. Холод заползал под рубашку, трогал мою тонкую кожу - пока я не перестал чувствовать его. Через минуту я вернулся. Тогда зеленый свет разлился по асфальту.

Парень в худи пустился вперед, видимо, тоже к станции - активно так. Я плелся слабо. Тогда, посреди перехода, я заметил рядом с собой человека в инвалидной коляске - он с силой двигал колеса руками и быстро катил на другую сторону. Взгляд и движения твердые. Рядом шагала девушка, я сначала не понял: показалось, она его везет. Но она шла не с ним, он был один. Он был сильнее меня. Я же полз на истощившихся ногах. Инвалид скрылся там, где раньше стоял я - а я брел по другой стороне шоссе. Что-то накатило, обдало вдруг мерзостью, тошнотной слабостью. Ты - что значат твои проблемы? Что ты из себя представляешь? Тряпка. Ты жалок. Ты просто жалок. Ты здоров, ты молод, ты живешь в тепле и комфорте, ты не нуждаешься - и вот ты строишь из себя несчастного. Ты - как же ты жалок. Как же ты глуп и наивен. Мне отвратительно быть тобой. Что ты здесь делаешь? Не ной.

Я насильно рвал мысли в голове. Плелся следом за бодрым пареньком, сразу после первого перехода миновал второй, поднялся на дорожку к вестибюлю Верхних Котлов. Тут светило ярко, и я увидел на асфальте под ногами маленький прозрачный пакетик. Остановился, чтобы понять. Мне кажется, там золотые звенья. Что за чушь. Пригляделся. Точно золотые звенья. Времени не было, и я зашагал дальше. Но что за звенья там валялись? У нас в районе я видел такие пакетики только с сильно измельченной петрушкой - или гашишем, кто знает.

Пересекал вестибюль, где сотрудники готовились к закрытию. Мужчина перед турникетом поднял черный жезл - какой-то датчик - и провел по рюкзаку. Пускай. Я чист. Больше у меня ничего нет. Проскакал турникет и вышел на платформу. Вдруг замер. Вот одна, а другая по ту сторону путей. Я на ту платформу пришел? Нет. Знал, что не на ту. Твердил себе, как облажался, пока шел к карте. У карты хмыкнул. Странно, но платформа все-таки нужная. Случайно повезло. Глянул на время: 00:55. Значит, до Нижегородской. А там только добраться до дома.

В черноте загорелись фары поезда. Прибывала Ласточка. Выдыхал - как же я не хотел никогда больше слышать этот звук, но вот снова. Напоминание, обвинение, жесткое и тяжелое, как блестящий корпус поезда и все его массивное наполнение с секущими колесами - обвинение меня.

У меня согнутая спина, тонкие длинные ноги протянуты под впереди стоящее кресло. Кресло подо мной еле держит меня. Взгляд уперся в поднятый откидной столик. Я пялился в него, пока прокручивал события в голове. Потом уже просто пялился, бездумно. Скучная серая поверхность. Ее бы опустить и поставить свеженькие роллы из суши вока. С приятелями любим так - взять роллов, сесть в МЦК есть. Последний раз с культистами было: сидим вечером, после пар, едим и болтаем, а потом все на своих станциях выходят, я последний остаюсь. Домой? Надо бы. Но что, если нет? Свернуть с колеи. Да, хочу свернуть с проложенного маршрута - почему никому не интересно, что там, по пути? Где мы проходим мимо, где нет надобности остановиться. В местах, где нас не ждут. Ведь там жизнь. Я выхожу на Белокаменной - и иду в лес, просто погулять по чаще, укутанной снегом. В тот день я впервые в Лосином острове ночью. Без причины, хочу заглянуть за границы обыденного пути, хочу пожить.

Пластик сухой. Отвожу глаза левее. Очень хочу в туалет. Можно сходить - тут есть кабинки в последнем и первом вагонах. Встать и пойти... Нет. Я не хочу вставать. Я не могу. Мне надо посидеть, отдохнуть. Да, я хочу просто отдохнуть. Поворачиваю голову на табло, что приделано к потолку в проходе. Сколько время? Показывает температуру. Нет - времени сколько? Роняю взор, ищу где-нибудь экран с расчетным временем прибытия поезда на станции - может, там написано. Нет нигде экрана. Тогда снова смотрю на табло. Приходится подождать, пока не покажется строка даты и времени. Вижу - час ночи. Уже час ночи. Двери метро закрылись.

Ласточка разгоняется и вдруг выныривает из города, бежит над самой рекой между металлическими арками. Я устремляю взор за окно, жадно разглядываю облитую отблесками Москву-реку. Вот и островок, и утки стайками дрейфуют рядом с ним. И причал, где только-только был я. Смотрю туда, где соприкасаются смолистая вода и холодный камень - вот же он, я, на самом краешке, маленькая хрупкая фигура. Я, там, далеко внизу, сижу, в страхе прижав к маминому свитеру черный мусорный пакет с чем-то тяжелым внутри, и поднимаю круглые глаза на пролетающую мимо Ласточку - через окно встречаюсь взглядом с самим собой. Мы оба сидим неподвижно, напуганно, и страшно оторвать взор. Все - причал исчезает за рамой окна, меня уже несет далеко прочь. Я оставляю ту маленькую беззащитную фигуру сидеть на краю без меня и сам остаюсь один.

Выдыхаю и сажусь как прежде. Откидной столик. Невзрачный серый пластик. Взгляд скользит вниз и падает под ноги. Устал. Живот как-то согнулся, воздух выходит изо рта еле-еле. Устал. Не о чем думать. Сказать нечего. Растворяюсь в предметах вокруг, пропускаю себя. Скрещиваю руки - левой ладонью цепляюсь за плечо, правую опускаю на бедро. Сглатываю. Дышать - надо только дышать. Вот бы сжаться сейчас, сдавить себя, чтобы больше не мерзнуть, чтобы не бояться. Сил нет. И на уме только старое. Уже натертые мозоли. Ничего там свежего, только вчерашнее. А я думал... Ну и дурак. Ничего не изменится. Как было вчера - так будет завтра. Ты зря здесь сидишь, зря ты не дома. Так пусто, смотреть и дышать пусто.

Обсохли разомкнутые губы. Воды бы.

Все равно. Я со стороны гляжу на себя, и мне как-то все равно. Вот мое широкое лицо: отвратные, налитые чернилами синяки под глазами, кривой нос, челюсть скошенная, глупо выдающиеся губы, родинки и сыпь. Вот моя одежда: свитер, поношенные джинсы, долгожители-вансы. И волосы те же пепельно-русые, и глаза те же неопределенного дымчато-зелено-никакого цвета. Вот все, что я знаю - и все, что я уже видел. Что-то поменялось? Где здесь стало лучше - во взгляде, в изгибе губ, может. Да нет. Все как и было. Ничего не добавилось, ничего не ушло. Это все еще я. Все еще проебываюсь на каждом пункте, теряюсь в трех соснах, не умею нормально рассчитать время, самого простого перед носом не вижу - загоняюсь, и эта тревожность нескончаемая, и паника. Нужно было давно уже остыть, прийти в себя - а ты все трясешься, слабнешь, и ни одного уверенного шага, все зыбко, стоит толкнуть - упадешь. Нет почвы под ногами. Чувство вины тянет, не пускает - в мыслях каша из сомнений, противоречий. Что это за хуйня? Что - вот так ты собрался начать жизнь? Знаю. Вот он, я. Завтра проснусь - и это все еще буду я. Тогда 21:27 зря - я убил зря. Я не оставил себя вчера - я все еще тащу себя за собой. И тот, кто лежит теперь там, у дерева, будто не умирал. Он еще со мной. Он не отделяется от меня. Сейчас я на него похож. Может, всегда был похож - когда, блять, когда я уже стану другим. Нет, не стану. Завтра я проснусь собой. Таким же, как он.

Я не хочу просыпаться. Я не пойду дальше. Хочу остаться вчера. Просто остаться.

Я и он - да, похожи. Нас двоих так просто сломать. Мы постыдно хрупкие, и зачем-то так хотим отдать себя в чужие руки. Мы плачем, когда давят сильнее. Как объяснить, что от такого касания больно? Что неважно остальным, что обычно пропускают мимо, что забывают - зачем мы так погружены в это, зачем все видим и зацикливаемся? Проще бы каждой мелочи оставаться мелочью, незамеченной. К чему это - любое переживание или малейшая трудность, нереализованный план доводит до ужаса, аритмии, выжигает нервы. Раз - подкашивает. Неметь от холодного слова. Биться в припадке от вида крови. Глупо и мерзко - так остро чувствовать, быть таким тонкокожим, что каждый ненароком ранит. Зачем мы такие - кто будет это терпеть? Им сначала интересно, видят, что мы как-то громче смеемся и чище улыбаемся - берут нас, привязывают к своим рукам, сдавливают сильнее - теперь мы и плачем громче, и боимся больше - им уж это невтерпеж. Бросают. Ломается моя тонкая нога. Ломается моя тонкая рука. Я и он - куклы из фарфора. И такие глупые, и такие нелепые.

Я сгибаюсь, опускаю голову. Лоб ложится на ладонь, пальцы сжимают кожу под волосами. Тру о руку глаза и нос. Медленно, протяжно. Поджимаю ноги к себе. Как противна эта слабость. Дрожу от холода. Где я? Пустой вагон. За окнами - промзоны и ночь. Я не знаю. Я в огромном городе один. Не знаю, куда мне, меня просто несет по кругу. Несет и несет - через районы и дороги, где я никого не знаю, где никто меня не увидит. Так много панелек - спят люди, обычные, хорошие люди - много их, в панельках семьи и друзья, им вроде тепло. Завтра они увидят друг друга, обнимутся, они расскажут, что было с ними вчера. А я? Как же я? Кому мне сказать, где я сейчас? Я хочу рассказать. Так хочу, чтобы кто-то слушал, кто-то знал. Никто не знает. А моя мама - она спит дома. Она не знает, где я. Мама, почему ты не знаешь. Через два часа дома - что будет эти два часа? - она не спросит - я не скажу ей ничего. И когда уйду снова, она не спросит, куда. Я один. Я один. Когда пропаду - панельки будут жить, и двое близких на платформе обнимут друг друга. Но не меня. Никто не обнимет меня.

Я опускаю руку и крепко сжимаю себя. Перед глазами встают слезы. Длинные ресницы цепляют их, и передо мной движется пелена. Мокро моргать. Я молчу. Я сдавливаю плач в горле, наружу вырывается только низкий, еле слышный стон. Рот искривлен так жалко. Все лицо напряжено. А в горле такая сжимающая боль. Смотрю под ноги. Губы сжимаются. Слезы стоят в глазах. Пожалуйста. Кто-нибудь. Пусть кто-нибудь услышит. Сейчас. Пожалуйста... Подойди. Подойди и спроси, что не так. Сядь рядом. Я хочу рассказать. Я хочу тебя обнять. Я так хочу тебя обнять. Пожалуйста. Я так хочу тебя обнять. У меня никого нет. Хоть кто-нибудь... Пожалуйста. Я хочу, чтобы... я... пожалуйста...

Вот - слезы полились по щекам. Влага в правой ноздре. Я не двигаюсь. Перестаю стонать и расслабляю рот. Как ты жалок. Посмотри на себя - как ты жалок. Ты просто убожество. Меня от тебя тошнит. Что ты делаешь? Ждешь, что тебя пожалеют? Как же ты жалок. Капли из носа зависают над верхней губой. Я достаю платочек и вытираю их, вытираю слезы. У меня снова спокойное, равнодушное лицо. Я снова смотрю под ноги. Бессильно зеваю.

В коридоре никто не появился, никто не услышал меня. Вагон пуст.

Нет, я не хочу домой. И завтра - я не хочу. Я не хочу больше видеть ничего старого, мне не нужен тот же день, что и всегда. Я хочу потеряться в лесу. Я хочу уйти глубоко, в то спрятанное место в чаще, очень далеко ото всех. Просто лечь на мхе в кустах и уснуть. Я хочу обратно. Мне нужно обратно.

Краем глаза кошусь за окно. Не запоминаю, что проносится там - оно быстро тает, смешивается. Опухшие веки совсем тяжелые. Зеваю. Трудно удержаться за мысль. Да, я вернусь туда - сейчас. Вернусь на Белокаменную. Я не хочу... Я только... Да, но сначала я только...

Провалы. Устал - так устал. Отключаюсь. Я чувствую, как погружаюсь уровень за уровнем вниз - потом выныриваю, снова вижу и слышу. Секунда - новое погружение. Слепну и глохну. Не спи. Обратно, обратно - выныриваю. И опять. Нет, я не могу... Я не могу, да и зачем... Не за что держаться - сдаюсь.

Так сладко трястись в поезде. Еду к бабушке. Где мы сейчас проезжаем - да кто знает, поля какие-то, подсолнухи тут. Россия. Кажется, я здесь уже был. Воронеж скоро - выйдем купить пирожков. Как потряхивает. Стук такой. Усыпляет. Сижу в кресле - а подсолнухи на солнце раскрылись. Скоро к бабушке.

Тук-тук, тук-тук - катимся - тук-тук, тук-тук - катимся...

Кузьмичи как-то по-новому узнал за месяц самоизоляции. Вечерами тут гуляю, скрываюсь от патрулей, и все новым предстает. Девятиэтажки и пятиэтажки, такие родные, живые - за окошками, где свет, и любовь, и слезы, и суп кто-то варит, и масштабные планы строятся наперед. По асфальту, вдоль заборов и гаражей, заворачивая в самые темные уголки, где тропки под окнами, в тишине вечера. Безлюдно. Томительно. Поддувает ветер, трясет голые черные ветки. А я хожу дорожками, что знал с детства, из двора во двор, ищу людей, ищу свои воспоминания. Здесь везде я. Чья-то школа, обнесенная забором, приоткрытая калитка, лучи фонарей, плотные и видимые в промозглой туманной взвеси, площадка для выгула собак, черная тропа между кустами, какое-то административное здание, шум федора полетаева, густой запах земли и жилого района - все мое. И так пусто. Никого на улочках, кроме меня - а кто меня видит? Хожу как тень, и нет меня здесь. Нет моего района таким, какой он на самом деле, ни в одном чужом взгляде, кроме моего.

Люди. Вот - передо мной две девочки, идут спиной ко мне, в куртках, громко болтают, смеются. Видят друг друга, а район вокруг не видят, и даже не понимают, что прямо сейчас он рождается, формируется для них таким, каким они запомнят его на долгие годы жизни - родным. Я с улыбкой следую за ними, почти бесшумно, и мы вместе выходим под свет фонаря. Вдруг они обе на меня оборачивается. Я открыто улыбаюсь им. А их лица перекошены страхом. Визг - они бегут. Бегут от меня. По телу проходит оцепенение.

Визг. Девчачий визг. Раздираю веки, дергаюсь - откидной столик, мягкое синее кресло, под боком рюкзак. Тяжелая опухшая голова, шея еле двигается. Поезд стоит. Визг - где? Взором заспанных глаз ныряю за окно с другой стороны вагона. На платформе парень и девушка, он ее ущипнуть пытается, она со смехом отбегает. Просто резвятся. Я чувствую, как кровь приливает к затекшей ноге, теплая жизнь постепенно овладевает телом. Нет, нет, я не спал. Я не засыпал - я только дремал, а в поезде оставался краешек сознания, я не давал себе провалиться и даже сквозь дрему слышал, какие станции мы пробегаем, описываю дугу вкруг Москвы. Надо собрать мир по кусочкам обратно. Мы все стоим. Где мы? Шарю глазами по ночному району за окном под боком. Отблески оживленного движением проспекта, громадные светящие на стенах ТЦ вывески: Эльдорадо, Ашан, Город - эй, это же рязанка - это Нижегородская, моя! Меня будто толкает, я выпрямляюсь в кресле и смотрю в сторону двери. Сквозняк тянет оттуда холодок - Ласточка стоит на Нижегородской и ждет. Чего ждет? Меня? Да, это же моя - надо выйти сейчас, и домой. Пора домой. Сижу. Пялюсь туда, где открыта дверь. Не вижу ее. Сижу неподвижно. Ну. Ну. Чего сидишь? Надо уже выходить. Прямо сейчас ты должен делать шаг. Давай. Писк - двери схлопываются, отрезают от меня платформу. Я не пошевелился. Застыл с прямой спиной. Почему. Глаза перевожу на окно. Ласточка трогается, набирает скорость, летит себе дальше. Рязанка и Город пропадают. Тишина. Неподвижная пауза. Я зажимаюсь в кресле. Почему я не вышел. Почему я остался.

Ну да... Да, кажется, помню - как-то это смазалось. Я хотел не домой, я хотел обратно. Какая-то безумная мысль меня охватила. Что я творю. Я ведь не смогу зайти потом из леса на станцию, придется там до пяти утра ходить, пока не откроют МЦК. Так странно. Непривычно. Все привычное разбивается. Ладно. Ладно, пусть так. Я успею подумать. Я успею побыть один. А мама... вдруг мама проснется? Позвонит - а что мне говорить? Почему я не вышел на Нижегородской. Скажу, у подруги остался ночевать... Скажу, у Таи. Нет, мама, надеюсь, ты не проснешься до утра. Тебе не надо знать. Я просто не могу теперь домой - я хочу побыть один, там. И все же какая безумная мысль.

Что я делаю вообще. Вроде узнаю себя, но делаю какие-то чужие поступки - как это назвать. Безумие или идиотизм. Обреченность. Ну да. Я уже проехал свою станцию, а хотел бы - я бы вышел. Я бы шагал сейчас вдоль рязанки домой, напевая какие-то затертые до дыр, родные песни. Постепенно забывал бы, что было вчера, и завтра бы проснулся заново. Увидел бы заплатку солнечного луча на своей руке. Улыбнулся. Я бы смог - если бы это был не я. Мой переломный момент, определяющий момент - который я пропустил. Я остался сидеть в кресле, дал поезду унести меня дальше по кольцу, снова по кольцу, а мог выйти. Кто-то, кто сильнее, кто лучше меня, вышел и теперь шагает домой, чтобы поспать. А я сижу здесь. Я сижу в Ласточке и еду куда-то.

Значит... значит, обратно.

Зевок. Как-то людей поднабралось. Вижу, что кто-то сидит в кресле передо мной - и впереди над другим рядом еще пара макушек покачивается. А что им не спится во втором часу ночи? Куда они едут так поздно? Не понимаю, но и разбираться не тянет. Голова ужасно ноет и гудит. Вот стоит только прикрыть глаза на пятнадцать минут - и уже умираю. Не годится это. Так сколько там времени, говоришь?

Я выуживаю из кармана телефон и давлю на кнопку включения. Никакой реакции. Давлю снова. И снова. Супер - разрядился. Не, ну ожидаемо. Черт, а как мне мама тогда дозвонится... черт. Пауэрбанк я с собой не взял. Поднимаю глаза на табло в проходе. Показывает температуру - плюс восемнадцать. Ну, я подожду. Давай. Ну давай уже время показывай.

Хотя... нет. Я отворачиваюсь прежде, чем информация на табло успевает смениться. Нет. Я убил в 21:27. А сейчас где-то пятнадцать минут второго, хватит этого. Что волноваться зря? Постоянно зырить на время - это только трястись и себя накручивать. Не надо. Ты уже везде опоздал - теперь никуда спешить не надо. Езжай себе спокойно на Белокаменную и смотри за окошко. Зевок. Не надо тебе знать, сколько времени.

Катимся и катимся по Москве вперед, громадным железным кругом. Вспоминаю, как недавно тут же катался просто так, без цели, часа два, а потом на незнакомой станции вышел - на Зорге - и вот искренне совсем гулять пошел. Какое-то намеренное будто стремление потеряться. Так велик соблазн просто выйти наугад и уйти, куда идется, в неизвестность, а там забыть родные места и себя, а там вычистить из себя все. Все потерять, все заменить новыми картинами. Представить, что мир поменялся, и ты с ним - и вот уже лучше, и старое уже забыто. Ну, или что-то вроде.

Станцию за станцией пропускаем, очередная платформа еще и еще приближает к Лосиному острову. Чем я ближе, тем больше скручивает изнутри. Я уже отвернулся от окна и уткнулся лицом в свои руки. Сижу. Жду - пропускаю, проматываю... Отрываю глаза и нос от мягких рукавов свитера. Какие узоры. Треугольники - полоска - квадратики - ромбики - квадратики - полоска - треугольники. А что под рукой? Рюкзак. Старый мой рюкзак - сколько лет уже ношусь с ним? В каком классе мне его купили? Классе в шестом, в седьмом? А-а, помню, мы купили его при выезде из Сан-Марино, у подножия горы. Не, ну это, конечно, пафосно. Итальянское качество - вот он и держится столько лет. Такой до нелепого цветастый. Он будто был сшит из маленьких лоскутков голубого, синего, розового и желтого цветов. Одна лямка розовая с фиолетовой ленточкой, другая - фиолетовая с розовой. Помню, как я только начал его носить, пришел в школу. Все вдруг нападают: ой, у тебя рюкзак розовый? Ты что, девочка? А неважно, что там еще четыре цвета, и вообще он весь классный? Что за наезды - розовый, значит, девочка. Ну да. Тогда у меня яиц нет еще, чтобы ответить как есть: ну да, я люблю розовый, крутой цвет, как и другие цвета, а ты какой любишь? Я вместо этого, покраснев, отвечаю: ну, это малиновый, а не розовый... Ну, дети и есть дети. Только теперь этот рюкзак на моих плечах смотрится, как будто я его за младшего братика ношу. Давно сменить бы его пора - но такая ностальгия...

А я его оставлю тут. Да, я его оставлю. Не буду забирать. Там сейчас внутри только синие дешманские кеды, в которые я переобувался, и шапка, которую я не люблю особо. Мне это не нужно. Просто - я собирался спрятать эти вещи, когда вернусь домой. Что куда - что на мусорку, что закопать. Чтобы никаких напоминаний не осталось. Но вот - я оставляю рюкзак здесь. После Белокаменной поезд едет сразу в депо. Там рюкзак найдут, отложат в камеру хранения забытых вещей - и все. И там он затеряется навсегда, никто никогда не сможет найти там этот забавный цветастый рюкзак из Сан-Марино. Да. Это самое надежное место, где можно его спрятать.

Мне... меня вдруг колит. Мы с ним правда много пережили - мы прошли всю школу и столько поездок классных, столько походов. Брал его на уроки, в другие страны, в Сочи, в лагеря, а потом взял в засаду. Он видел много вместе со мной - он больше всех обо мне знает. Теперь нужно просто оставить его здесь и уйти. Да... нужно просто оставить и уйти.

Я напоследок прижимаю рюкзак к себе и слабым, усталым взором провожаю дома и проспекты за окном. Остановка. Я слышу женский голос - Бульвар Рокоссовского. Уже. Моя следующая. Вот-вот - и снова те же места. Ласточка отлипает от голой платформы, мчит, по равнине города проплывают последние дома - через минуту пути обступают ряды деревьев. И они все темнее, все гуще. Не вижу ничего, кроме опор металлических арок с прожекторами и соседних путей. Лосиный остров. Перекрещиваю ноги, трясу стопой. Внизу живота нестерпимо крутит. Терплю из последних сил. Гудит голова. Бульвар Рокоссовского, бульвар Рокоссовского... Замедляемся. Передергивает. Застываю неподвижно, взор вцепился в оконное стекло и не отпускает. Знакомый гул: понижение тона, внезапный скачок и затухание.

Станция Белокаменная. Платформа слева.

Все. Я привстаю в кресле, держу промерзшие пальцы на ткани рюкзака. Я до последнего не отрываю ладонь от розовых и желтых заплаток. Пора. Теперь не чувствую его. Не смотрю на него. Забываю его за спиной. Сколько время? Нет, неважно, это неважно. Подхожу к двери и жду, когда она откроется. Жду. Стою, сцепив руки, без мыслей, без страха. Вес перетекает в самое основание ног. Я готов. Писк - двери открываются: там ночной озноб и белый электрический свет.

Я вернулся.

На платформе пусто. Из вагона вышел только я. Ласточка продолжает плавный путь, а я стою и без цели пялюсь в автомат вкусвилла. Потом разворачиваюсь на месте - я вижу лес. Черный, рваный по верху монолит. Я оставил его пару часов назад, теперь он снова во взгляде. Перед ним вестибюль и ряд шарообразных фонарей, что светят то белым, то оранжевым. Все возвращается вихрем: снова звучит, снова живет. Мурашки по коже. В моих глазах сейчас, должно быть, какой-нибудь нездоровый блеск. Мое волнение придает сил, подстегивает. Надо идти. Нельзя стоять на месте. Я озираюсь и ищу, где тут спуститься вниз.

Я уже на лестнице. Спускаюсь рывками, спрашиваю себя: что обо мне там подумают эти трое? Уехал два часа назад с рюкзаком, вернулся с пустыми руками - и идет в лес. Запомнят меня. Посмотрят подозрительно. Заметят. Нет. Их это не должно волновать. Пусть думают, что хотят, это их дело, не мое. Я просто сую руки в карманы джинсов и волоку взор по ступеням. Как только спускаюсь, не глядя иду на турникет, прохожу его насквозь и быстро сворачиваю. Не вижу, смотрит ли кто на меня и с каким лицом - мне все равно. Я иду своим путем. Да, вот так.

Я в переходе. Какие-то жилки пульсируют в теле очень сильно, и тянет мышцы, и отчего-то хочется бежать вперед без остановок, побыстрее бы только залечь в ночи. Почти что запыхался. Тихо, тихо. Не думай о нем. Ни о чем вообще не думай. Смотри вокруг: низкий потолок, два ряда лампочек, горшок с искусственным деревом, желтый знак с падающим человечком. Из динамиков доносится объявление: после одиннадцати часов нет движения на участке Некрасовской линии от Нижегородской до Лефортова. Потом снова тихо. Сворачиваю по указателю Национальный парк и вступаю на лестницу. Каждая ступенька дается с трудом: просто не понимаю уже, как поднимать ноги. Ничего. Давай. Еще одна. Вот так. Наверху становлюсь перед тремя закрытыми дверьми, чтобы отдышаться. Стою, кажется, минуту. Кружится перед глазами, заволакивает какими-то пятнами. Сейчас подышишь свежим воздухом, и все пройдет. Наваливаюсь на дальнюю дверь вестибюля и распахиваю ее наружу - она так и остается открытой. Встаю под теплым светом шарообразных фонарей. Затем - на земляную площадку и прямо в ночь.

Я ужасно хочу в туалет. Я не выдержу. Я просто не выдержу. Прямо сейчас надо в лес.

Пока спешу обойти разбросанные по земле бетонные обломки заброшек и удаляюсь от света, достаю телефон. Попробую все же реанимировать - мне нужен фонарик, не в сплошной темени же бродить. А еще вдруг мама позвонит. Жму на кнопку включения и долго не отпускаю. Он мне показывает значок разряженной батарейки. Да знаю я, какая у тебя там разряженная батарейка, наверняка снова дуришь. Жму еще раз. Нет, не хочет включаться, гад. Ладно, мы еще не закончили.

Тут начинается грязевое месиво, изъезженное трактором - раньше была дорога. Мне бы найти тайную тропку в кустах, обойти как-то, но не могу терпеть ни минутой больше. Мне наплевать, как запачкаю толстую подошву, она давно не белая - встаю на затверделую полоску грязи и ступаю по ней, продавливая, как глину - так перебираюсь к знакомым местам, где уже сухо и твердо. Ничего еще не видя и не слыша, сбегаю с дороги и теряюсь в деревьях. Ох... какое облегчение. Через полминуты я уже возвращаюсь из лесу, обтираю кеды о траву.

Вроде чуть потеплело даже. Я тру ладони и зажимаю под мышками, чтобы погреть. Промозглая такая ночь - и не видно ничего. Надо живее по дорожке вперед, туда, куда знаю. Миную знакомые знаки, из которых складывается фраза СОБЛЮДАЙТЕ ЧИСТОТУ ОГНЯ, и столб, обклеенный всякими объявлениями. Наверху на нем два указателя разнонаправленные, налево и направо Абрамцевская просека - не заблудишься. Слышу, что со станции отбывает Ласточка к Ростокино - от звука дрожь. Он подгоняет, торопит и сам себя будто давит. Шагаю дальше, не различаю вообще, что там под ногами. Чуть не падаю. Что ж такое - снова достаю и стараюсь включить телефон. О, ну наконец-то, начал грузиться. Давай, махонький, включайся. Правда, ему еще минут десять на загрузку... Ладно, значит, буду привыкать к темноте.

Тихо. Ни поезда, ни ночного зверя. Только я. Стало не по себе торопиться, будто привлекаю к себе чье-то внимание, поэтому сбавляю ход, плетусь теперь слабо. Узнаю дорогу, которая так долго тянулась в последний раз. Четче вырисовываются вокруг меня крепкие недвижимые стволы берез и всяких других деревьев, вижу, что земля влажная и местами поблескивает. Кеды то и дело наступают на листья, мнут их, и мои шаги такие пугающе громкие - боюсь за ними не услышать чужих шагов. Иди медленнее и тише. Вот Ласточка - хорошо, она приглушает, я теряюсь в ее сдавленном вое. Так близко от того места. Я был на другом конце Москвы, и вот вернулся в чащу. Зачем. Какая глупость. И все же - я иду. Совсем неторопливо, будто прогуливаясь, на деле же хочу прямо сейчас побежать, скрыться на узкой тропке - еле удерживаю себя от падения. Гудят ноги. Нет сил продолжать, а я продолжаю. Мне надо спрятаться. Мне надо потеряться. Увидеть все еще один раз. Зачем? Зачем мне это? Я вязну в собственных мутных, растекающихся мыслях. Только бы снова увидеть то место и уйти в лес. Сесть там, у дерева. Замолчать. Больше никуда не идти. Сидеть там, где никто не найдет, тихо, пока не наступит утро. Или... остаться в ночи. Да. Я не выйду. Ведь можно никогда, никогда не выходить, чтобы не наступало утро. Какая глупость. Это нездорово, ты знаешь? Зачем тебе это?

А может, у меня нет выбора. Я не могу не идти здесь сейчас, не могу не плестись этой дорогой - иначе никак. Не могло быть по-другому. Что за странное, знакомое чувство... Я из-за него вернулся? Просто я должен был. Да. Встряхиваюсь. У меня так горят и щиплются щеки - что со мной? Наверно, жар, замерз. Я не понимаю, что я делаю.

С Ростокино бежит поезд, а я ему навстречу, не останавливаюсь, вместе с дорогой по дуге заворачиваю налево. Еще ближе. Притаились, я и Ласточка. Минута тишины - снова слышу, Ласточка уползает далеко назад, к Рокоссовского. Я перешагиваю с земляной дороги на кое-как асфальтированную. Шаги уже как-то приглушены - так мне спокойнее. Так мой слух острее. Уклон вправо. Отсюда отходит тропинка к воротам какой-то затопленной в темноте заброшки. Никогда туда не ходил, да и не тянет - вдруг не совсем она и заброшена?

По правую руку плотно к дороге примыкает ряд высоких густых кустов, что чуть ли не обтирают мне плечо, с левой стороны - бетонный забор. Он покосившийся, где-то разбитый нещадно, тоже оброс немного лесной жизнью, и кое-где в разных граффити непонятных. Не разгляжу вообще ничего. Все какие-то закорючки смазанные. Нет, вот один рисунок выделяется отчетливо: что-то, напоминающее мне индейский тотемный столб, желтый с красным и черным, только вместо морды зверя там маска какая-то, белая, а поверх пятно черное, крест на лбу и два выпуклых глаза - по сторонам от маски не то крылья желто-черные, не то еще что-то. Сложный, неясный рисунок, и отчего-то таинственный, будто заключено в нем что-то, чего не могу осознать.

Забор и кусты. Дорога вперед. С каждым шагом холодает - чувствую, как изо рта рвется пар. Под ногами среди асфальта теперь хлюпает размокшая грязь. Я замедляюсь, стараюсь обойти лужу, но грязь тут везде. Черт, перепачкался наверняка. По сухому тут нужно, по краю как-то...

Хруст. Вздергиваю голову. Стою неподвижно. Гляжу сквозь кусты в густую темень леса. Только что слышал там хруст. Точно - как будто шаг. Один только шаг и все. Зачем я сюда вернулся. Зачем. Почему я не вышел на Нижегородской. Что я тут забыл.

После хруста больше ничего. Ни шороха, ни вдоха. Я медленно, ступая еле-еле, иду дальше. Предательски звучат шлепки моих шагов. Нет, тише, тише. Ступай тише. Не смотри по сторонам - может, он там. Смотри перед собой. Еще чуть-чуть осталось. Да, совсем чуть-чуть. Что я здесь делаю. Зачем я вернулся. Зачем.

За спиной слышу гул Ласточки - долго, нудно прибывает с Рокоссовского. Я уже почти на месте. Забор обрывается, и по левую руку встает та самая просека, густо поросшая кустами, где только пара деревьев мешает обзору на железнодорожные пути. Вижу там металлическую арку, она высится в ярком ореоле прожекторного света. Дорога выровнялась, растянулась цельной полосой. Тут более-менее сухо, хотя асфальт еще и влажный, и слегка поблескивает, но все же шаги мои больше не звучат. Я снова весь - слух. Я узнаю каждую деталь. Вот там где-то тропка, которая уводит в лес, чуть дальше две трещины, где лежал он. Там теперь пусто - чего-то не достает. В самом конце дороги, где-то, где она сворачивает, горит одиноким фонариком белый прожектор над путями.

Место широко раскрыто. Голо. Я выпуклый здесь, выпираю из однообразия леса, и знаю, что меня видно со всех сторон сейчас. Это чувство зудит тревогой. Надо спрятаться. Поскорее уже на тропу - и глубоко, спрятаться. Уже почти все.

Шагаю, шагаю едва ли твердо, не даю себе передышки, не даю опомниться - дальше, немного. Только сначала хочу увидеть еще раз. Нет - мне точно надо увидеть. Но я оттягиваю момент, ненароком, от слабости, ведь я жду его, и сердце мое стучит бешено, а я бездумно распыляю взор в далеком прожекторе. Вспоминаю Машу. Мы же с ней досюда и дошли, тогда, когда психанули и с Китай-города прямо через пол-Москвы в лес помчались. Какое это было безумие - почему она согласилась? Приехали сюда в первом часу ночи, добрались до этого места, сфоткались. Что это было такое? Но мне тепло это вспоминать. Маша - тебя здесь теперь нет и никогда не будет. Ты теперь спишь? Ты спишь, да. Ты дома. Ты знаешь, где я? Нет. Нет, ты не знаешь. Если бы только ты знала.

Шаг за шагом - дальше. Пережато, скручено, онемели руки, зубы дрожат, на вдохе - сильнее. Что с тобой, разожми кулаки. Успокойся. Все кончилось. Ничего не осталось. Откуда такая дрожь? Тело не поддается, возбужден каждый нерв. Меня многократно передергивает. Волосы на руках встают дыбом, белесый свитер не спасает от холода. Сдавливаю судороги. Шмыгаю замерзшим носом. Зачем я вернулся. Что я тут делаю. Я не понимаю. Я совсем не знаю ничего, почему я тут, а не дома.

Рассыпаюсь, облитый смутным сиянием прожектора. Иду на автомате, последние свои шаги - я знаю, я скоро упаду. Но пока я могу, я шагаю, и это секунды бессмысленного стремления. Меня зовет - меня несет - я поддаюсь. Слепо прохожу мимо своей засады, даже не хочу коситься по сторонам - я весь в прожекторе. Я не хочу видеть эти яркие белые березовые стволы, полную семян кормушку на ветке завалившегося дерева. Я ничего не хочу видеть. В чаще ни звука. Место раскрыто. Место голо. Я один. Точно один. Никто не видит. Теперь меня нет. Еще чуть-чуть - я спрячусь. Я упаду.

Что там? Нет - нет, кажется, ничего. Точно один. Точно? Наверно, никто не видит, тогда меня нет - но если видит... Почему-то я будто есть. Чувствую, что я есть. Ерунда. Прекрати. Иди. Ты один.

Я мучаюсь. От сжимающей пустоты, от тугого напряжения. Тело ноет - и ноет Ласточка, стонет своим гудящим голосом, когда отходит от станции к Ростокино. Еще пара шагов до двух параллельных трещин в асфальте. Что. Что это? Другой шум - второй поезд. Какой-то товарняк, гремящий, приближается стремительно с противоположной стороны и приковывает к себе мое внимание. Снова товарняк. Чем-то похоже. Часто тут товарняки ездят-то. Нет, отвернись, смотри вниз. Вот, смотри, ты пришел. Вот место, где он лежал. Вспомни его тут - не могу, не получается вспомнить - вот место, где был труп - нет, я слышу только поезда, возвращаюсь обратно. Нарастает шум Ласточки, гул становится выше, ее свет пробивается между березами и брезжит на асфальт - товарняк лязгает рельсами - нет, брось просто еще один поезд. Вот. Я стою прямо над двумя трещинами, между ними темное пятно другой породы, маленький желтый листик. Я помню детали. Гляжу на асфальт, на землю - я хорошо убрался: не вижу ни обрывка салфетки, ни следа крови... Нет, я не могу - что такое - что-то мешает мне думать, не дает покоя - эти поезда, чушь какая-то - асфальта уже не вижу, стою на месте, не шевелюсь - не чувствую пальцев - врос в землю - сколько времени? Я еле двигаю рукой, она не слушается меня. За моей спиной никого. Там никого. А пустые стеклянные глаза пялятся вперед, на одинокий прожектор - я таю - поезда проносятся рядом - громко - вижу скачущие по асфальту отблески окон - шум заглушает мысли, я не слышу себя, не нахожу себя - дрожащая рука вытягивает из кармана телефон - должен был включиться - я поднимаю телефон, корпус дрожит, он холодный, я жму кнопку. Сколько. Мне только... сколько... Экран загорается, обливает лицо блеклым светом. 21:27. Что. Как это. 21:27. Пустые глаза. Не понимаю. Наверно, настройки как-то... и... А за моей спиной. Нет, за моей спиной - я знаю точно - за моей спиной -

Тишина. Бескрайняя оглушенная тишина. Я оборачиваюсь. И я вижу его. А он смотрит в мои глаза. Он весь в моих глазах, в твоих глазах. Это твоя последняя секунда.

Август - декабрь 2020 г.