Библиотека Хаоса

Мортиша вошла не как друг, а как специалист по катастрофам. В её руках был поднос с пузырьками, бинтами и инструментами, сияющими холодной сталью. Её лицо было маской профессиональной отстранённости, но Лилия, к своему удивлению, уловила в глубине её тёмных глаз ту же самую, знакомую теперь тень — не шока, а сосредоточенной, кипящей ярости.

— Не двигайся, — сказала Мортиша, ставя поднос рядом. Её голос был ровным, хирургическим. — Сначала ты. Потом он. Открывай.

Она принялась снимать старые бинты с Лилии, её движения были быстрыми, точными, без лишнего давления. Лилия закусила губу, стараясь не вскрикнуть, когда присохшая марля отрывалась от трещин на коже. Айзек стоял у стены, скрестив руки, наблюдая. Его присутствие было не надзором, а… включённостью.

— Поверхностные разрывы эпидермиса и верхнего слоя дермы, — бормотала Мортиша, нанося новую, прохладную мазь с запахом алоэ и чего-то горького. — Как будто тебя надули изнутри, а потом сдули. Никаких глубоких повреждений мышц или костей. С биологической точки зрения — это невозможно. Твоё тело должно было разорваться на части. Оно… пересобралось. — Она взглянула на Лилию поверх банок. — Что ты чувствовала?

— Я… не чувствовала боли, — прошептала Лилия. — Только… силу. Всевластие. И ясность. Чистую, ужасную ясность цели.

Мортиша кивнула, как будто это был ожидаемый ответ, и продолжила бинтовать.
— Инстинкт выживания в его абсолютном, мифологическом проявлении. Не «бей или беги», а «стань самой смертью». Интересно. — Она закончила с одной рукой и перешла к другой. — Ты его убила. Тварь в тебе. Она убила его.

Это было сказано не как обвинение, а как вывод из вскрытия. Лилия почувствовала, как по спине пробежал холодок. Мортиша знала. И принимала этот факт как неизбежность.
— Я не хотела… я не могла контролировать…
— Конечно, не могла, — отрезала Мортиша. — Это было бы похоже на попытку сдержать ураган силой мысли. Вопрос не в том, что произошло. Вопрос в том, что теперь. — Она закончила с бинтами и отступила на шаг, оценивая свою работу. — Физически ты восстановишься за пару дней. Психически… — её взгляд скользнул к Айзеку, потом вернулся к Лиллии. — У тебя есть якорь. Держись за него.

Потом она резко повернулась к Айзеку.
— Твой черёд, Найт. Снимай рубашку.

Айзек, казалось, хотел возразить, но один взгляд Мортиши заставил его подчиниться. Он расстегнул остатки грязной рубашки и стянул её через голову, стиснув зубы от боли.

Лилия ахнула. Его торс был бледным и худым, но не таким хрупким, как она ожидала. И на нём цвели зловещие синяки — тёмно-багровые на рёбрах, жёлто-зелёные на плече, где его, должно быть, ударили или бросили о землю. Шрам на виске казался мелкой деталью на фоне этой карты насилия.
— Ушиблены три ребра, вероятно, трещина, — констатировала Мортиша, её пальцы уверенно прощупывали его бок, заставляя его вздрагивать. — Вывих плеча, вправленный кем-то с варварской эффективностью (скорее всего, им самим). Множественные ссадины, ушибы. — Она обильно смазала его мазью и начала туго бинтовать грудную клетку. — Ты должен был лежать, а не таскать полумёртвых девушек и прятать трупы.

— Была необходимость, — сквозь зубы процедил Айзек.
— Необходимость — это не приглашение к самоуничтожению, — парировала она, завязывая бинт с такой силой, что он крякнул. — Теперь вы оба — мои пациенты. Вы не выходите отсюда, не едите ничего, что не принесу я, и спите. Понимаете?

Они молча кивнули — Лилия, потому что не имела сил спорить, Айзек — потому что признал логику.

Мортиша собрала свои инструменты, её работа была закончена. На пороге она обернулась. Маска спала на мгновение, и в её взгляде вспыхнула та самая огненная, преданная ярость.
— Если кто-то придёт с вопросами… вы ничего не знаете. Вы были здесь. Всё время. Гомес обеспечит алиби в стиле фарсового театра, но оно сработает. — Она посмотрела на Лилию. — Ты выжила. Он выжил. Это единственное, что имеет значение сейчас. Всё остальное… разберёмся.

Она вышла, плотно закрыв за собой дверь. Тишина, наполненная запахом лекарств и боли, снова опустилась на комнату.

Айзек осторожно натянул на себя чистую простую рубашку, лежавшую на стуле, и снова сел на край койки, спиной к ней, уставившись в стену. Его спина под тканью была напряжена.

— Она права, — тихо сказала Лилия. — Ты чуть не погиб. Из-за меня.
— Не из-за тебя, — тут же, резко ответил он, не оборачиваясь. — Из-за него. Из-за его выбора. — Он помолчал. — И моего. Я вернулся… неосторожно. Думал только о том, чтобы добраться сюда быстрее.

Он повернул голову, и его профиль в полумраке был резким, как гравюра.
— Я слышал шепотки, ещё в пути. Что он интересуется тобой. Что он здесь. Я… просчитался. Дал эмоциям приоритет над логикой.

В его голосе звучала не злость на себя, а холодный, аналитический упрёк. Как к сбойному механизму.
— Ты беспокоился, — сказала Лилия.
— Беспокойство — неэффективная эмоция. Она привела к ошибке. Ошибка привела к ситуации, где ты… — он запнулся, не в силах подобрать слова для того, что произошло. — Где тебе пришлось это сделать.

Теперь он повернулся к ней полностью. Его лицо было бледным от боли и усталости, но взгляд горел.
— Я не жалею, что ты это сделала, — сказал он чётко, отчеканивая каждое слово. — Он был угрозой. Ты её устранила. Я жалею, что для этого тебе пришлось… стать этим. Пережить это.

Он говорил не о морали, не об ужасе. Он говорил о цене, которую она заплатила. И в этом была такая форма заботы, которая была понятна только им двоим — заботы о целостности системы, которой теперь угрожала внутренняя травма.

Лилия протянула руку, ту самую, что он держал во сне. Не чтобы коснуться его. Просто положила свою забинтованную ладонь рядом с его рукой на краю койки.

— Спасибо, — прошептала она. — Что принёс меня сюда. Что… не испугался.

Айзек посмотрел на её руку, потом медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, накрыл её своей. Не сжимая. Просто накрыл. Его ладонь была шершавой, тёплой и невероятно реальной.
— Страх — тоже неэффективен, — сказал он, и в уголке его рта дрогнуло что-то, отдалённо напоминающее попытку улыбки. — У меня нет на него ресурсов. Есть только… необходимость разобраться. И обеспечить безопасность.

Он говорил о протоколах. О новой реальности. Но его рука, лежащая поверх её, говорила о другом. О том самом якоре, про который говорила Мортиша.

За окном башни сгущались сумерки. В лаборатории тикали часы. Они оба были изломанны, напуганы, связаны страшной тайной. Но они были вместе. И в этой тихой комнате, полной боли и невысказанного ужаса, это «вместе» было сильнее всего на свете.